В плену планеты Геката

      Когда передатчик с утра вибрирует, сигнализируя о побудке, Дани долго ворочается. Плохая привычка — откладывать будильник. Хуже только строгие глаза, застывшие на лице Сабины напротив.       — Доброе утро.       Ее голос напрягает больше, чем вибрация передатчика. Сначала Дани была рада помощнице. Высокая честь — иметь такую. Пока Дани была занята интересными вещами на Гекате, она не раздражала ее даже когда вела себя еще более навязчиво, чем сейчас. А только теперь очень хочется к чертовой матери взорвать слишком уж правильного андроида.       Никогда не было сомнений в том, чтобы за ней она следила. Не было сомнений, что Управление должно знать о каждом ее шаге. И нет сомнений, что любой ее шаг на Церере записывается и будет предметом отдельного расследования.       — Привет, какие новости? — Едва приподнимаясь над подушкой, бормочет Дани. Ранние подъемы — полный ад. Еще больший ад — понимать, что сегодня переезд на другую станцию и снова, снова эти игры с гравитацией!       — В пятнадцать часов по местному времени нас ожидает чартерный крейсер «Возрождение» в порту S-17. Отбытие отдельное, по заказу Управления.       Если бы не картина, которую они должны сопровождать на Тяньцюй, то не было бы никаких чартеров. Послали бы обычным транспортником, учитывая, что лететь на таком от Цереры до Тяньцюй при благоприятном раскладе — двое суток.       — Когда прибывает картина?       Ответ она слышит уже из-за закрытой двери ванной комнаты, полоща рот и обтираясь влажным полотенцем. Даже если на Церере много воды, то это не значит, что диппредставитель должен расточительствовать, подвергая сомнению позицию Управления об использовании столь важных неорганических ресурсов.       — Картина будет на Тяньцюй уже сегодня. Ее оставят в хранилище. Ты там долго?       Вздох. Даже в туалет без этой машины не сходить. Все узнает и прознает. Кажется, главной целью Дарьи Медведевой в быстром возвращении на территорию Управления является избавление от навязчивого внимания целой государственной структуры в лице приятноголосой женщины. Дани выходит из ванной комнаты, обращаясь резко к шкафу, в котором висит уже чистая отпаренная одежда. Жаль покидать Цереру хотя бы из-за столь приятных маленьких технологий, которые на Земле все еще роскошь.       — Нам лететь двое суток?       — Тридцать восемь часов.       Ага. Чартер-чартером, а обычный перелет без ускорения, в очереди на посадку. Наверно, на Тяньцюй сейчас аншлаг. Огромная церерианская станция, на которой будет высокое светское мероприятие, а значит, рванут туда все, кто только может позволить себе довольно дорогой перелет и не менее дорогие развлечения.       — Выведи время и порядок прибытия на Тяньцюй. Наше и всех остальных гостей.       Эта информация совершенно Дани не нужна, но жизненно необходима, чтобы Сабина просто перестала присутствовать в комнате, пустив все свои автономные андроидные мощности на поддержку визуализации данных на большую проекцию, занимающую почти всю стену.       Простое синтетическое белье — обязательно белое. Белый лиф. Белые трусы. Белые носки. Черные туфли на небольшом каблуке. Серый свободный костюм. На нем, благодаря шкафу, уже не осталось видимых следов реголита с монумента, однако почему-то Дани была уверена, что реголит остался на ткани и не вымоется уже никогда.       — Мы прибываем к закрытию хранилища?       — Да.       — Мы не успеем забрать картину?       — Да. Хранилище закроет выдачу за два часа до нашего прибытия на Станцию Тяньцюй-1.       Дани фырчит. Информация бесполезная, график бесполезный, но пока она мысленно возмущается, Сабина передает новый осколок информации:       — Опубликован пресс-релиз о представлении на Ярмарке к продаже подлинной картины Ивана Айвазовского «Девятый вал».       — Чего? — Запутавшись в горловине свитера, Дани выныривает уже в полном возмущении. — В смысле продаже?!       Ярмарка — это большой конгресс, цепь взаимосвязанных мероприятий. Культурных, творческих, и наряду с ними — деловых. Сборы акционеров, бенефициаров, переговоры. Презентации и получение информации. Цель Ярмарки, несмотря на суть праздника «Содружества», — собрать как можно больше людей, обремененных деньгами, чтобы хоть раз в полгода навести порядок в экономических и социальных связях. Несмотря на Сеть и возможности проворачивать сделки с любого края видимой Вселенной, куда дотягиваются ретрансляторы, большинство людей все еще предпочитает смотреть в глаза своим партнерам. Попытка найти чужих зрачках гарантию чистоты намерений.       