Свет среди тьмы

***

Вино сделало свое дело — острая грань тревоги в воздухе слегка затупилась. Процедура подходила к концу. Бальзам был нанесен, компрессы сняты. Анастасия аккуратно укладывала инструменты в сумку, чувствуя на себе пристальный, невидимый взгляд из-под серебряной маски. Она знала, что должна сказать. И она знала, что это вызовет вопросы. Она выпрямилась, сметила с подола невидимые соринки и произнесла как можно более естественно, словно речь шла о пустяке: —Милорд, завтра я, возможно, зайду к вам чуть позже обычного. У меня есть… одно неотложное дело в городе. Не волнуйтесь, пожалуйста. Тишина, последовавшая за ее словами, была красноречивее любых возражений. Балдуин не двинулся. Он просто сидел, и эта неподвижность была страшнее любого взрыва ярости. — Дело в городе, — наконец повторил он. Его голос был тихим, ровным, но в нем прозвучала стальная нить. — Странно. До сих пор все ваши «дела» были привязаны либо к этой комнате, либо к вашей лаборатории. К травам и тиглям. Что же могло появиться в Иерусалиме, что требует вашего отлучения? И почему об этом нельзя сказать прямо? Он задал вопрос не как пациент, а как король. Как человек, чья жизнь зависит от ее присутствия и чей разум отточен годами борьбы с предательством и ложью. Анастасия почувствовала, как под черной туникой по спине пробежал холодок. Она не могла сказать правду. «Мне нужен другой прокаженный, милорд. Чтобы испытать на нем смертельно опасное зелье, которое, возможно, однажды спасет вас». Это прозвучало бы как безумие или, что хуже, как черная магия. Да и сам факт поиска «подопытного» был чудовищен. — Это… медицинские изыскания, — сказала она, выбирая слова с осторожностью сапера. — Требующие наблюдения вне стен цитадели. Конфиденциальность — ключевой принцип. Я не могу рисковать, чтобы слухи или неверные толкования помешали… потенциально важному открытию. Открытию, которое может принести пользу многим. Она посмотрела на него, пытаясь передать взглядом то, что не могла сказать словами: «Это для тебя. Все это — только для тебя». Балдуин медленно поднялся с кресла. Его движения, как всегда, были немного скованными, но в них была устрашающая властность. Он подошел к тому самому окну, откуда наблюдал за ней утром, и распахнул ставню. Яркий свет ворвался в комнату, ослепительный после полумрака. — Вы просите меня не волноваться, — произнес он, глядя в окно на шумный, полный жизни и скрытых угроз город. — Когда моё королевство висит на волоске. Когда мой собственный лекарь, внезапно научившийся владеть кинжалом, собирается тайно отлучиться по «неотложному делу». — Он обернулся к ней. Свет падал на серебряную маску, превращая ее в слепящее, нечитаемое зеркало. — Вы понимаете, как это звучит? Это звучит как подготовка к бегству. Или к чему-то худшему. В его голосе не было обвинения. Была холодная, расчетливая тревога полководца, теряющего контроль над частью своей армии. — Я не бегу, — твердо сказала Анастасия, и в ее голосе впервые зазвучала страсть, которую она не могла сдержать. — Я копаю окопы глубже, милорд. Готовлю тыл. Иногда, чтобы выиграть войну, один отряд должен действовать втайне от всех. Даже от главнокомандующего. Доверьтесь мне. Хоть в этом. Он смотрел на нее долго-долго. Искал в ее лице ложь, страх, слабость. Но видел лишь ту же стальную решимость, что и утром на тренировочном дворе. Ту упрямую, безумную надежду, которая одна могла противостоять отчаянию. — «Доверьтесь», — тихо произнес он, и в этом слове была вся горечь его жизни. — Вы просите о многом, госпожа Анастасия. В мире, где доверие — роскошь, которую я не могу себе позволить. — Он вздохнул, и этот звук был похож на скрип ржавых ворот. — Хорошо. Я не буду вас удерживать. И не стану посылать за вами шпионов. Но знайте: если с вами что-то случится, или если я почувствую, что эта тайна может угрожать Иерусалиму… моё доверие закончится. И тогда вы узнаете, что гнев прокаженного короля страшнее любого клинка Саладина. Это был не разрешение. Это было перемирие. Хрупкое и опасное. Анастасия кивнула, сжимая ручки своей сумки так, что костяшки пальцев побелели. —Я понимаю. И я вернусь. Обязательно. —Смотрите же, — просто сказал Балдуин и снова повернулся к окну, отрезая себя от нее спиной, залитой солнечным светом. Разговор был окончен. Выйдя из покоев в прохладный полумрак коридора, Анастасия прислонилась к стене, чтобы ноги не подкосились. Не от страха перед его угрозой, а от тяжести шага, который ей предстояло сделать. Завтра ей предстояло спуститься в ад. В кварталы отверженных, в лагеря прокаженных за стенами города. Найти того, кто согласится стать ее первым пациентом в самом отчаянном эксперименте. И все это — под бременем молчания и с раскаленным углем надежды в самом сердце.

