Леди Джаз среди зомби

— Да, я помню её, — тягучий едкий дым нашёл свободу, выпускаемый напряжённо сжатыми губами. — Кто же её осмелился забыть? Мужчина издал ироничный смешок и потушил сигарету о хрусталь пепельницы. — Я смотрел на неё и не видел ничего вокруг. Всё стиралось из сознания, не имело больше смысла. Только этот светлый силуэт и голос… ох, как она пела… какая душа была способна на это — только представь. Петь так, чтобы сердца оживали… Он смолк и уставился в стену. Казалось, в глазах мужчины заиграли обрывки прошлого, и он снова увидел её, как наяву. — Клэр-Вирджиния Лайн. Величайшая жемчужина Детройта… Так и начинается эта история. В тёмной комнате с единственным жёлтым отсветом лампы. Прокуренное пространство и тягучие воспоминания. Всё, что осталось от той, прежней жизни. Детройт. 30 сентября 1938-го года. Жить в мраке темноты… Как можно не свихнуться при этом? Но в те тревожные годы некоторые люди только так и существовали. В тени вечных огней города. Размеренный шаг по влажному асфальту гулом отдавался от кирпичных стен зданий. Цок… цок… цок… Тонкая шпилька всё норовила бы попасть в выемку и подвести хозяйку, но Клэр спешила. Она неслась по детройтским улицам к своей главной отдушине в жизни — непримечательному джазовому бару. Петь там — сродни свежему глотку воздуха. Её окружали сплошь одни отбросы общества, но от этого не менее прекрасные люди. Те, кто осмелился не потерять остатки совести и чести. Кто ещё верил в покой и безопасность. И она дарила этим людям надежду. Каждый божий вечер. Втайне, после работы. Её уже ждал Джек. Саксофонист, чьи талантливые пальцы и душа никогда не будут замечены. Потому что они другого цвета. Клэр мило улыбнулась ему и юркнула за вежливо открытую дверь. — Задержали сегодня? — Да, как всегда, — торопливо проговорила девушка, скидывая пальто. Уже начинались холода, а ночью нещадный ветер сдувал горизонты. Девушка берегла связки. Куталась в шарфы уже поздним летом. Пшеничная прядь упала на глаза, когда она снимала пальто в примерочной, и в этот момент она выглядела как никогда беззаботно. Обманчивая оболочка. Только грусть в глазах могла открыть её душу, но этого видеть не хотел никто, ведь образ прекрасной молодой особы был милее. И всё же Клэр могла петь о своей боли. И эта боль давала её голосу ту ноту, которая трогала сердца, тот шелковистый бархат, что расходился по венам слушателей. Джек наблюдал за ней и думал: что таится в её голове? Но девушка одной улыбкой стерла все надежды узнать это. Как и он — своим ответным кивком стирал возможность перестать скрывать, как сильно её любит. — Пойдём? Нас ждут… И они молча последовали в задымлённый от сигар зал — всегда вдвоём, всегда рядом и никогда вместе. Мягкий свет кружил в пространстве, вырывая из него лепестки пыли, что ложились на тёмные лакированные столы. Клэр мягко обогнула их под сопровождение любопытных, ожидающих глаз. Она дойдёт до того яркого круга света с микрофоном, встанет прямо посередине — и невидимые стены сомкнутся, укрывая её в тот безопасный мир, о котором она мечтала. Она закроет глаза и будет петь, чувствовать вибрацию в груди от собственного голоса и в кончиках пальцев — от музыки. Душа успокоится, на несколько часов перестанет кровоточить. Именно за этим сюда приходила она, музыканты и все, кто находился в баре. Складки синего платья струились по телу, играли с лучами света при каждом лёгком движении, привлекая взгляд. Тонкие пальцы обнимали холодный металл микрофона, а из-под алых губ лились прекрасные слова, обёрнутые в звучание музыки. Клэр помнила, как пришла впервые. Как страх зажал горло, и она чуть не потеряла возможность выступать. Но теперь девушка почти никогда не замечала присутствующих. Не замечала, как появляются постоянные гости, как люди смотрят восхищёнными глазами и мечтают с ней заговорить. Но, мило улыбаясь, она всегда быстро появлялась и так же неуловимо исчезала. Ей было всё равно. Она искала не славы. И это так сильно нравилось Адаму. Он следил за ней уже несколько месяцев. Просто нравилось наблюдать. И слушать. Она пела только по вечерам, никогда