Но все же Ярмарка больше культурно-деловой форум, чем базар или рынок. Главный товар там — информация. И удивительно, что именно на ней решили представить на продажу картины из списка культурных ценностей даже не Марса — Земли!       — Управлением объявлена возможность заключения сделки купли-продажи подлинной картины Ивана Айвазовского «Девятый вал», — все столь же равномерно и равнодушно сообщает Сабина, повторяя сведения из следующей новости. — Стоимость сделки зависит от предложения покупателя, способа обеспечения сделки и способа ее оплаты. Проведение сделки обеспечивается Банком Цереры.       Дани снова уходит в ванную комнату, но уже чтобы впериться глазами в собственное отражение. Нужно дышать. И не психовать. В голове только открывается шкатулка с данными о картине времен обучения в училище, работы. И совсем пустая папка с правилами проведения сделок. Этому ее не учили. Атташе по культуре не обязан знать такие вещи, это работа коллег из экономического департамента.       «Рахманинов, блять!» — единственная мысль ползет бегущей строкой в собственных зрачках.       Переезд с Цереры на Тяньцюй показался… странным.       Церера проводила ее тихим равномерным спокойствием отлаженной системы, надеющейся на лучшее, пусть и бурлящей тысячами людей. Но Тяньцюй встречает ее тишиной, красным цветом и искусственной гравитацией вращения.       Большой зал прибытия дипломатических делегаций завешен красными тканями, широкими потоками струящимися по стенам. Потолок сводами бежит к телу станции, имитируя высоту. Красный — цвет Марса. А еще, вопреки политике, — цвет празднества и беспечности. Здесь начинается свобода — для тех, кто ее ищет. И несвобода для тех, кто жаждет ее кому-то отдать.       По мнению Медведевой, с любопытством проведшей почти сорок часов у окна в маленьком чартере, сама по себе Тяньцюй снаружи — нелепый сборник колец и цилиндров, зависших в пространстве. А вот изнутри, с искусственной гравитацией, Станция кажется на удивление стабильной, как если бы Дани ходила по собственной планете, а не висела где-то в космосе с тысячами остальных посетителей. И даже приступов тошноты не ощущается.       Но выйдя из зала дипломатических кораблей смущают сильно и сразу — цвета.       Церера стальная и белая. А Тяньцюй в своем антураже напоминает скорее что-то слишком уж задиристое, переменчивое, но плотное. Красный режет глаза, изумрудный давит потолком промежуточных коридоров. Синий пытается удушить в объятьях, прижимая к большим панорамным окнам, за которыми только искусственная подсветка станции и — темнота. Металл и пластик пытаются удивить наличием орнаментов, выбитых ли, окрашенных, прошитых в затейливых паттернах, расползающихся по коридорам и холлам. Огромный стеклянный лифт, курсирующий между кольцами-этажами, заставляет замирать сердце: скольжение во тьме, пусть и за толстыми преградами, кажется чем-то противоестественным.       Сабина следует за ней тенью, но атташе уже физически чувствует эту ее готовность к моментальному переходу в боевой режим — еще пуще, чем на Церере. Они входят в лифт и коротким поклоном по привычке Дани склоняет голову перед безликой толпой народа, вставляя ноги в крепления на полу — для поддержания гравитации. На каком диалекте говорят гости Станции — не понять, не угадать. Но только пока ясно одно — все увлечены собой, поэтому на ее жест никто не обращает внимания. Несмотря на это внутри все равно что-то переворачивается каждый раз при встрече взглядами с людьми напротив. Серая форма Управления была пошита как убеждение в нейтральности, но здесь в толпе эта нейтральность имеет цвет куда более яркий, чем серый. Куда более очевидный.       Уже подходя к небольшой дипломатической гостинице, Дани ловит себя на мысли, что колечко с мизинца с Цереры отнимут уже на подъезде к Марсу. А куда оно потом.?       — Что мне нужно делать?       — Рассказывать о картине. Управление полагает, что с этой задачей Вы справитесь.       Формальность первого письма, которое направило ей Управление с просьбой об участии в Ярмарке звучало из уст Сабины сейчас максимально неприкрытой лестью. Она только воспроизводит то, что должно ей сказать Управление. Поддержать или замотивировать. Здесь бы возмутиться и сказать, что все же Дани дипломат, а не искусствовед, несмотря на хорошее образование, работу в Хранилище и глубокий интерес к устройству Старого мира.       «Интересно, что они продадут завтра? Историю? Остатки Хранилища? Все что могли продать — продают».       — Саби, напомни мне, что требуется для того, чтобы хорошо представить Управление на Ярмарке?       Та начинает муторный пересказ основных компетенций, которым обучают еще на первом курсе училища. Пусть лучше сдаст Управлению данные, что ее дипломат сошла с ума и ищет общения с андроидом или забыла свои основные правила и заветы, чем будет буравить ее взглядом. Сейчас. Потом. Всегда.       Дани пустым взглядом скользит по небольшому экрану, на который выведена схема Станции. Ей не нужно запоминать маршрут, на это есть помощник, но только удавка, лихо затягивающаяся на ее шее, кажется уже не красивым платком, изящно повязанным, а тонким лезвием, готовым перерезать ей глотку в момент сомнения. Не ясно только чьего сомнения — Управления, Сабины или Дарьи Медведевой?       Когда Дани пришла на место выставки, ее удивили две вещи.       Первая — место.       Понятно, почему Станция Тяньцюй-1 — центр вселенских удовольствий. Восхищает масштаб. Яркий зал, вонзающийся острием готического собора в воображаемое Дани небо. За одним только исключением из общей логики: небо здесь везде и вокруг. Она и есть «в небе». Но здесь оно не легкое, воздушное, серо-зеленое, но черное и коварное, давящее и бесплотное одновременно, проникающее сквозь частые высокие то ли окна, то ли панели, транслирующие несменяемую тьму за бортом станции.       Длинный холл кажется залом приемов из древних книг про рыцарей и принцесс. Не хватает только трона в конце. Но вместо трона — дверь в зал Канцлера Станции, в котором сегодня должны принимать множество почетных гостей. Напротив — зал, где проводится что-то вроде фуршета. В первый пускают не всех, а во втором ярко и душно от концентрации бомонда, решившего ввинтиться в высшие круги. Потому и зал где обосновались некоторые стенды и экспонаты, будет фактически проходным. Неплохое место для того, чтобы быть отвлечением внимания.       Вторая вещь, которая удивляет Дани — сама картина.       Перенимая герметичный бокс, усиленный силовым барьером от краж, Медведева застывает посреди хранилища. Цвета давно уже выцвели, из розового и голубого превратившись в иллюзии самих себя. Она читала про них. Читала о них. Читала о том, как рисовали раньше «маслом». Минеральные пигменты на холсте. Эту примитивную технологию перестали использовать уже в начале двадцать первого века — тысячу лет назад. Что уж говорить о дальнейшем искусстве?       «При интерпретации произведения искусства сначала установи с ним связь».       Ей говорили это еще тогда, когда она делала первые шаги в истории Старого мира, от которого осталось только вот… это?       Пока за спиной слонялись от безделья первые посетители, Дани решила воспользоваться давно забытым советом. Карточка описания, которую ей прислали вместе с картиной, выглядела скупо и содержала уже давно позабытые, а, впрочем, никому и не нужные сведения: размер, материал, коротко — едва известная история художника и последнее место ее нахождения. «Хранилище истории материальной культуры». Как грустно. Короткий вздох.       Море.             Море, которого она никогда не видела вживую.                   Это совсем не то море, что на Земле сейчас.             То, бушующее и холодное, похожее скорее на вьюгу, чем на воду — именно таким представлялось ей это чертово море.       Но в карточке сухо и коротко описано о Солнце, как о предвестнике Ожога — яркого и бесчинного, причиняющего боль страдальцам в углу картины. Их пятеро и на небольшой электронной панели в руках Дани были какие-то попытки какого-то безумца перекрестить эти фигуры с наступившей эпохой и пятью ее основными (как казалось автору описания) эпохами: Война государств, Война миров, Отсечение Внешнего простора, Образование Управления и Потеря Надежды. Здесь же были изыскания по поводу сакральности цифры 9 у древних людей, море как гидросферу, утраченный корабль как знак современникам возвращаться к дотехнологической эпохе…       Руки опускаются, и информационная панель касается экраном бедра, гаснет, оставляя только короткую белую палочку — носитель такой панели. Еще один короткий вздох. Здесь, на Тяньцюй, даже формулировки будут высмеяны и приведут к конфликту. А пока на ней форма серого цвета с синей эмблемой на груди — никаких конфликтов, пожалуйста…       Вглядеться в картину? Ну что ж. Пусть ее сегодня никто не спросит о ней, тоже — пожалуйста… Дани прикрывает глаза, обращаясь с каким-нибудь там богам. Каким-нибудь…       Только белый кусок неба в углу картины — свет операционной, вспыхивающий на сетчатке. Воспоминание совсем свежее, не изъеденное еще временем. Страх, застывший в чужих глазах тех пятерых — не ее страх, но он ощущается явственно, до болезненно сжатых скул. Огромная волна, бегущая на них — ощущение неотвратимости судьбы, которое захлестывает еще в момент до ее падения. Неотвратимость судьбы. Ее судьбы. Что-то неощутимое. И безразличное. Круг жизни повернется и стащит ее к чертовой матери, стирая следы ее небольшой и неважной истории.       