Тень против света.

--- Пространство вокруг утратило чёткие очертания. Всё кружилось, расплывалось, исчезало и вновь появлялось. Я падала. Казалось, бесконечно долго, но в то же время — очень быстро. В голове пустота: ни мыслей, ни паники, ничего. Лишь мгновения спустя, (а может, это было ещё до того, как я сорвалась в эту бездну)? до меня донеслись голоса. Чужие, злые, неприятные. Я не помнила слов, но мне было больно, обидно. Сознание затапливал шум. Он был настолько оглушительным, что я не знала, может так и звучит абсолютная тишина? Я продолжала падать, теряя счёт времени. Почему? Куда? Ответов не было. Была лишь чья-то рука, крепко сжимающая мою ладонь. Я пыталась оглядеться, но вокруг по-прежнему проносились лишь размытые пятна пейзажа, которые никак не желали собираться в единую картину. Вокруг не было никого — я была одна, — но чужие пальцы держали меня. Так сильно, отчаянно и бережно, словно тот, невидимый, боялся, что если отпустит, то потеряет навсегда. Я попыталась заставить себя вглядеться в это нечто, осознать, где нахожусь, но вместо ответов перед глазами поплыла плотная серая пелена. Свет померк, темнота окончательно затопила сознание, и в следующий миг всё резко оборвалось. Наступила тишина. --- Резкий, судорожный вздох. Нахлынувшее обилие запахов было настолько агрессивным, что я тут же зашлась сухим кашлем. Спирт, хлорка, сладость и какая-то горечь — казалось, я разом ощутила все существующие в мире ароматы. Голова пошла кругом. Лишь когда эта удушливая волна немного притупилась, мне удалось сделать первый полноценный вдох, не сорвавшись в новый приступ кашля. Попытка открыть глаза провалилась — веки словно склеили. Пришлось приложить колоссальное усилие воли, чтобы наконец разлепить хотя бы левый глаз. Безжалостный белый свет тут же хлестнул по зрачку. Ослепленная, я застонала, зажмурилась и отвернулась набок, утыкаясь лицом в подушку. Пальцы, слабые и непослушные, поползли к лицу, тря глаза в попытке согнать слезы. Только с третьей попытки мне удалось победить эту слепоту. Перевернувшись на спину, я уставилась в белый потолок, где одинокая лампочка никак не хотела перестать двоится. Вскоре вслед за зрением вернулся и слух. Окружающая тишина треснула. Теперь я слышала всё — так отчётливо и громко, что внутри похолодело от противоестественности этого шума. Где-то в углу монотонно жужжал и пиликал какой-то прибор. За тонкой стеной раздавались шаги и приглушенные разговоры. А слева, из приоткрытого окна, в палату врывался свист ветра, донося с улицы обрывки птичьих трелей и детский смех. Я морщилась от этой лавины звуков, но продолжала вслушиваться. Спустя пару мгновений слух наконец адаптировался, навязчивый грохот поутих, и я через силу повернула голову к окну. Его проём закрывала легкая, невесомая занавеска. Ветерок лениво колыхал полупрозрачный тюль, принося с улицы живительный аромат цветов и свежескошенной травы. Я вдохнула глубже. Этот чистый, одухотворяющий запах на миг перебил едкую стерильность комнаты. …Стерильность? Слово обожгло мысли, мгновенно вырывая меня из оцепенения. Я резко, до хруста в шее, повернула голову в противоположную сторону. Взгляд наткнулся на унылую белую стену. На соседнюю пустующую кровать, аккуратно застеленную серым одеялом. Шкаф. Тумба. И те самые жужжащие аппараты, равнодушно подмигивающие мне своими алыми и зелеными огоньками датчиков. Обычная больничная палата… Но… что я здесь делаю? И следом новый вопрос, от которого всё внутри заледенело: кто я? Грудную клетку сдавил внезапный, болезненный спазм. Горло перехватило; растерянность, перерастающая в ужас, застряла немым криком. В отчаянной попытке спастись, надеясь, что движение вернёт рассудку ясность, я рывком села в постели. Но вместо облегчения меня наотмашь накрыло новой волной судорог. В ту же секунду тысячи гвоздей разом вонзились в череп. Всё тело прошили невиданные иглы — они вошли глубоко, до самых костей, на мгновение выскользнули и тут же с новой силой вгрызлись снова. Вскрикнув, я рухнула обратно на