Глава 3. Стекло и кожа
5 декабря 2025 г., 18:20
Тишина в спальне Драко была настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом и подавать к столу. Она звенела в ушах, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев да отдалённым, приглушённым гулом Лондона за заколдованными окнами. Он стоял перед своим «Зеркалом Отражённой Души», но теперь это был просто изысканный кусок стекла в позолоченной, вычурной раме. Оно молчало. Отражало лишь его собственное, бледное лицо с непривычно растерянным выражением и размытый контур комнаты за спиной — строгую, почти пуристскую обстановку, которую он сам же и выбрал в попытке отмыться от вычурного барокко старых покоев.
Они договорились не смотреть в зеркала неделю. Дать себе время переварить, осмыслить ту встречу в кафе. Тот слепой, отчаянный поцелуй в ладонь, что ощущался теперь не как мимолётное прикосновение, а как клеймо, выжженное на коже. И тот ответный жест — медленное, ошеломляюще интимное проведение пальцами по губам. Этот жест жёг сильнее любого заклинания, сильнее Взрывного заклятья, оставляя на губах невидимый, но ощутимый след, который он ловил языком снова и снова.
Но не смотреть — не значило не чувствовать. Привычка, встроившаяся в расписание его жизни, в самую его плоть, требовала своего. Ровно в два часа дня, время их ежедневного сеанса, его ноги сами понесли его в эту комнату, а пальцы зачесались в ожидании знакомого холодка стекла, этого единственного канала связи, который за месяцы из пыточной камеры превратился в… во что? В спасательный круг? В наркотик?
Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта комната, всегда бывшая местом мучительной, но необходимой терапии, теперь ощущалась по-другому. Как место свидания. Или преступления. Воздух в ней казался спёртым, наполненным призраками их вчерашних слов, их вчерашних взглядов.
Он сейчас там, — пронеслось в голове Драко, и мысль эта была острой и холодной, как осколок льда. Стоит так же, как и я. Смотрит на пустое стекло. И думает… Думает обо мне.
Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Но чем упорнее он отгонял образ Гарри, тем ярче он всплывал. Не Поттера-героя, не Поттера-задиры. А Гарри. Того, чьи губы обожгли его кожу. Того, чьи губы дрожали, когда пальцы Драко касались его лица. Он видел его не глазами — памятью тела. Чувствовал его дыхание на своей щеке. Слышал сдавленный, прерывистый вздох, сорвавшийся с его губ в тот миг, когда Драко коснулся их.
Это было невыносимо. Эта физиологическая память, куда более цепкая, чем память разума. Он провёл десятилетия, оттачивая контроль над собой, над своими эмоциями, мыслями, над каждым мускулом на лице. А теперь какая-то пятиминутная встреча, одно прикосновение, свели на нет все его усилия. Он был раздет. Не физически — эмоционально. И этот Гарри, этот Поттер, видел его насквозь. И не через магию зеркала, а просто… глядя на него.
Отчаяние, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Что, если они всё испортили? Что, если та хрупкая, невербальная связь, что установилась между ними у зеркал, не вынесла перехода в реальность? Что, если завтра, после этой недели молчания, стекло так и останется холодным и пустым? Мысль эта была настолько ужасной, что Драко чуть не застонал вслух.
Он снова посмотрел на зеркало. На своё отражение. Бледное, отмеченное усталостью и внутренней борьбой. «Слизень», — как-то назвал его Гарри. Может, он и был прав. Жалкий, беспомощный слизень, пытающийся спрятаться от самого себя за ширмой высокомерия.
И вдруг… стекло запотело. Не сразу, не резко. Медленно, будто делая нерешительный, робкий вдох после долгой задержки. Туман сконцентрировался в центре, а затем на нём, едва заметно, проступили угловатые, до боли знакомые буквы. Словно кто-то писал не пальцем, а самой душой, с трудом выдавливая из себя признание.
Я не могу перестать чувствовать твои пальцы на своих губах.