По коже пробирает ветер, хотя в павильоне точно нет никаких его источников.       Отойдя на несколько шагов, она выходит из транса, прагматично отмечая, что силами и стараниями подрядчиков их стенд выглядит как нельзя по-земному. Бело-голубая небольшая стена, на которую прикреплена картина. Силовой барьер для защиты картины — как препятствие. Но вокруг — десятки и, наверно, даже сотни таких стендов. Кто-то ведет активную торговлю, кто-то предлагает эксклюзивные услуги и технологии. Внезапно Дани оказалась в центре не культуры, а экономики, где на все можно найти свою цену.       К концу бессмысленно проведенного четвертого часа ее сменила Сабина — на двадцать минут. Небольшая туалетная комната была полна дам в длинных юбках — по последней высокой моде. Пестрая женская толпа казалась каким-то цветастым лесом — между уборной комнатой и дезинфекцией. На Тяньцюй воды предостаточно и на то спасибо богатой мамке-Церере, но все же установлены жидкие средства дезинфекции, а не краны с водой.       — Вы слышали, что учудило Управление?       — Ты про картинку?       — Интересно, какой дурак это купит…       «И правда, какой дурак это купит… На кой хер я там стою…»       Различные диалекты она считывает хорошо, но некоторые слова понять все еще очень сложно. Это какой-то современный сленг? Или ругательства? Или извращенные старые языки? Дани одергивает одежду, почти физически стряхивая с себя чужие взгляды и налипшие слова. У зеркал, нахально занимающих добрую половину стен, стоит горстка женщин, поправляющая изумительной красоты наряды. На нее они даже не посмотрели, и это прекрасно. Слишком заурядно выглядит на их фоне.       — Если только Звездный Принц.       — Ты вообще его видела? Он не псих! Мужчина — мечта!       — Ну он будет чисто психом, если согласится на такую авантюру.       — Ему интереснее Титан, чем картины…       Дверь с запоздалым щелчком захлопнулась за спиной, и, преодолев очередной неприметный коридор, Дани выходит обратно к стенду. Еще несколько минут назад пустой, холл теперь значительно более многолюден. Распихивая локтями конкуренток, по залу скользят дамы. Далее — мужчины вслед за понравившимися им или женщинами, или собеседниками, хитро и юрко увиливающими от чужого общества. Холл превратился в место для променада, через который обязательно пройдут особо важные гости и остановятся все те, кто хочет увидеть их поближе. Разномастные компании рассеялись по залу, лениво вглядываясь в стенды и людей, стоявших у них.       Дани сменила Сабину, недовольно попятившуюся за стенд, притворясь откровенно ничем не заинтересованным посетителем. Но серый цвет стенда, своей формы, формы Саби — все же режет глаз уже самой Дани, медленно совершающей променад в попытке подстроиться под окружающих. Слава всем богам — ее присутствие здесь никому не интересно. Улыбаться и торговать лицом, привлекая внимание, откровенно не хотелось и не хочется, как бы того ни требовал этикет и правила поведения. И Саби обязательно учтет это в отчете, но только сейчас Дарья Медведева способна признаться себе, как сильно она устала за все время этих безумных скитаний по Солнечной системе.       От миссии, которая была все же успешной на Девятой планете. От самого перелета к Гекате. От возвращения обратно. От ругани Рахманинова. От Сабины. От постоянно меняющейся гравитации и постоянно меняющейся еды.       Домой. Скорее бы уже домой.       Дорого. Все вокруг очень дорого. Ткани, плитка и даже штукатурка! Станцию строили участники Управления очень и очень давно, еще до Ожога. Думали, что она будет деловой площадкой для частных субъектов. Надеялись, что ее можно будет контролировать. Вложили в нее предостаточно денег. Но Станцию закрыли из-за вспышки какой-то болезни, что повлекло ее изоляцию на почти восемь десятков лет. За это время фактический контроль Марса и Земли над ней был утрачен, заставляя жизнь на станции бурлить по своим правилам.       