подушки, задыхаясь. Лёгкие горели, каждый вдох был мучительнее другого, а паника лишь туже затягивала удавку на шее. И посреди этого хаоса внезапно раздался голос. — Ну что же вы так вскакиваете? — слова прозвучали негромко. Я через силу повернула голову на звук. У дверей стоял мужчина в белом халате — врач. Он подошел к кровати и мягко, успокаивающе положил ладонь мне на макушку. — Дышите медленнее… спокойнее… — заговорил он размеренно, гипнотизируя своим тоном. — Ещё глубже. Вот так. Хорошо. Мужчина терпеливо дожидался, пока я сделаю очередной вдох и выдох, и лишь затем повторял команду. Этот мягкий, но властный контроль помог: мне наконец удалось протолкнуть воздух в лёгкие. Пожар внутри начал затихать, а рваное дыхание — выравниваться. Паника отступала неохотно, оставляя после себя холодный пот и осадок бессилия. Убедившись, что приступ миновал, врач аккуратно подвел ладонь под мою спину. Помогая приподняться, он поправил сбившиеся подушки и устроил меня поудобнее, оперев на изголовье кровати. Теперь, когда пелена перед глазами немного рассеялась, я смогла рассмотреть его. Густые тёмные волосы без единого проблеска седины резко контрастировали с лицом, покрытым мелкой, густой сеточкой мимических морщин; на вид ему можно было дать около пятидесяти. Карие глаза смотрели мягко и как-то пронзительно глубоко. Он повернулся к тумбочке и протянул мне стакан. Я выхватила его из рук мужчины дрожащими пальцами, едва не расплескав содержимое, и приникла к прохладному краю. Жадно, крупными глотками я вливала в себя влагу. Один стакан, второй, третий… Лишь после четвертого невыносимое жжение в горле утихло, а ощущение, будто я глотала раскаленный песок, наконец исчезло. — Как вы себя чувствуете? — негромко спросил мужчина, когда я откинулась на подушки и смахнула капли воды с подбородка. Я попыталась ответить, но звук, сорвавшийся с моих губ, показался мне совершенно чужим — надтреснутым, сиплым, незнакомым. — Странно, — выдавила я, прислушиваясь к затихающим отголоскам боли. — Тело ноет… голова… раскалывается. И я… — я запнулась, сжав пальцами край больничного одеяла. Было сложно говорить такое вслух. — Я ничего не помню. Лицо мужчины не изменилось. Он не удивился, будто заведомо знал, что именно я скажу, и ждал этих слов. — Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, — произнес он всё тем же ровным, убаюкивающим тоном. — Ваше имя — Саманта Зинвер. Имя наотмашь ударило по сознанию — внезапно, на порядок больнее недавней агонии. Где-то на грани подсознания оно отозвалось смутным эхом, звуки показались знакомыми, и какая-то часть меня готова была признать: да, это я… Но в то же мгновение всё моё существо воспротивилось. Имя ощущалось чужим, запретным, оно принесло с собой лишь боль и необъяснимую тоску. Сердце испуганно забилось. Однако я не посмела возразить — лишь слабо кивнула, показывая, что приняла информацию. Да вот только ситуация никак не прояснилась. — Как я здесь оказалась? — всё так же с трудом выговорила я. Врач замер. Всего на мгновение, но в этой мимолетной, едва уловимой заминке промелькнуло нечто тяжелое. Словно он обдумывал, что именно мне ответить. Что из правды мне уже стоит знать, а о чём пока безопаснее смолчать. — Вы упали с крыши, — произнес он наконец. Я оцепенела, а он, выдержав паузу, добил: — С десятого этажа. Моя челюсть едва не коснулась пола. Бред. Абсолютный бред! Я уставилась на мужчину, отчаянно ища на его лице признаки шутки, но прямой, испытующий взгляд карих глаз оставался серьезным. Это не могло быть правдой. После падения с такой высоты не выживают… Смешок, больше похожий на приступ истерики, сорвался с губ, но тут же захлебнулся, сменившись жалобным стоном, волна острой боли прошила тело. — Вы уверены? — протестуя, прошипела я. Да и как я могла поверить?! Я была жива. И, судя по всему, цела, если не считать того, что у меня напрочь отшибло память. — Меня бы от земли соскребать пришлось! Что это за шутки такие?! Понимала, что не в моём положении грубить человеку, который меня лечит. Но, я могла потерять