Драко ахнул, звук получился сдавленным, вырванным из самой глубины груди. Вся его тревога, всё отчаяние куда-то испарились, оставив после себя лишь слабость в коленях и бешеный стук сердца где-то в висках. Он облокотился о косяк двери, внезапно ослабевший, чувствуя, как по его лицу расползается ухмылка — не язвительная, не защитная, а настоящая, широкая и немного глупая. Облегчение, тёплое и всепоглощающее, затопило его. Он не один в этом безумии.
Его собственный палец потянулся к стеклу, почти не дрожа. Лёгкое, почти воздушное прикосновение.
Жалуешься? — вывел он в ответ, наблюдая, как его собственные, вымученно каллиграфические буквы ложатся рядом с корявыми, угловатыми буквами Гарри. Два разных почерка. Два разных мира. И одно пространство, где они наконец-то встретились.
Ответ пришёл почти сразу, буквы стали чуть увереннее, но в них всё ещё читалось смущение.
Нет. Но это... отвлекает.
Драко почувствовал, как по его жилам разливается тёплый, опасный ток. Азарт. Желание продолжить эту игру, подойти к краю и заглянуть в бездну.
От чего? — настаивал он, намеренно подливая масла в огонь.
От всего. От мыслей. От бумаг на столе. От собственного имени. Я... я пытался читать отчёт и увидел на пергаменте отпечаток твоих пальцев.
Драко засмеялся. Коротко, тихо, но искренне. Он провёл пальцем по стеклу, стирая слова и оставляя за собой влажный, чувственный след, будто стирая границу между ними.
Тогда перестань думать.
Пауза затянулась. Драко представлял себе, как по ту сторону Гарри замирает, как его грудь вздымается в попытке поймать воздух, как кровь приливает к его щекам, окрашивая их в тот самый румянец, который он так яростно отрицал в Хогвартсе. Он знал это. Знал, как тот выглядит, когда теряет дар речи, когда его обычно быстрая, стремительная натура сталкивается с чем-то, что нельзя атаковать или отбросить заклинанием.
Новое сообщение появилось, сбивчивое, прерывистое, буквы плыли, словно их писали дрожащей, нетерпеливой рукой:
А что... что делать вместо этого?
Сердце Драко ёкнуло и ускорило бег, предвосхищая прыжок. Игра входила на новую, неизведанную территорию. Территорию, где не было ни ярости, ни терапии, ни прошлого. Лишь чистое, голое, обоюдное влечение, назревавшее все эти недели и наконец прорвавшееся наружу.
Представь, — медленно, выводил Драко каждую букву, чувствуя, как в низу живота завязывается тугой, горячий узел, — что это не твои пальцы скользят по стеклу. А мои... по твоей коже. Вот здесь.
Он сделал паузу, давая тому вдохнуть смысл этих слов, прочувствовать их на собственной шкуре.
Моя ладонь лежит на твоей груди. Чувствуешь тяжесть? Тепло? А теперь... мой палец. Драко мысленно провёл линию от ключицы вниз, к солнечному сплетению. Он медленно движется вниз... по центру. След оставляет огненный. Останавливается... прямо там, где бьётся твоё сердце. Чувствуешь, как оно рвётся из груди? Это — я.