И сейчас эти правила были совсем Дани не ясны, как бы она не старалась понять: если Совет не ведет здесь своей работы, то почему так много женщин? Неужели все одни участвуют в деловых мероприятиях?       За несколько часов Дани трижды отходила от стенда, разминаясь и закидываясь жидкими энергетиками. Сабина стреляла глазами так, что у проходящих по залу холодок шел от такой невербальной агрессии, и в ее, Сабины, наличии в принципе Дани видела причину своего неуспеха. По крайней мере одну из. Народ обходил стороной картину, находя удовольствие в закусках и беседах. В холле начал раздаваться смех, но обрывки минималистичных аккордов музыки доносились только с общего зала.       Двери зала Канцлера были закрыты вопреки ожиданиям снующих.       Но когда они открылись, поток людей потек в холл с пущей силой. Здесь как на каком-то военном параде образовав импровизированный проход по центру, собрались представители различных наций и планет. Потащились неспеша реки людей по центру прохода.       Стараясь не отчаиваться на фоне общих настроений, Медведева встала чуть ближе, чтобы самой увидеть череду визитеров Канцлера Станции. Лица были незнакомые и знакомые, но не лично — только по изображениям.       Сенаторы Управления. Главы управлений Марса, главы управлений Земли. Это все экономисты и в той или иной степени — финансисты, банкиры, мажоритарии, акционеры. Приметив парочку знакомых лиц, Дани постаралась сделать вид, что все же их не узнала, насильственно стирая с лица удивленное выражение. Например, глава управления биосферными сооружениями Земли был с какой-то интересной дамой. Точно не женой, остававшейся на попечении Совета на Земле. Уж ее-то, начальницу Маман, она в лицо знала.       Далее шли владельцы предприятий Внутреннего кольца и Внешнего простора. Перемешавшись друг с другом в разноцветных и вычурных, на взгляд Управления, костюмах они казались просто цветными, но все же безликими пятнами.       Дани устала еще больше спустя почти час бесконечно тянущейся палитры цветов перед глазами. Только даже повода отойти не было, ровно как и возможности. Подтянувшиеся любопытствующие стали десятками и сотнями, надежно блокируя выход в коридор к уборным и холлам персонала. Осталось только ждать. Еще пару часов и можно будет… Отдохнуть. На сегодня Ярмарка будет завершена, а завтра она уже никому не будет нужна. Все займутся переговорами и перестанут мелькать цветастыми птичьими хвостами…       В один момент черная дыра затмила все яркие пятна в округе, заставив женщин шепотом переговариваться, а мужчин холодно хмыкать. Но холл не погрузился в тишину, как бы того ни просила Дани у Вселенной. А наполнился еще большим гулом.       Чужим шепотом до нее донеслось имя.       Так вот какого «психа» они ждали.       Антеро Ярвинен. Глава одноименного концерна «Ярвинен». Пафосно, в то время как большинство организаций нового времени пытаются нести что-то новое, светлое и вечное хотя бы на бумаге, хотя бы в названии. Эгоцентрично. Но признать в довольно молодом мужчине «Звездного Принца» без помощи шепотков вокруг было бы сложно.       Дани не думала, что он настолько молод. Лица глав именно этого концерна никогда ранее не были известны, терялись в теориях и скользких размышлениях, в расследованиях в Сети, и нынешнее руководство стало известно буквально лет пятьдесят назад. Ей казалось, что тот, кто управляет концерном — старый коммерсант, злющий пройдоха и, как бы то ни было — меценат, известный Дани по поддержке различных культурных проектов по всей Солнечной системе…       Главное достижение Концерна — система ретрансляторов информации и система ускорителей во Внешнем просторе, позволяющая пересекать расстояния раза в два, а то и в три быстрее, чем то задумано природой. Ноу-хау, разумеется, остается в секрете, но огромные кольца висят прямо за орбитой станции Тяньцюй-1, синхронизированные в своем движении, прокладывая дорогу в самый зад Солнечной системы, к Нептуну.       Последняя воистину политическая новость о Ярвинене была об официальном открытии транснептуновой, девятой по счету планеты, за которую сразу закусились и Управление, и Церера и даже колонии Управления с целью прикарманить чертовы залежи чистейшего льда, обнаруженные в непомерном количестве. Ярвинен же по установленному космическому праву первооткрывателя отдал планету нейтральной Церере, закрепив за собой право безвозмездной добычи и разработки планеты, названной им «Геката».       