не замечала его внимания и трогала душу своим звучанием. Что может быть лучше? Адам сидел со стаканом виски, который всегда заказывал, но никогда не пил, и вдруг ему стало мало. Интерес, растущий с каждым приходом сюда, набирал обороты, врезался в грудную клетку неуловимо и незаметно. Что-то встревожило его вековое спокойствие и сейчас ощущалось как нехватка воздуха. Или крови. Ему хотелось прикоснуться к ней, и мысли об этом не давали покоя. Что ему мешало просто проявить общение с юной особой? Она не интересовала его иначе как экспонат таланта, но всё же. Адам упирался этой слабости, откладывая на потом и мучаясь мыслями об этой девушке. Не знал, как подступиться. Или не хотел знать. Этот депрессивный век, начавшийся совершенно не красочно, вводил его всё больше в депрессию и отчуждённость. Ева убежала в Европу на время, а он выбрал Детройт, пока этот город в самом соку. Коротал время в джазовых барах, изредка выходя на улицы. Добывал кровь. Обычные будни — скучны до безумия. А после забрёл сюда. И остался. И ничего особо не изменилось — лишь жить стало чуть легче. И всё же, ведомый своей уверенностью, он упустил кое-что из виду. Внимание Клэр. Она заметила его в тени — слишком мрачный и тихий, одинокий, так сильно выделяющийся на фоне других. Его вечно полный, нетронутый стакан. Он приходил сюда не выпить. И никогда не сводил глаз. А она никогда не смотрела в ответ. Но не заметила, как страх и подозрение перед таинственной фигурой сменились любопытством, а после и вовсе — она бежала к бару, надеясь увидеть его снова. Теперь её окружала лишь призрачная дрожь мелодии, тепло тел и запах духов, смешанный с разлитым алкоголем в крови присутствующих. Она двигалась в такт, ощущая прохладу шёлка платья по коже, и ей нравилось это внимание. Его внимание. Не утратив свою романтичность до конца, она мечтала иногда. Украдкой. Ей нравилось представлять то, чего не было, и от этого волнение только росло. Конечно, Клэр отдавала себе отчёт, что это всё иллюзия. Желание её покинутого сердца. И всё же. Адам опустил на миг глаза, глядя на свои пальцы, что трогали хрусталь бокала. Он собирался уходить, никогда не задерживался надолго, и, бросив взгляд на её фигуру в последний раз, вдруг замер. Она смотрела в ответ. Прямо ему в глаза. Без страха, отчуждённости или удивления. Так, как смотрят на давно знакомых, на родственные души. Так, как смотрела на него Ева. Словно знала больше, чем он. Нужно было что-нибудь сказать в этот момент — не нашлось бы слов. Всё противилось: разум, тело. Но ничего не могло измениться. Отныне — отправная точка, и девушка сделала этот шаг, повернув свою судьбу. Адам остался. Остался до конца. Хоть это и было опасно — непростительная шалость, которая могла стоить ему жизни. Но он не мог уйти. Клэр бросала на него взгляды. Не так смело, но часто. Не позволяла оторваться от себя, не разрешала бросить. И когда выступление закончилось, а все почти ушли, Клэр осталась стоять рядом с микрофоном, окружённая светом. Музыканты собирали инструменты, кто хотел — выпить. Бармен протирал последние бокалы, а в зале остался только один, в дребезги пьяный гость. Но какие бы декорации их ни окружали, ничего не осталось, кроме её света и его тьмы. В тишине. Глаза в глаза, один пульс, одно звучание и тысячи невысказанных мыслей между ними. Кем они станут друг другу? Клэр замерла, а после не выдержала. Она понеслась мимо так быстро, как могла, лишь бы сбежать от своей ошибки. А Адам… он сидел на месте. И ещё минуту размышлял. Нет, он не пойдёт за ней. Ему это не нужно. Но… кому нужны веления разума, когда сердце встрепыхнулось? И он подорвался следом. Проскользнул за ней в не успевшие закрыться двери. Встал прямо в тесном пространстве пыльной примерочной и снова замер. Как школьник. Или как чудовище. Клэр подняла глаза. В них таилась опаска, но отчего-то уже полное доверие. Почему ей хотелось знать или верить ему? — Простите меня, — прошептала она, опуская взгляд и руки, протянутые за пальто, которое она так и не сняла с крючка. — За что же это? Вы не должны извиняться, — Адам протянул