***
Тишина, последовавшая за его словами, была иного качества. Она не была пустой или нерешительной. Она стала густой, тягучей, наполненной тысячью неозвученных мыслей, желаний, образов, что вихрем пронеслись через магическую связь между зеркалами. Драко буквально чувствовал её вес на своей коже, ощущал, как воздух в комнате становится плотнее, тяжелее, словно перед грозой. Он не дышал, замер у холодной поверхности, весь превратившись в ожидание. Его палец застыл в сантиметре от стекла, готовый вывести следующий иероглиф их общего безумия. И ответ пришёл. Не сразу. Буквы появлялись медленно, будто Гарри с огромным усилием, сквозь стыд и желание, выдавливал их из самого себя, признаваясь в чём-то постыдном и сладком. Я... я представил. Пауза. Драко видел, как эти три слова медленно тают на стекле. Что твои пальцы... на моих губах. Новая пауза, более долгая. Драко прикусил собственную губу до боли, пытаясь сдержать стон предвкушения. Его рука дрогнула. И на шее. Буква «ш» в слове «шее» вышла размашистой, с длинным, дрожащим хвостом. Двигаются вниз. «Вниз». Это слово было выведено с таким нажимом, что стекло, казалось, треснуло под ним. Расстёгивают пуговицы. У Драко перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Он прислонился лбом к ледяному стеклу, пытаясь остудить пылающие щёки, но это не помогало — жар шёл изнутри, разливаясь по жилам раскалённой лавой. Его собственная рубашка внезапно стала тесной, невыносимо горячей, ткань будто впивалась в кожу миллионом иголок. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, к паху, затуманивая сознание одним-единственным, властным требованием плоти. Его пальцы, дрожащие и влажные, нашли стекло. Продолжай, — приказал он, и его буквы на стекле стали шире, размашистее, теряя всю каллиграфическую выверенность, становясь таким же голым и искренним криком, как и письмо Гарри. Стекло потемнело, впитав его приказ, а затем ответило ему с новой силой, слова понеслись быстрее, торопливо, словно Гарри боялся, что его остановит приступ стыда. И ты говоришь... — пауза, новый прерывистый вздох, отражённый в неровном, скачущем почерке, — ...что от моей кожи... исходит жар. Как от раскалённого металла. И ты боишься обжечься, но не можешь оторвать руку. Драко зажмурился, представляя это с болезненной чёткостью. Шея Гарри. Тонкая, с выступающим кадыком, который будет двигаться, когда он будет сглатывать. Ключицы, острые и хрупкие. Гладкая, горячая на ощупь кожа, возможно, с парой родинок или старых, едва заметных шрамов. И его собственный голос, низкий, хриплый, намеренно медленный, произносящий эти слова прямо в его ухо, пока его пальцы скользят ниже, к первой пуговице рубашки. Она действительно горячая, — вывел Драко, и его собственные буквы поплыли, сливаясь с влагой от его дыхания, превращаясь в эдакий эротический палимпсест. — Я знаю. Я помню твой жар. От ярости. От страха. А сейчас... какой он? Он ждал, почти не дыша, весь превратившись в слух, в осязание, в ожидание. Он водил кончиками пальцев по холодному стеклу, представляя, что это не стекло, а разгорячённая кожа Гарри, что он чувствует под пальцами биение его жизни, его крови. Ответ пришёл мгновенно, одно-единственное слово, написанное так, будто его выдохнули, вложив в него всю накопленную за день, за неделю, за месяцы напряжённость, всю ту запретную нежность, что копилась под слоями ненависти и непримиримости: Ждущий. Это слово ударило в Драко с физической силой, отозвавшись резкой, сладкой болью где-то глубоко внизу живота. «Ждущий». Оно было страшнее и откровеннее любого «хочу». Оно означало готовность. Оно означало согласие. Оно означало, что Гарри уже там, в этом вымышленном пространстве, которое они создавали вместе, и ждёт его. Ждёт его прикосновений. Ждёт его слов. Ждёт его. Контроль, та хрупкая плёнка самообладания, что ещё оставалась у Драко, лопнула. Его пальцы впились в край зеркала, костяшки побелели. Прикоснись, — приказал