Свежесозданное, за год до открытия планеты, Управление, от обиды и отчаяния, не стало употреблять это наименование, оставив в официальных документах «Девятая планета», полагая, что когда-нибудь право снова и вновь ее назвать все же перейдет к нему.       А вот экономические сводки что старые, что свежие, пестрили большими числами сумм, хоть Дани были понятны исключительно поверхностно. Старый концерн мешал методы консервативные, умножая капитал, и рисковые, инвестируя в маленькие компании по всему Внешнему простору.       Учитывая приписку «запрещен к деятельности на территории Управления», прилагаемой к каждой такой новости, ей представлялся убеленный сединой старец, который с должным бы его возрасту скепсисом и хитростью проворачивал свои махинации, выступая против Управления косвенно, но активно отгораживая свое право на бытие в пределах Солнечной системы и прикрываясь Церерой как третьей большой силой помимо планет Управления.       А сейчас в глазах Дарьи Медведевой — не великий открыватель, не механик и не исследователь. Не политик. И даже не пародия на чиновника.       Повеса возраста самой Дани. По внешности. А учитывая то, что на Землю, а следовательно, и на территорию Внутреннего кольца, представителям концерна был запрещен вход еще более пяти сотен лет назад, то вряд ли у него был доступ к современной медицине, побеждающей старение. Значит ему… Столько же, на сколько он и выглядит? Примерно 30-35?       Но красив, чертяка. Не физической красотой, а чем-то совсем… другим. Внимательно следя за ним, можно понять, что его внешность — просто набор случайных странных черт, которые по отдельности совсем не делают его красивым. Все смешивается в одно, достаточно амбивалентное в своей сути и даже несколько феминное лицо, объединяемое волной широких скул, чуть вздернутого носа, капризной, больше верхней, нижней губы и черных волнистых волос по самые плечи.       Какая роскошь и какое безрассудство. В Управлении длинные волосы положены только Совету и его участникам и участницам, а тут его вполне можно принять за завидного жениха.       Но Дани совсем не заметила, как пока пристально и почти в упор разглядывая его «Звездное величество», стала сама мишенью голубых глаз. Мужчина рядом с остановившимся в диалоге с каким-то Сенатором Управления Ярвиненом — его телохранитель или ищейка? Высокий рослый, чертами лица больше похож на каноничного андроида с Земли. Соломенные зализанные назад волосы, белая кожа, глаза голубые. Чистое выбритое и безусловно красивое лицо — других андроидов и не делают. Но при всем этом — ни одной иной отличительной черты. Словно смотришь на лист бумаги — безликий и похожий на тысячи других.       Хотя где бы сейчас найти бумагу в свободном доступе…       Отвернувшись к собственному стенду впервые за часы, Дани внезапно на себя злится. Как и злится на выцветшее розоватое небо и бирюзовое море, изображенные на картине. Внезапная мысль — о прелести существования моря на Земле, которая преподносится сейчас как метод политического давления, сменив идею ядерного оружия. Теперь среди блеска ярких персонажей и звездных звезд Дани сама — только осколок ностальгии, пережиток прошлого. Символ забытой и утраченной родины среди блеска технологий.       А злится еще и потому, что ей абсолютно не поясняли все тридцать лет работы что делать с такой силой, как Ярвинен. Что делать, если она его встретит? Никто же не предполагал, не давал указаний. Может нужно его вообще тут арестовать и привезти силком на Землю? Она же чиновница Управления, пусть и гражданского сектора…       — Это Айвазовский? — низкий бархатный голос ползет по коже и забирается под высокий воротник. — Почему только одна картина?       Белокурый мужчина из компании Ярвинена делает к ней несколько шагов, словно входя в ее собственное тело. Ничего страшного, это нормально для тех, кто живет на астероидах и лунах. Никакого личного пространства в отличие от тех, кто работает на Земле — сказывается плотность населения. Между ними два шага и Медведевой приходится сильно задирать голову, чтобы смотреть в лучистые мягкие глаза. Она ожидала всяких вопросов. Нападок. Насмешек. Но интереса…       — Знаете, мало кто интересуется. И мало кто знает, что изображено на картине. — С неловкой улыбкой начинает Дани и замедляется, как-то глупо надеясь, что он махнет рукой и уйдет, но ее собеседник терпеливо ждёт, когда она закончит, чуть наклонив голову. До нее запоздало доходит, что если у него есть Сеть и она активна сейчас, то обнаружение и идентификация любого объекта становится делом миллисекунд. И даже если это так, то навряд ли мужчина бы подошел.       