руку и снял одежду одним лёгким движением, предлагая девушке помочь. Она не отказалась. И повернулась к нему спиной, протягивая руки назад, пока мужчина накидывал верхнее убранство ей на плечи. Молча, словно говорить им незачем, Адам помог ей одеться, а после вышел следом на холодную улицу. Они стояли плечом к плечу и не смотрели друг на друга, затронутые неловкостью. — Вам нравится моё пение? — снова нарушила эту грань Клэр. — Да. Очень. — Вы прийдете снова? — Да. Она кивнула. Это всё, что ей нужно было знать. Но не всё, что хотелось. — Тогда… до встречи. И Клэр быстро повернулась, чтобы уйти. — Прощайте, — прошептал ей вслед Адам. Больше он не собирался с ней встречаться. Больше он не придёт. 28 ноября 1938 года Всё изменилось. Почти. Клэр больше не видела этого мужчину, её душу перестали терзать непрошенные чувства, и всё стало таким знакомым — до скуки. Но стабильность казалась безопасной. Она снова работала машинисткой до позднего вечера, бежала в бар. Её встречал Джек. Как всегда — с долей грусти, но учтивой аккуратностью. После того случая с незнакомцем между ними затаилось какое-то напряжение. Клэр чувствовала, что он хочет что-то ей сказать, возможно, даже предъявить, но не решался. Порой её огорчало то, насколько он боится быть с нею откровенным. Они выступали вместе уже два года, были хорошими друзьями. Но чем ближе становились, тем сильнее Джек себя ограничивал, словно боялся. Клэр хотелось спросить, но сначала она была слишком занята своими невзгодами, а после и вовсе решила, что это не её дело. Как сильно он хотел бы, чтобы она ошибалась? Её обида проявлялась в холодности, а он воспринимал это слишком лично, неправильно. И делал выводы, которые крушили их связь. Когда всё только начиналось, они часто смеялись, шутили друг с другом, пересказывая истории из жизни. Разрушали установленные уставы. Скрывали свою дружбу от любопытных глаз — и даже от своих коллег. Когда всё стало слишком сложным, никто не мог сказать. Ясно было только, что оба ослепли, и каждый нёс свою горечь, и каждый её скрывал, не осмелившись сказать правду. А хватило бы всего-то одного маленького откровения. Временами она снова грустила. Джек своей недосказанностью только давил, таинственный мужчина исчез. И хоть она его совсем не знала, по этим взглядам казалось, что она не одна. Но правда скреблась за рёбрами — в этом городе у неё не было никого. Как и во всём мире. Что может быть печальнее, чем одиночество среди толпы и внимания? Похоронив родителей одного за другим и углубившись в работу ради выживания, Клэр давно забыла, каково это — радоваться собственному существованию. Проблески счастья настигали её лишь тогда, когда она могла обволакивать слова в мелодию, и потому она напевала себе и на работе, и дома, чем часто бесила коллег и соседок. Иногда ей чудилось, что кто-то следит за ней. Особенно после того, как скромные выступления начинали набирать обороты и людей в баре становилось всё больше и больше. Обычная паранойя. Так ей казалось. И в это нестабильное время она была благодарна Джеку за его молчаливую заботу, хоть и это застревало в горле комом. Но чем дольше длилась осень, тем хуже ей становилось. Отчаяннее она пыталась сбежать от призрака в тени. Она не могла попросить о помощи — доказательств угрозы не было. Это походило на предчувствие, интуицию, растущий страх. Приходить в бар и возвращаться оттуда становилось всё тяжелее. Её пугали шорохи за спиной, глухие шаги, которые вторили её собственным. Джек не мог проводить её. Чёрный мужчина рядом с белой девушкой ночью — хуже не придумаешь. И всё дошло до того, что однажды она не пришла. Джек стоял на улице, терпел проливной дождь. Ледяные капли стекали по лицу, но Клэр не было уже слишком долго, и паника закрадывалась в его душу, заставляя нервничать. Даже если она опаздывала, если заболевала, она всегда давала знать. Он всматривался в темноту переулка, сжимал пальцы до боли. И ждал. Отчаянно ждал, надеясь, что ничего не случилось. Сцена осталась пустой в тот вечер. Как и небольшая кровать в женском пансионе. Клэр не вернулась домой. Она исчезла.