он, и это был уже не намёк, не игра, а прямое, лишённое всяких условностей руководство к действию. — Туда, где ты хочешь, чтобы прикасался я. Прямо сейчас. Покажи мне. Он видел, как по ту сторону тень, отбрасываемая душой Гарри, замерла, а потом медленно, почти ритуально, подняла руку. Драко, не отрывая взгляда от стекла, повторил движение, положив ладонь на своё отражение — на то место, где у Гарри была грудь. Стекло было ледяным, обжигающе холодным, но под ним, по ту сторону, бушевало пламя. Он чувствовал это кожей, чувствовал учащённое, глухое сердцебиение, отдававшееся в его ладони, чувствовал исходящий жар, который, казалось, мог растопить это хрупкое препятствие между ними. Прошло несколько секунд, наполненных лишь их тяжёлым, синхронным дыханием. И затем на стекле, прямо под его ладонью, проступили новые слова, выведенные дрожащей, почти неуправляемой рукой: Чувствую... Твоя рука... Тяжёлая. Тёплая. Я чувствую её вес... Драко застонал. Тихий, сдавленный звук, который он не в силах был сдержать. Его собственная рука дрожала. Он хотел большего. Ему нужно было больше. Ему нужно было стереть эту проклятую преграду, нужна была не иллюзия, а плоть. Это не рука, — поправил он, срываясь, теряя последние остатки контроля, разум утопал в волне нахлынувшего желания. Его письмо стало почти неразборчивым, импульсивным. — Это рот. Мой рот. Я целую твою кожу. Вот здесь. Чувствуешь? Я кусаю твою ключицу. Слышишь шёпот? Я говорю тебе, какой ты горячий. Говорю, что ты весь дрожишь. Для меня. Стекло взорвалось тишиной. Вернее, оно взорвалось тем, что тишиной уже не было — оно было наполнено гулом собственной крови в ушах, свистом дыхания и этим немым, оглушительным диалогом, что вёлся на его поверхности. После его слов — этих слов о своём рте, о своих зубах, о своём шёпоте — ответ посыпался, как лавина, сметающая все преграды. Да... Простое, сдавленное признание. Буква «а» была смазана, будто палец Гарри дрогнул. Ниже... Это слово было почти мольбой. Выведенное с таким отчаянием, что Драко почувствовал его своим нутром, как физический толчок. Драко, пожалуйста... Имя. Он написал его имя. Не «Малфой». Драко. И это «пожалуйста» было не просьбой остановиться, а молитвой о продолжении, о сошествии в самый ад, если это необходимо. Я не выдержу... Хочу... Слова сливались в единый, прерывистый поток, теряя форму, превращаясь в крик души, воплощённый в дрожащих линиях. Драко отвечал тем же. Его разум отключился, уступив власть телу, этому дикому, первобытному знанию, тому самому, что он годами подавлял в себе. Он писал всё, что приходило в голову, всё, что он представлял с такой яркостью, что это почти было реальностью. Он описывал, как снимает с Гарри очки. Как его пальцы скользят в его взъерошенные волосы, притягивая его ближе. Как он целует его веки, чувствуя, как те дрожат под его губами. Как его язык проводит по линии челюсти, находит пульс на шее и чувствует его бешеную, неистовую пляску. Я хочу слышать, как ты стонешь, — выцарапал он на стекле, и буквы вонзились в него, как кинжалы. — Хочу слышать, как ты задыхаешься. Хочу, чтобы ты кричал моё имя, а не шептал. Он писал о том, как его руки скользят под его рубашкой, по горячей, упругой коже спины, по выступающим позвонкам. Как он ощущает каждый мускул, каждую впадину, каждый шрам, оставшийся от войны, от жизни, от всего, что было до этого момента. Он писал, как его ладони сжимают его бёдра, чувствуя силу в них, как его собственное тело прижимается к нему, стирая последние миллиметры между ними. Ты твёрдый, — писал он, и это было констатацией факта, звучавшей похабно и невероятно сладко. — Ты твёрдый для меня. Всё твоё тело — одно сплошное напряжение. И я знаю, как его снять. Он описывал вкус его кожи — солёный, с горьковатым привкусом пота и чего-то неуловимого, что было сутью самого Гарри. Он писал о том, как будет покорять его, как будет заставлять его терять контроль, как будет