воспоминания, но я не потеряла способность мыслить логически! Однако лицо врача даже не дрогнуло. Он смотрел на меня внимательно, всматриваясь в каждую черту лица, будто что-то ища. Ложь отступала перед его спокойствием. — Может, я все-таки сдохла, а вы — ангел, который пришел по мою душу? — выдавила я с отчаянным сарказмом. — Этот вариант звучит куда правдоподобнее. Тонкая линия мужских губ на секунду изогнулась в понимающей ухмылке. Но уже в следующий миг его лицо снова стало непроницаемым. — И тем не менее, Саманта, вы и парень, который падал вместе с вами, живы. И практически невредимы. Я не могу назвать это иначе, как чудом. Вот уж и правда… Иначе и не скажешь. Но… чудо. Громкое, красивое и совершенно неправильное слово. Внутри всё противилось ему, но я промолчала, заталкивая свои сомнения как можно глубже. Вдох. Выдох. В голове вдруг пронеслись чужие голоса. Обрывки криков, чей-то плач, злой шепот… Я не могла разобрать слов, но на подсознательном уровне точно знала: там, в моём забытом прошлом, обо мне не говорили ничего хорошего. То, что врач называл чудом, те, из темноты, непременно назвали бы проклятием. Голоса растаяли так же стремительно, как и появились, оставив после себя лишь пульсирующую боль в висках. Я сглотнула вязкую слюну и спросила: — Как долго я здесь? — Неделю. Шумно, со свистом выдохнула, ощущая, как плечи внезапно опускаются под тяжестью облегчения. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти… по-человечески. Не долгие месяцы, не потерянные годы, не вечность. С этим можно было работать. Это было терпимо. Я на мгновение прикрыла веки, чувствуя, как прохладный воздух мягко проходит через горло, больше не обжигая его изнутри. Я жива. — Парень? — переспросила я. Он жив. Это известие приносило облегчение. Но вслед за ним всколыхнулась волна подозрения. Один человек, выживший после падения с десятого этажа — это невероятное чудо. Но двое? Двое выживших в одной и той же катастрофе — это уже не случайность. Это уже странно. — Его состояние стабильно, — спокойно продолжил врач, словно не замечая моей внутренней бури. — Он пришел в себя на два дня раньше вас. Грудную клетку немного отпустило, дышать стало ещё капельку легче. Словно известие о том, что тот невидимый попутчик по бездне тоже дышит, разделило мою собственную ношу пополам. — А его… память? — я задала этот вопрос едва слышно. Глупо было надеяться на чудо дважды, но крохотная искра надежды все же упрямо тлела вопреки логике. — Ретроградная амнезия, практически идентична вашей. Он помнит сам факт падения с девушкой, но ни её лица, ни себя, ни причин произошедшего назвать не может. И на что я надеялась?.. — Понятно… — выдохнула я, опуская глаза на свои руки. Пальцы переплетались, цеплялись друг за друга, сжимаясь в замок. Я больше не пыталась скрыть свою тревогу — да и перед кем было притворяться? — Я сообщу ему, что вы пришли в себя. Вам стоит встретиться. Иногда подобные столкновения… возвращают утраченное. — Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, — ответила я, качнув головой. Улыбка, которую я попыталась вымучить из себя, вышла тусклой, кривой и безжизненной. Хотя где-то там, под ворохом страха и растерянности, в самом деле разгоралось желание увидеть его. Того, кто летел со мной рядом. Того, чьи пальцы, возможно, обожгли мою ладонь в ту последнюю секунду перед темнотой. В груди мешался дикий коктейль из любопытства, паники и какого-то ещё незнакомого, тянущего чувства. Но интуиция — или то, что от неё осталось, — упорно твердила: встреча ничего не изменит. Она не вернёт нам прошлое, а лишь подтвердит, что мы оба обречены на неведенье. — Попробовать всё равно стоит, — мягко, но с непоколебимой профессиональной настойчивостью подытожил врач. Он поднялся, поправил край моего одеяла и отступил на шаг. — А сейчас вам важен покой. Отдыхайте, Саманта. Я загляну к вам позже. Я молча кивнула, не находя в себе сил даже на «спасибо». Слова иссякли, а за закрывшейся дверью палаты снова воцарилась тишина, которая больше не казалась мирной.

