Пыльца на подоконнике

С момента как я захоронил тело моей прекрасной синеглазой невесты прошло ровно 9 лет 16 дней 23 часа 2 минуты и 34 секунды. Уже 35 секунд. 36. 37. 38. Так можно до бесконечности. Каждый раз смотря на свои дорогие наручные часы я за считанные мгновения, с точностью до секунды, отсчитываю, сколько прошло времени с этого эпохального события. О, моя Шарлотта! Как она была прекрасна! Её грация сияла в худом теле, меланхоличное нутро её отсвечивало в глубоких, синих как июньское небо глазах, её раскованность чувствовалась в едва заметных движениях рук, а её нестандартный, рациональный взгляд на мир лаконично демонстрировали очки с пастельно-розовыми дужками, не сползавшие у неё с носа даже во время сна. О, как я любил её! Который год уже молю бога чтобы она явилась без одёжки ко мне в крепком и сладком сне, опустилась передо мной на колени и поцеловала своими прелестными губами мой живот в районе пупка, оставив алый след от дешёвой помады. Хотя что уж тут. Мне и в течении дня мыслей о ней более чем хватает. Как закончится пора моих безобразных поллюций (которые внезапно могут напасть на меня спустя долгие месяцы покоя и продолжаться неделями), я тут же пускаюсь в размышления о её нагом теле возле моего письменного стола. Как закончу представлять Шарлотту – книгу штудировать буду. Неважно какую. Хоть томик Достоевского, хоть иллюстрированное издание камасутры. Книг у меня в доме, как подобает любому писателю, много. Но не в этом суть. Дело в том, что всегда, какую бы книгу я не открыл я вижу лишь её ангельское личико перед своими похотливыми глазами. В каждом предложении мне будет виднеться лишь её рука, каждый абзац будет походить на её прелестные кудри в районе ниже живота, а каждая отдельная страница будет её нагой фигурой. Порой, даже в отсутствии книг под рукой я замечаю её след в деталях интерьера, вижу её прелестные локоны заместо скошенной садовником травы, а прекрасный овал лица виднеется мне заместо яркого солнечного круга. Как главный герой из Набоковского романа "Защита Лужина", который видел мир через призму шахмат, также и я, престарелый извращенец, вижу мир через призму моей поочившей маленькой врединки. Но что это мы всё о покойнице. Давайте для приличия и обо мне слово замолвим. Итак, родился я 47 лет тому назад в Портленде, самом сердце "бобрового" штата Орегон. Отца моего, видного банкира, звали то ли Кристофер то ли Кристиан. Не запомнил. Мать (бывшую моложе отца на 35 лет) звали Ольгой. Это-то я запомнил на всю жизнь. Она была эммигранткой из Российской империи, жившей в соединённых штатах по крайней мере с конца восьмидесятых. В 1908 году, едва мне стукнуло 5 лет, отец мой повесился прямо в моей спальне, желая, видимо, вместе с собственным телом забрать на тот свет ещё и неокрепшую психику сына. Мать, увидев такой сюрприз наутро, тут же схватила инфаркт миокарда. Спасти её не удалось. Жизни своей до этого события я абсолютно не помню. Лишь какие то красочные обрывки всплывают порой в моей дурной фантазии, так и не удосуживаясь склеиться в единый пазл. Через какое-то время после получения доблестного звания сироты я переселился к моей тёте по отцовской линии. Звали её Энн Дринкуоттер, была она дама вальяжная, худая как спичка, расхаживающая вечно в роскошных платьях, брызгавшая себе на грудь литры премиальных духов и постоянно коротавшая часы за светскими вечерами, с которых возвращалась домой под ночь, в усмерть пьяная и с желанием как-то надругаться над достоинством бедного маленького мальчика, подаренного ей в наследство от покойного брата. Она то и дело строила мне всякие пакости: то смеха ради подольёт мне водки в утренний стакан молока, то будто бы случайно подожжёт мне волосы спичкой, а потом будет плевать на мою бедную голову с ехидными смешками, мол у нас ролевые игры в пожарных. Благо, тогда волосы у меня были не такие уж и длинные, отчего огонь сам, неуспев разгореться, быстро потухал у меня на голове после нескольких похлопываний рукой по очагу возгорания. В общем, воспоминаний с ней у меня много, но мне не хотелось бы их подробно расписывать, ибо все они окрашены в весьма тёмные оттенки. Когда мне исполнилось 11 лет (это был 1914 год), прямиком в собственный день рождения, я надумал последовать примеру собственного отца: дождался пока покровительница покинет свои хоромы, оставив меня один на один с бельевой верёвкой, натянул её на старую люстру (я тогда ещё не знал, что вешаться надо на крючок), и обвил свою шею в её сладких объятиях. Скинув