доводить до того самого края, где исчезают мысли, остаются лишь ощущения. Я буду целовать каждый твой шрам, — пообещал он, и в этом была не нежность, а что-то более дикое, более притягательное. — Каждый. И ты будешь помнить, чьи это губы. Не войны. Не боли. Мои. Переписка превратилась в симфонию взаимного саморазрушения, в танец двух душ, сбросивших все одежды, не только физические, но и духовные. Они доводили друг друга до дрожи, до коротких, прерывистых фраз, до немого крика, упёршись лбами в холодное стекло, которое было единственной преградой и единственной связью. Драко чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждое написанное слово, как кровь стучит в висках, как всё существо его сжимается в тугой, болезненный комок желания. Он был на грани. Он знал, что Гарри — тоже. Это было безумие. Самое сладкое, острое и опасное безумие в его жизни. И он не хотел, чтобы оно заканчивалось. Но оно должно было. Потому что иллюзия больше не могла их удовлетворить. Потому что магия зеркала, когда-то бывшая спасением, теперь стала пыткой. И в самый пик, когда буквы на зеркале уже не читались, а просто были хаотичными, влажными росчерками, следом от пальцев, сведённых судорогой наслаждения, Гарри написал последнее сообщение. Оно появилось не сразу. Стекло потемнело, будто сделало глубокий, решающий вдох. А затем на нём, крупно, чётко, с такой силой, что, казалось, хрусталь треснет, вывели несколько слов. Простых. Ясных. Перечёркивающих все их договорённости, все страхи, все условности, весь этот театр теней. Мой дом. Через десять минут. Дверь открыта. Драко оттолкнулся от зеркала, как от края пропасти, оставив на нём отпечаток всей ладони — влажный, отчаянный, прощальный. Он не бежал — он летел по коридорам особняка, не чувствуя под собой ног, срывая с вешалки первую попавшуюся мантию. Его пальцы дрожали так, что он с трудом застёгивал застёжки. Кричал домашнему эльфу, чтобы тот готовил камин для мгновенного перемещения, и в его голосе звучала хриплая, незнакомая ему самому повелительность. Его мир сузился до одной точки на карте. До одного адреса. До одного человека. Он влетел в прихожую того самого дома на площади Гриммо, который когда-то ненавидел и боялся. Дверь и правда была открыта, приоткрыта настежь, словно давно ждала его. Он шагнул внутрь, захлопнув её за собой спиной, и щёлкнул замком — глухой, окончательный звук, отрезающий их от всего внешнего мира. Гарри стоял посреди гостиной, без мантии, без галстука, рубашка расстёгнута настолько, что обнажала гладкую кожу груди и те самые ключицы, о которых Драко только что писал. Он дышал так же тяжело и прерывисто, как Драко, его грудь вздымалась, вваливая и выпячивая тонкую ткань рубашки. Волосы были всколочены, будто он сам не раз проводил по ним рукой, а глаза горели тёмным, почти чёрным огнём, в котором не осталось ни капли зелёного. В них было только ожидание. То самое «ждущее», что он написал на стекле. — Зеркало... — начал Гарри, его голос был хриплым, сорванным, обрывающимся на полуслове. В этом одном слове была вся их общая история, все эти месяцы, вся эта боль и вся эта надежда. — К чёрту зеркало, — перебил его Драко, и его собственный голос прозвучал чужим, низким, полным неконтролируемой, животной жажды, которая пожирала его изнутри. Он сделал шаг. Потом ещё один, отмеряя последние сантиметры, отделявшие их от той пропасти, в которую они собирались прыгнуть вместе. И наконец, наконец, прикоснулся к нему. Не через стекло. Не через магию. Не через слова, написанные инеем. Кожей к коже. Его пальцы вцепились в расстёгнутую рубашку Гарри, сминая ткань, притягивая его ближе, стирая последние следы дистанции, которые ещё могли между ними оставаться. Он чувствовал под ладонью твёрдые мускулы, горячую кожу, бешеный стук сердца, отдававшийся в его костях. Это было похоже на удар током. На падение с высоты. На возвращение домой, о существовании которого он даже не подозревал. Это было окончательным, бесповоротным крушением всех стен, всех масок, всех «Поттеров» и всех «Малфоев».***