***

Снова оставшись одна, в этой тишине, я повернулась к окну. Там, за тонким стеклом, вовсю кипела чужая, незнакомая мне жизнь. Люди куда-то спешили, смеялись, цеплялись за свои привычные дела, а я сидела на больничной койке, не зная, кто я, что случилось и как я осталась жива. Здесь ничего не было нормальным… Я уткнулась лицом в ладони. Пальцы тут же обожгло слезами. Они бежали по щекам, горячие и горькие, а я даже не заметила сразу, что плачу. В голове бились сотни вопросов, но самый звонкий из них резал изнутри: кто я такая, раз сумела выжить после подобного? Бессильно опустившись на подушку, я зажмурилась, отчаянно пытаясь выскрести из памяти хоть какую-то зацепку, хоть самый крошечный осколок прошлого. Но о недавней катастрофе напоминало лишь ноющее тело. И то… это была просто тупая, терпимая мышечная боль, а вовсе не та, которая должна остаться от… встречи с асфальтом. Подрагивающими пальцами я провела по предплечью. Кожа была практически гладкой. Ничего, кроме мелких царапин да пары синяков. Это было не тело человека, рухнувшего с тридцатиметровой высоты. Оно ощущалось… совершенно новым. Словно перерождённым. И от этой неестественной мысли по спине пробежал мороз. Я резко распахнула глаза. Белый потолок и одинокая, тусклая лампочка по-прежнему смотрели на меня в ответ. На секунду внутри вспыхнула яростная волна гнева: захотелось швырнуть в эту лампу стакан, разбить её вдребезги. Вокруг меня все двигалось, дышало, существовало. За тонкой стеной раздавалось цоканье каблуков медсестёр, доносились обрывки разговоров. Живой мир продолжал вращаться. И посреди него была Я — пустая, выпотрошенная оболочка, у которой отняли всё. Ни прошлого, ни будущего, ни самой себя. Я сжимала кулаки, пытаясь воскресить в сознании хотя бы фантомные ощущения, которые обязаны быть у любого человека: тепло чьих-то объятий, вкус горячего чая зимним вечером, раскатистый смех, который когда-то принадлежал мне… Но внутри была лишь выжженная пустыня. И удушающая тоска, которой я даже не могла дать имя. Почему я вообще оказалась на той крыше? Может быть, я просто поддалась секундному порыву? Захотела взглянуть на ночной город с высоты птичьего полёта, почувствовать, как ветер играет в волосах, и вдохнуть глоток свободы… А может, я поднялась туда с иной целью… От одной этой мысли внутренности сковал холод. Страх смерти и осознание того, что я могла сама, добровольно сделать этот шаг в пустоту, не давали покоя. Если это так… почему я хотела умереть? Что сломалось во мне настолько сильно, что заставило шагнуть за край? И почему, как бы я ни старалась, моя израненная душа даже не пытается отрицать эту догадку? Я точно знала: там, на высоте десятого этажа, я действительно желала умереть. А парень? Кто он такой? Кем мы были друг другу? Может, он обычный случайный прохожий, который в последний момент ринулся ко мне на помощь? Или, наоборот, человек, который толкнул меня в спину? А если он был для меня кем-то гораздо большим, чем просто «незнакомец»? Быть может, мы безумно любили друг друга… или так же ненавидели? Истерзанный разум подкидывал обрывки воображаемых картинок: от нежных до кошмарных. Но имело ли это смысл? Всё равно мы оба оказались там, мы всё равно упали. Каждый раз, стоило мне лишь попытаться представить его