Miroir de l'ame

      Кафе «Полуденное солнце» оказалось до противного уютным местом, каким-то несправедливо мирным. Небольшое, пахнущее корицей, свежей выпечкой и чем-то ещё ванильным, с маленькими столиками у окон, залитых мягким, пассивным светом угасающего осеннего дня. Драко стоял у входа, чувствуя себя полным идиотом в своём безупречно скроенном плаще из тёмно-серой драконьей кожи. Он опоздал намеренно — на пятнадцать минут, чтобы сохранить лицо, чтобы создать иллюзию контроля, но теперь эта уловка казалась ему детской и жалкой.       Он уже здесь, — промелькнула мысль, острая и холодная. Сейчас ты увидишь его. Не душу, не буквы на зеркале. Его.       Он сделал глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя не воздух, а уверенность, и вошёл.       И тут же его взгляд, настроенный на поиск угрозы, наткнулся на того, кого он искал и боялся увидеть. Поттер. Он сидел за столиком в самом углу, уткнувшись в чашку, его поза была такой мучительно знакомой — сгорбленной, напряжённой, будто он готовился к удару. Взъерошенные волосы, очки, шрам. Всё на месте, как на фотографии из «Ежедневного пророка». Тот самый Гарри Поттер, с которым он дрался все эти годы, символ всего, что он ненавидел, и всего, чему завидовал.       И... ничего.       Ни единой искры того яростного узнавания, что было в зеркале. Ничего, кроме холодного, почти клинического наблюдения. Это был тот самый герой, тот самый заклятый враг, но Драко с нарастающим отчаянием ловил себя на мысли, что ищет в этих зелёных, скрытых стёклами глазах не Поттера, а того — саркастичного, уставшего, ранимого, того, чья душа смеялась над его язвительными шутками и сжималась в комок от приступов чужой боли. А находил лишь пустую, вежливую настороженность, которую видел на каждом заседании Визенгамота.       Поттер поднял на него взгляд и кивнул. Сухо. Нейтрально. Совершенно так, как кивают случайному знакомому. Драко кивнул в ответ, губы его сложились в тонкую, ничего не выражающую черту, и он опустился за соседний столик, боком к нему. Так было безопаснее. Так они могли украдкой наблюдать друг за другом в смутном отражении в большом окне, за которым медленно проплывали прохожие.       Это был чистый сюрреализм. Он знал, как тот плачет во сне, заглушая звук подушкой. Знал, что тот шепчет имя Сириуса, когда думает, что один, и в голосе его — вина выжившего. Знал форму его одиночества — точную, как анатомический чертёж, знал все его изломы и трещины. Он знал его душу лучше, чем своё собственное отражение.       И при этом не мог вспомнить, как пахнут его волосы — шампунем, пылью, просто чем-то. Не знал, теплые ли у него руки или холодные. Не понимал, почему этот до мельчайших деталей знакомый профиль в оконном отражении казался ему чужим, почти картонным.       Гарри, похоже, переживал то же самое. Драко видел в отражении, как тот нервно проводил пальцем по краю чашки, как его взгляд скользил по нему, цеплялся за детали — за идеальный разрез мантии, за прядь волос, за безупречную линию плеч, — и отскакивал, не находя зацепки. Он искал того, кто язвил по поводу его вкуса к чаю. Того, кто видел его детскую, тайную коллекцию карточек из шоколадных лягушек. Того, кто знал про его животный, панический страх перед закрытыми дверьми.       «Где он? — читалось во всём его скованном существе. — Где тот, кто был в зеркале? Тот, с кем я говорил?»       Минуты тянулись, резиновые и невыносимые. Драко заказал эспрессо, который не стал пить. Гарри переставил сахарницу с одного края стола на другой. Воздух между ними сгущался, становясь плотным, вязким, как стекло того самого зеркала. Они были так близко, что Драко мог слышать его ровное, чуть учащённое дыхание, но пропасть между ними казалась бездонной, как космос.       — Довольно, — вдруг сказал Гарри. Его голос прозвучал громко, почти грубо, нарушая давящую тишину. Он говорил не Драко, а куда-то в пространство между ними, в эту невидимую стену.       Драко медленно повернул голову. Стул с грохотом отъехал назад. Гарри уже стоял.       — Я не могу, — Гарри выдохнул, и его лицо было искажено мучительной, отчаянной гримасой. — Я не могу больше сидеть здесь и делать вид, что мы не... что мы не знаем друг друга лучше, чем кто-либо.       — Что ты предлагаешь? — холодно спросил Драко, хотя его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Пожать друг другу руки? Поблагодарить за чудесные сеансы терапии?       — Я предлагаю перестать врать! — Гарри резко шагнул вперёд. — Мы не два незнакомца за соседними столиками. Мы... — он запнулся, не в силах подобрать слово.       — Мы кто, Поттер? — Драко тоже поднялся, чувствуя, как нарастает знакомая волна ярости от бессилия. — Враги, которых заставили играть в психологов? Жертва и палач? Кто мы?       — Я не знаю! — почти крикнул Гарри, и в его глазах вспыхнули те самые золотые искры ярости, которые Драко видел в его душе. — Но я знаю, что ты — единственный человек, который видел, как я... как я боюсь. И я видел то же самое в тебе. И теперь ты стоишь здесь, закатываешь глаза, как будто ничего этого не было!       — А что было, скажи на милость? — Драко язвительно рассмеялся. — Переписка? Милые беседы по душам? Это была тюрьма, Поттер! И ты был моим надзирателем!       — А ты — моим! — парировал Гарри. Они стояли почти нос к носу, их дыхание смешалось, старое напряжение вернулось, густое и токсичное. — Ты видел все мои слабости! Ты знал, куда нажимать!       — И ты думаешь, мне было легче? Видеть тебя... настоящего? И знать, что в реальной жизни ты смотришь на меня, как на грязь?       Они замолчали, тяжело дыша. Ярость, выплеснувшись наружу, так же быстро и ушла, оставив после себя горькую пустоту. Она не сработала. Она не пробила стену. Она лишь доказала, что стена всё ещё там.       Гарри отступил на шаг, и его плечи снова сгорбились. Он провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль с очков.       — Я не для этого позвал тебя сюда, — тихо сказал он. — Я не хотел ссоры.       — А чего ты хотел? — спросил Драко, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость.       — Увидеть тебя, — просто ответил Гарри. — Настоящего. И чтобы ты увидел меня.       Он снова подошёл ближе, но на этот раз без агрессии. Его взгляд был потерянным, блуждающим по лицу Драко, будто он пытался прочитать незнакомый текст на знакомом языке.       — Я не могу, — снова прошептал Гарри, но теперь это звучало как признание поражения. — Я смотрю на тебя и вижу Малфоя. Я вижу идеальный костюм и волосы. Но я не вижу... его. Того, кто был там. — Он с отчаянием ткнул пальцем в сторону, будто между ними всё ещё висело то самое зеркало.       Драко понимал его. Понимал до дрожи. Он видел перед собой Поттера, но того, с кем он говорил все эти месяцы, здесь не было. Была лишь физическая оболочка, маска, надетая не на того человека.       И тогда Гарри совершил нечто совершенно безумное. Он резко, словно рубил шашкой, зажмурился.       — Не смотри, — его голос дрогнул, стал беззащитным. — Я не могу, глядя в твои глаза... они другие. Не те. Закрой... закрой и ты.       Драко, повинуясь какому-то древнему, довербальному импульсу, сомкнул веки. Мир погрузился во тьму. Обострились звуки: их дыхание, прерывистое и неровное, тиканье часов за стойкой, отдалённый гул улицы. Обострилось осязание.       Он почувствовал, как пальцы Гарри находят его руку. Сначала это было нерешительное, робкое прикосновение, а потом — цепкая, почти болезненная хватка. Пальцы Гарри скользнули вверх по его ладони, к запястью, где под тонкой кожей бешено стучал пульс, выбивая дробь паники и ожидания. И поднесли его руку к своему лицу.       Драко почувствовал подушечками пальцев его горячее, неровное дыхание. А потом... потом Гарри прижал его ладонь к своим губам.       Это не было похоже ни на что из того, что Драко знал. Ни на поцелуй поклонения, ни на поцелуй страсти. Это был... слепой, отчаянный щуп. Вопрошание, высказанное плотью. Ты ли это? Тот, кто знает? Тот, кто видел? Тот, с кем я говорил все эти месяцы? Это твоя кожа? Твой жар?       Гарри стоял с закрытыми глазами, его губы, шершавые и обветренные, прилипли к коже Драко на долгую-долгую секунду. Весь мир сузился до этой единственной точки соприкосновения — горячей, живой, трепещущей, настоящей.       И тут что-то в Драко щёлкнуло. Осторожно, почти не дыша, он высвободил свою руку. Гарри ахнул, его веки дрогнули, в них читалась паника, страх — что он всё испортил, переступил какую-то грань, разрушил хрупкое равновесие.       Но Драко не отступил. Он поднял руку. И медленно, с невыносимой, болезненной нежностью, провёл подушечками большого и указательного пальцев по губам Гарри. По тому месту, которое только что касалось его кожи. Он чувствовал каждую микроскопическую трещинку, каждую частичку сухости, форму его губ, их тепло, оставшееся после его собственного прикосновения.       Этот жест был страшнее, интимнее, откровеннее любого поцелуя. Это было прикосновение внезапно ослепшего к только что увиденной картине. Это было узнавание. Не глазами, не разумом, а кожей. Памятью тела, которая оказалась куда мудрее, чем память сердца или разума.       Гарри замер, его глаза широко распахнулись, зрачки расширились, губы приоткрылись под этим касанием, короткий, прерывистый вздох вырвался из его груди.       — Нашёл, — прошептал Драко. Голос его сорвался, стал низким и хриплым, лишённым всякой позы. — Это ты.       Он не видел больше ни Поттера, ни Малфоя. Он видел человека, чью душу он изучил наизусть. И который, наконец, обрёл плоть. Плоть, которая оказалась тёплой, реальной, уязвимой и до боли настоящей. Стена треснула. Не разрушилась, нет. Но в ней появилась брешь, достаточно широкая, чтобы через неё можно было протянуть руку.