Их первый настоящий поцелуй не был вопросом. Он был ответом. На всё. На месяцы ярости, на недели нежности, на минуты отчаянного, неистового желания у зеркала. В нём не было ни победы, ни поражения. Только жар, только вкус — вкус кофе, собственной крови с прикушенной губы и чего-то неуловимого, что было сутью Гарри. Только шум крови в ушах и полное, абсолютное исчезновение границы между «твоей» душой и «моей». Драко не целовал — он заявлял права. Его руки вцепились в волосы Гарри, короткие, колючие прядки выбивались между его пальцев. Гарри ответил с той же яростью, его руки сомкнулись на спине Драко, сминая дорогую ткань, прижимая его так близко, что кости трещали. Это была не ласка, а сражение, битва за воздух, за пространство, за право дышать одним дыханием. — Ждал... — выдохнул Гарри, отрываясь на секунду, его губы были распухшими, влажными. — Я так долго ждал... — Заткнись, Поттер, — прошипел Драко, прикусывая его нижнюю губу, и это прозвучало как ласка. — Просто... заткнись. Он оттащил его от середины комнаты, к дивану, они спотыкались о разбросанные книги, не разрывая поцелуя. Рубашка Гарри окончательно поддалась с отчаянным звуком рвущейся ткани. Драко отбросил её прочь, и его ладони наконец-то, наконец-то легли на голую, горячую кожу. Он чувствовал под пальцами шрамы — старые, гладкие, и новые, ещё розовые. Он целовал их, как писал. Он ощущал их, как часть карты этого тела, которое теперь принадлежало ему. Гарри, в свою очередь, срывал с Драко мантию, его пальцы дрожали, путая застёжки. — Чёртов Малфой... всегда всё так усложняешь... — А ты, чёртов Поттер, всегда так торопишься, — огрызнулся Драко, но его голос сорвался, когда Гарри нашёл зубами его ключицу. Одежда падала на пол бесформенными грудами, обнажая кожу, годами скрывавшуюся под мантиями вражды. Не было места стыду, не было места сомнениям. Был только голод, острый, всепоглощающий, и знание друг о друге, которое делало каждое прикосновение не просто жестом, а разгадкой. Драко знал, что Гарри вздрогнет, если провести пальцами по внутренней стороне его бедра. Гарри знал, что тихий стон вырвется из груди Драко, если прикусить основание его шеи. Они не говорили. Звуки, которые они издавали, были куда красноречивее любых слов: прерывистое дыхание, хриплый шёпот имён, скрип кожи о кожу, глухой стук, когда Гарри спиной прижал Драко к спинке дивана. — Ты... ты настоящий, — пробормотал Гарри, его глаза, тёмные, почти чёрные от желания, впивались в Драко. — А ты — нет? — Драко выдохнул с вызовом, но его руки, впившиеся в плечи Гарри, дрожали. В ответ Гарри лишь глубже вошёл в него, и Драко вскрикнул — резко, неожиданно для самого себя. Боль была острой, яркой, и он на мгновение замер, его тело напряглось, пытаясь отторгнуть вторжение. — Стой... — вырвалось у него хрипло, и его пальцы впились в плечи Гарри. Гарри замер, его лицо было искажено мукой сдерживания. «Я... Прости...» Но Драко уже качнул головой, его дыхание выравнивалось. Нет, это не был сигнал к отступлению. Это была просьба о передышке, о секунде, чтобы привыкнуть, чтобы принять. Его взгляд встретился с взглядом Гарри — тёмным, полным беспокойства и желания. И в этом взгляде он прочитал то же самое нетерпение и ту же осторожность, что были в нём самом. — Не останавливайся, — прошептал Драко, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Просто... дай секунду. Он глубоко вздохнул, сознательно заставляя мышцы расслабиться, принять эту новую, пугающую полноту. И только когда волнующая боль начала растворяться в странном, глубоком удовлетворении, он кивнул, коротко, почти невидно. Этот кивок был всем, чего ждал Гарри. Его движение возобновилось — уже не порывистое, а медленное, выверенное, дающее время на адаптацию. И тогда наслаждение нахлынуло — не сразу, а нарастая с каждым движением, таким