Может ему скучно со своим Ярвиненом? Вокруг того вьются мужчины и женщины, желая подслушать нечаянно разговор с представителем Управления и передвигаясь по залу в ритме незатейливого танца, мало ли?       — Мне интересны цвета. Важна фактура цвета. То, как он это изображал в процессе… — с едва уловимой меланхолией продолжает мужчина. Его голос звучит тихо, но кажется, что перебивает лучезарную толпу выставки, искрящуюся холодом радушия.       — Цвета? — переспрашивает Дани и в голове словно открывается шкатулка: — Вы знаете, цвета на самом деле переданы очень поэтично и одновременно ужасающие. Мы видим здесь рассвет, однако на фоне штормящего моря он выглядит лучом надежды. Глубина воды изображена до мельчайших деталей, и автор использовал специальную методику наслоения, чтобы добиться убедительности…       — Однако этот рассвет не даст тем, кто находится в море шанса на то, чтобы встретить закат. По крайней мере так задумывал автор.       Сердце ухнуло вниз. Две пары глаз — холод зелени и тепло голубого неба — внимательно рассматривали ее как какое-то маленькое животное вроде мышки, отчаянно бегущей по своим мышиным делам.       — Или даст. — упрямый спокойный голос блондина, стоящего перед ней, кажется щитом, а нападка Антеро Ярвинена, ввинченная в разговор — откровенно — мечом. Что его привлекло? Внимание компаньона? Или серый цвет ее формы? Действительно, может его нужно арестовать?       — Люди на картине держатся за мачты, и вряд ли они потерпели крушение в совсем открытом море, однако… — Дани запнулась о взгляд изумрудный, направленный уже на картину. И секундой позже с ужасом начала осознавать, что к ним медленно со всех сторон приближаются люди, привлеченные остановкой одного из наиболее интересных участников променада. — Да, они встретили девятый вал. Мифический или нет, но встреченный и увиденный воочию он точно оставил неизгладимое впечатление. Это одновременно и злой рок, и судьба, и надежда. Последнее перед смертью или нет — об этом судить зрителю…       Ляпнула лишнего. Снова. Разошлась на эмоциях как обычно на уроках истории искусства. Не нужно про смерть. «Земля должна ассоциироваться с колыбелью жизни!» — всплыл упрек старческим голосом преподавательницы по искусству, умело осаживавшую Дани каждый раз от вольных интерпретаций. Пальцы нащупали и провернули пару раз колечко на фаланге мизинца.       — Это реплика? — Тихо спрашивает Ярвинен. Он высокий, у него под глазами остатки словно бы макияжа — черные полупрозрачные пятна. Если блондин рядом с ним облачен в строгий бежевый костюм пошива века эдак начала двадцатого, то магнат — в чем-то черном, кружевном и кожаном, похожем на пиджак и пальто одновременно. В руках — тонкая черная трость, и скорее всего — из настоящего дерева. Безвкусица и излишества на лад Управления, однако Дани мысленно взяла у самой себя расписку не оценивать облеченных властью еще когда только заступала на службу.       — Это подлинник, настоящее культурное наследие и оно не продается так просто, если Вы об этом, господин Ярвинен… — И грустная улыбка осеняет лицо партнера Ярвинена, все еще не отходящего от нее ни на шаг.       — Антеро, я могу запросить ее в твою коллекцию.       — Не нужно. — Коротко обрывает Дани и, глубоко и тяжело вздохнув, продолжает, размеренно качая головой: — Это действительно не продается. Это раритет Управления.       Если она продаст картину тому, кто был изгнан с территории Управления еще лет пятьсот назад — тут полетит ее голова! Рахманинов ее убьет собственными руками! Но на ее словах Ярвинен улыбается, глядит на нее с каким-то детским задором. А Дани, несмотря на открытый жест и сбитое неравномерное дыхание, пытается не потерять головы от такого обаяния и радушия высокой персоны и продолжить анализировать, унимая невольную дрожь, пробежавшую по телу. И продолжить сопротивляться. Зубы с небольшой щелью спереди — с его деньгами на Земле ее давно бы устранили как эстетический недостаток, а тут… Богач с кривыми зубами что ли?       И все же детские, совсем не уставшие от жизни зеленые глаза.       Антеро Ярвинен необычайно естественен.       Он кажется нарисованным теми же красками, что и картина за спиной. Но у Айвазовского совсем не было черного. Только невыносимо глубокое и почти прозрачное море. А здесь — глубина видна сразу, но прикрыта только лоском и пафосом, которого так жаждет бомонд. Черный сюртук, черные волосы, черная трость — сознательный выбор, похожий на траур о чем-то слишком личном, но в тысячах цветастых костюмов — жизнерадостных и пестрых, Ярвинен выглядит как черная дыра. Любой, кто попадает в поле его влияния, словно касается горизонта событий и бесконечно падает в пожирающие недра.       