табурет, я барахтался в нечеловеческих муках с десяток секунд, может даже меньше, после чего люстра подо мной обвалилась и я рухнул на пол, набив себе приличное число ссадин. Вернувшись, моя дорогая тётушка устроила мне порку за разбитую люстру. Её ни сколько не смутил ярко-красный шрам на моей шее, а когда я прямо сказал, что пробовал подражать покойному папе, она лишь фыркнула и с язвительным сарказмом проговорила "Папочка бы тобой очень гордился!". Потом она на секунду замялась и, с маньяческой ухмылкой добавила "Но ты слишком жирный! Видно, изрядно я тебя, борова, раскормила!". Сказать, что мне было стыдно, значит промолчать. Мало того, что это оскорбление ранило меня в самое сердце, так ещё и, оглядываясь с высоты прошедшего времени, я могу заявить, что оно было абсолютно беспочвенным. Я был очень худым мальчишкой с выпирающими скулами и ярко выраженными на груди рёбрами, на которые, как на голый скелет насслаивался обильный слой кожи. Конечно, по сравнению с сухопарой тёткой, которая, благодаря своим сорока килограмам веса слыла эталоном развратной ведьминской красоты, я и мог показаться полноватым, но всё же, даже сравнивать обычного худого паренька с анорексичкой уже звучит как бред. Как бы то ни было, тогда я впервые в жизни впал в такое состояние, которое теперь принято звать депрессией. Или, может быть, это было лишь уныние. Я не знаю, не разбирался. Эта новая для меня эмоция, являющаяся чем-то средним между печалью, страхом и гневом, быстро захватила разум вашего покорного слуги, а сведения о начале первой мировой войны, пришедшие спустя неделю после случая с бельевой верёвкой, лишь подкрепили меня в позиции, мол "так жить нельзя". Но тёмная полоса сменилась светлой, на удивление, очень быстро. Моя тётушка вскоре нашла себе ухажёра, богатого престарелого дедулю с пышной седой бородой и залысинами, единственное воспоминание с которым у меня связано с тем, как он голый по пояс попивал виски у нас на кухне и посреди алкопития внезапно указал на меня своим жирным волосатым пальцем и произнёс: "Прицепа можно в деревню устроить! У меня там сестра живёт бездетная, рада будет!". Тогда я не понимал, к чему он клонит. Только сейчас я догадываюсь: он просто решил занять моё место в доме. Ну и ещё он, по видимому, боялся что я смогу стать случайным свидетелем того, как его вялый хрен будет усердно стараться ублажить тётю Энн на кухонном столе. Как бы то ни было, уже через неделю я, собрав вещи, освободил тётушкину квартиру, как я уже и говорил, видимо, для того чтобы не мешать ей собственным присутствием каждый день, сутки напролёт заниматься с этим бородачём сексуальными утехами. Я не знал куда я еду, что ждёт меня в новом доме и это чувство неизвестности с одной стороны пугало, а с другой дико манило. Я отчётливо помню, как в по дороге до нового своего дома я выгрызал себе ногти в предвкушении начала чего то нового, абсолютно не похожего на прежнее. Не знаю, достаточно ли у меня писательского таланта чтобы интересно описать тот продолжительный маршрут, по которому предстояло следовать на потёртом авто вашему покорному одиннадцатилетнему слуге, но просто для того чтобы читатель понял суть моих излияний скажу одно – чувства от этого пути были сравнимы одновременно с теми, какие испытывал подходя к плахе Иисус Христос, когда каждый шаг его делался с трудом, приближая его бедного к верной смерти, и с теми, какие испытывал президент Рузвельт, подходя на церемонии инаугурации к трибуне чтобы произнести торжественную речь. Волнение и страх вперемешку с эйфорией, так бы я это назвал. Посреди юношеской депрессии такой эмоциональный коктейль очень бодрит. Знаете, давайте о том что меня ждало на новом месте я уже в следущей главе расскажу, а то у меня устали пальцы. Сейчас я отдохну, посплю может, а там уж и продолжу. Всё таки, как вы уже наверное заметили, данная работа для меня лишь поток безыдейных мыслей, которые я по мере прилива вдохновения или мотивации просто перепечатываю на печатной машинке на эту дряную жёлтую бумагу. Какой либо редактуры я к этой работе, разумеется, делать не буду, потому что создана она лишь для одного конкретного человека – меня. Надеюсь, что в будущем, томными вечерами я буду штудировать этот апендикс собственного творчества и вспоминать, как протекала моя жизнь. Мне стыдно отдавать это в печать. И, к слову, опасно. Конечно, додуматься отнести этот обрывок в какое либо издательство означает подписать себе смертный приговор, а путь папаши я повторять пока не планирую.