всепоглощающим, что мир сузился до этой точки соединения, до этого взгляда, в котором не осталось ничего, кроме взаимного признания и общего, захватывающего дух открытия. Они двигались в унисон, как будто делали это всегда. Каждое движение было отголоском их переписки — то яростным, то нежным, то отчаянным. Это было падение, которое они так долго оттягивали. И это было возвращение домой. Когда волна наконец накрыла их, это случилось почти одновременно. Сдавленный крик Гарри был поглощён кожей плеча Драко, в которое он впился зубами, пытаясь заглушить собственный стон. Драко, в свою очередь, зажмурился, его лицо уткнулось в подушку рядом с головой Гарри, а пальцы так вцепились в простыни, что костяшки побелели. Его собственное рычание, низкое и хриплое, смешалось с приглушённым криком Гарри, создавая хор их общего падения. На несколько долгих минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, выравнивающимся дыханием. Гарри обмяк, его вес целиком лёг на Драко, а губы по-прежнему прижимались к тому месту на его плече, где скоро проступит синеватый след. Драко не отталкивал его. Его руки разжали смертельную хватку на простыне и медленно, почти невольно, легли на спину Гарри, чувствуя, как под ладонями медленно утихает дрожь.***
Рассвет застал их там же, на диване, в груде сброшенных одеял и подушек. Первый луч солнца упал на лицо Гарри, и он поморщился, пытаясь отвернуться, и наткнулся на тёплое плечо Драко. Тот уже не спал, лежал на спине и смотрел в потолок, одна рука закинута за голову, другая всё ещё лежала на животе Гарри, будто даже во сне не решаясь отпускать. — Мерлин... — тихо выругался Гарри, голос был хриплым после ночи. Он приподнялся на локте, оглядывая последствия урагана в своей гостиной. — Похоже, здесь пронёсся дементор. — Не дементор, — безразлично заметил Драко, не отводя взгляда от потолка. — Просто Малфой. У нас, знаешь ли, разрушительная натура. Гарри фыркнул, и этот звук был на удивление лёгким. Он опустил голову обратно на плечо Драко. — И что теперь? — Не знаю. Не спрашивай меня о таких вещах в семь утра, Поттер. Мой мозг ещё не включился. В этот момент с характерным хлопком в камине появилась Гермиона Грейнджер. Она отряхивала пепел с платья, держа в руках стопку пергаментов. — Гарри, я надеюсь, ты не забыл, что мы должны были в восемь обсудить... — она подняла голову и замерла. Её взгляд скользнул по разгромленной комнате, по разбросанной одежде, по двум фигурам на диване. Рот её приоткрылся. Драко, не меняя позы, медленно повернул к ней голову. — Грейнджер, — кивнул он с убийственной вежливостью, будто был одет в безупречный костюм, а не прикрывался скомканным пледом. — Как всегда, безупречно пунктуальна. Гермиона закрыла рот. Потом открыла его снова. Она посмотрела на Гарри, который, похоже, пытался провалиться сквозь диван, затем снова на Драко. — Я... — она сделала паузу, переваривая информацию. — Я вижу, что терапия... дала... неожиданные результаты. — О, ты даже не представляешь, — Драко поднял бровь, и в его глазах блеснул знакомый, язвительный огонёк. — Мы достигли полного... взаимопонимания. Гарри издал странный звук, нечто среднее между стоном и смехом, и натянул плед на голову. Гермиона покачала головой, и на её губах дрогнула сдержанная улыбка. — Превосходно. Значит, отчёт о завершении программы реабилитации я могу составить... положительный? — Самый положительный отчёт за всю историю Министерства, — парировал Драко. — Поняла, — Гермиона повернулась к камину, но на пороге задержалась. — Гарри? Из-под пледа донёсся невнятный звук. — Я зайду... позже. Намного позже. И с ещё одним хлопком она исчезла, оставив их вновь в одиночестве. Драко откинул угол пледа с головы Гарри. — Ну что, герой? Готов к новому рабочему дню? Гарри посмотрел на него — растерянный, смущённый, но с каким-то новым, глубоким спокойствием в глазах. — Заткнись, Малфой. — Уже лучше, — Драко усмехнулся и потянулся к нему.