Пахнет терпко и горько. Табаком.       Знакомо.       — Зови меня Антеро.       И Дани оказалась у этого горизонта, осознавая, что Ярмарка вокруг перестает быть четко различимой и ясной, и блекнет, смазываясь и искривляясь, теряя форму…       — Лоренц, запроси у Управления цену, пожалуйста. Сделка же открыта для всех участников, верно? — и самодовольно скалится, не теряя прицела на ее ошеломленном лице: — Специально, чтобы Госпоже Daani Ursa не жилось спокойно за ее работой.       Блеск металла снова мерещится, и Дани приходится сделать шаг назад от помощника Ярвинена. А потом еще один. И внезапно обнаружить себя окруженной толпой посетителей Ярмарки, выряженных до раздражения приметно. Ровное выверенное дыхание сбивается и стук сердца прерывает спокойное течение диалога. Кровь отливает от конечностей, холодя руки и ноги. Через несколько секунд она вспотеет чем-то отвратительным и вязким, как синтетическое ягодное желе.       «Daani Ursa». То, как он это произносит. Мягко, откровенно вытягивая первую букву имени. И даже не имени — уменьшительного имени, которым ее зовут только близкие. И Маман — автор этого незамысловатого прозвища. А «Ursa»? С хрипом и холодом. Протягивая первую гласную как что-то интимное и отлично ему известное.       Старый язык?       И еще один человек. Кто назвал ее так совсем недавно. Но только голос был совсем другой. Этот же ниже, увереннее. В глазах темнеет и она рефлекторно хватается за воздух, но через секунду — возвращает равновесие и мысли снова становятся чистыми и ясными.                         Это сон, просто плохой сон.       — Думаю, что мы выкупим ее через пару дней. — Задумчиво и медленно произносит спутник Ярвинена под светом откровенно сияющего лица последнего, который счастлив как ребенок, которому подарили игрушку.       Ах ты, паскуда публичная.       Антеро Ярвинен разворачивается, задумчиво обводя взглядом разномастную толпу, вглядывающуюся за спину Дани. Ей приходится спешно отойти чуть в сторону, и уже человек, вновь известный ей под именем «Лоренц», мягко и аккуратно поднимает руку на уровень ее глаз.       Стандартный жест для отправки официальных сообщений по киберкомам, однако…       — Как с такой работой Вас допускают без Сети? — В отличие от своего партнера ли, напарника, хозяина, он говорит все тише и тише. Лоренц морщится и поворачивает кисть ладонью вверх. В ладони прячется маленькая карточка, с половину руки Дани. И ее поражает не то, что на это бумага, сколько само ее качество — плотная, темно-синяя, с рифлением. Протягивая руку, Дани касается пальцев мужчины. Тепло. Все же искусственное или живое? Перед глазами герб концерна — серебристый. Подпись, с коротким «А. Ярвинен» — серебристая. И темным, неразличимым шрифтом на почти черной бумаге — длинный ряд цифр и знаков — адрес терминала. Но как только Дани берет его в руки, так знаки светлеют, становятся понятными. Биологический ключ. Вот засранец-андроид, успел считать.       А Антеро уже тянет Лоренца за локоть, что-то ему нашептывая на ухо. Напоследок похабнейше подмигивая Дани и оставляя ее в полной растерянности перед огромной толпой людей, всматривающейся в картину и жаждущей каких-то пояснений, он удаляется, зная, что сейчас «малышку из Управления покромсают на кучу еще более мелких малышек». И толпа готова нагнетать. То, что привлекло такое внимание Звездного Принца требует внимания, несомненно! Особенно, если он еще и говорит про покупку — немыслимое дело! Даже если это дешевая подделка, выбывающая из рук Управления — она будет стоить Ярвинену несказанной суммы. Просто потому, что это Ярвинен и тому есть причины неопровержимо логичные.       Дани насильно выперла из собственной головы металлический блеск, собственное имя на старом языке, и, сунув в карман брюк визитную карточку и отвернувшись от жаждущей подробностей толпы, делает три глубоких вдоха. И три выдоха. Руки потные, отвратительно. По спине опять эта мерзкая холодная жижа.       Но десятки чужих внимательных глаз не дадут расслабиться. Посыпались вопросы и проклиная чертового психа Дарья Медведева, пытаясь не утонуть в глубоком море Айвазовского сама, став шестой на чертовом бревне, все же принимается работать свою работу…