лицо, как проспалась тревога. Я боялась не встречи с ним. Я боялась того, что он вспомнит всё первым. Вспомнит, посмотрит мне в глаза и скажет то, чего я меньше всего на свете желаю слышать. Скажет, что я сама, по собственной воле сделала этот шаг вниз, увлекая его за собой… Горький смешок сорвался с сухих губ. Какое ничтожество. Я ведь даже умереть по-человечески не смогла! Не сумела довести до конца единственное решение, на которое, возможно, копила силы всю жизнь. Очнулась. Выжила на зло всем законам природы. Мерзкое ощущение. Мерзкая палата. И эта проклятая, мерзкая лампочка на потолке. Я снова судорожно закрыла лицо руками. Как же это бесило! Я искала ответы, металась по закоулкам собственной головы и не находила ровным счетом ничего. Словно собственная память не желала мне что либо показывать. И, признаться честно, я уже сама не понимала: а хочу ли я вообще знать? — Может, оно и к лучшему… — зашептала я в ладони, пытаясь унять крупную, бьющую тело дрожь. — Может, так даже лучше. Взгляд невольно скользнул в сторону, к прикроватной тумбочке. Пусто… Ни единого цветка — даже самого невзрачного, купленного в спешке в подземном переходе. Ни открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Ни клочка бумаги с чьим-то номером телефона. Ни забытого бумажного стаканчика с недопитым, остывшим кофе. Ничего. Даже больничная пыль лежала здесь ровным, нетронутым слоем. Ко мне никто не приходил. Никто не дежурил у моей постели долгими, безмолвными ночами, баюкая мою руку. Никто не приносил домашней еды. Никто не препирался в коридоре с дежурными врачами, требуя пустить в реанимацию, и не ронял слёз отчаяния. Никто не считал минуты до моего пробуждения. Никто не обрывал телефоны приёмного покоя, сходя с ума от неизвестности и раз за разом повторяя: «Скажите, как там Саманта?» Возможно, у меня не было родных. Одиночка. А может, я принадлежала к той породе людей, которых нигде не ждут, обходят стороной и вовсе пытаются не замечать? Сердце сдавило острой судорогой, что я едва не вскрикнула. Каждая деталь вокруг, каждая пылинка на этой тумбочке подтверждала мою догадку: я никому не нужна. Кто же я, черт возьми?! Подушка полетела в стену, а я с головой зарылась под жесткое больничное одеяло. Яростно зажмурилась, прижимая колени к груди, лишь бы сдержать рвущиеся наружу рыдания. Всё, чего мне сейчас хотелось, — это уснуть. Уж лучше пусть меня снова поглотит тьма, чем я останусь здесь одна. И то ли от моего отчаянного желания, то ли от усталости, я стала засыпать. На самой границе между явью и сном вдруг вспыхнул образ. Размытый, мутный, и всё же… это было оно. Первая крупица моего потерянного прошлого. Чья-то рука. Тёплая. Живая. Мужская. Она была протянута ко мне, открытая ладонь находилась так близко, что между нашими пальцами оставалось буквально несколько сантиметров. Казалось, стоило лишь чуть-чуть податься вперёд, просто протянуть руку в ответ… Но я этого не сделала. Вместо этого я резко, со злостью отвернулась. Словно это чужое, искреннее прикосновение могло меня ранить. А затем мимолетное видение рассыпалось. Накатил спасительный сон. В нём больше не было ни сводящих с ума вопросов, ни чужих протянутых рук, ни пустых тумбочек. В этой темноте не было даже меня самой. И это было прекраснее всего на свете.