***

Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Звук ее шагов затих в каменной глубине коридора. Балдуин продолжал стоять у окна, спиной к комнате. Поза была прямой, плечи — расправленными. Статуя короля, созерцающего свои владения. Маска, отполированная до зеркального блеска, отражала пылающий полдень над Иерусалимом, скрывая все, что было под ней. Она ушла. Внешне — ничего не изменилось. Тишина. Покой. Лишь солнечный луч, медленно ползущий по полу, да легкая дрожь в пальцах левой руки, которую он судорожно сжал в кулак, спрятав за спину. Она солгала. Нет, не солгала. Умолчала. Что хуже. Она, единственная, кто говорила с ним без лести и страха, теперь строила между ними стену из секретов. И просила перелезть через нее, не глядя по ту сторону. Мысли, холодные и острые, как осколки льда, кололи его изнутри. Мысль первая, государственная, привычная как доспех: «Глупость. Риск. Ее знают в лицо. Ее связывают со мной. В городе кишмя кишат шпионы Ги, фанатики де Шатильона, агенты Саладина. Похитить ее, убить, чтобы лишить меня единственного эффективного лекаря — блестящий ход. Она сама лезет в пасть льва». Он сделал медленный, контролируемый вдох, стараясь унять дрожь, которая пыталась подняться от конечностей к сердцу. Его власть над собственным телом слабела с каждым днем, но власть над выражением лица, над позой, над голосом — это был последний оплот. Последняя крепость, которую он не сдаст. «Пусть идет. Если она так уверена в своей тайне, что готова рисковать…» Но тут в дело вступала вторая мысль, тихая, настырная, которую он пытался задавить в себе с первого дня, как эта женщина с взглядом из другого времени вошла в его покои. Мысль не короля, а человека. Одинокого, изуродованного болезнью человека. Страх. Не за королевство. Не за трон. Не даже за себя — свою судьбу он давно измерил и принял. Страх за нее. За Настю. Ту самую, что сегодня утром звенела смехом во дворе, а минуту назад смотрела на него с той же упрямой решимостью, с какой, должно быть, смотрела на свои пробирки и тигли. «Что, если её схватят в переулке? Что, если какой-нибудь пьяный наёмник, наслушавшийся проповедей о «нечистом» короле и его «ведьме-лекарке», решит выслужиться? Она дерзка. Она будет сопротивляться. У нее теперь есть кинжал… Боже, этот жалкий кинжал против ассасина или просто против тупой жестокости толпы…» Картина возникла перед внутренним взором с пугающей четкостью: ее черная туника, испачканная пылью и кровью, ее собранные волосы, растрепавшиеся в борьбе, умные, язвительные глаза, полные немого ужаса. Ее последний взгляд — не на небо, а в грязь переулка. Его собственная, знакомая боль в суставах вдруг показалась ничтожной. Пылинкой. По сравнению с этим внезапным, леденящим душу ужасом за другого. Он резко отвернулся от окна, его тень метнулась по комнате. Рука непроизвольно потянулась к звонку, чтобы вызвать капитана гвардии, отдать приказ: «Проследить. Обезопасить. Вернуть любой ценой». Но он остановил себя на полпути. Кулак с размаху опустился на каменный подоконник. Глухой удар. Боль пронзила костяшки, отдалась в локте. Хорошая боль. Ясная. Возвращающая к реальности. «Нет. Она попросила доверия. В этом — ее проверка. И моя. Если я отправлю за ней хвост, она узнает. И та хрупкая… дружба? Союз? — что между нами возникла, рассыплется в прах. Она перестанет видеть во мне человека, достойного ее усилий. Увидит лишь параноидального тирана, как и все остальные». Он заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Как она учила, чтобы справиться с паникой. Он — король. Его страх не имеет права на существование. Его должны бояться. Ему не положено бояться за кого-то. Но страх не уходил. Он поселился где-то под ребрами, холодным, тяжелым камнем. Новой болью, к которой не было мази. Он медленно прошел к своему креслу и опустился в него, ощущая, как тело, лишенное напряжения, вновь напоминает ему о болезни ноющей, глубокой болью. Он закрыл глаза под маской. «Возвращайся, Анастасия, — пронеслось в голове, тихо, не по-королевски. Используя то имя, которое он никогда не произнесет вслух. — Возвращайся целой. Со своей тайной, со своей дерзостью, со своим… кинжалом. Потому что если с тобой что-то случится… то эта последняя, крошечная надежда, что теплится во мне не для королевства, а для себя — человека… она погаснет навсегда. И тогда мне останется быть только королем. И только прокаженным». Снаружи, за окном, Иерусалим гудел, жил, готовился к войне. А в каменной тишине покоев прокаженного короля бушевала своя, немая битва — между долгом, страхом и той странной, хрупкой связью, которая не имела имени, но была сильнее проказы и опаснее любой тайны.

***

В своих покоях Анастасия действовала быстро, почти машинально. Черную льняную тунику она сменила на еще более простую, поношенную одежду из грубой коричневой ткани — ту, в которой ходила на рынок за травами. Накинула темный, с капюшоном плащ. Ее волосы, еще влажные от умывания, она заплела в тугую, неброскую косу и спрятала под капюшон. В маленькую походную сумку из невыделанной кожи, похожую на те, что носят странствующие лекари-цирюльники, она уложила три небольших, тщательно укупоренных воском и кожей бутылька. В них — разные варианты концентрации лекарства, от самой слабой до рискованной. Там же лежал ее самодельный «шприц» в футляре из плотного войлока, игла из обработанного птичьего пера, уложенная отдельно, в костяной трубочке. Несколько стерильных (насколько это было возможно здесь) льняных лент и пузырек со спиртовым настоем для протирки. Она была готова к путешествию в ад. Лабораторию она покинула последней, потушив огни и на мгновение задержавшись взглядом на своих тиглях и ретортах. «Если не вернусь, все это пропадет. Никто не поймет. Он… он останется без шанса». Мысль придала ее шагам еще больше решимости. Она выбрала не главные ворота, а потайной выход через хозяйственный двор, куда вывозили мусор и куда приходили поставщики. Здесь было грязно, пахло конюшней и сыростью, но здесь же было меньше лишних глаз. Она уже почти достигла узкой калитки в стене, ведущей в сеть улочек нижнего города, когда тень от колодца отделилась и перегородила ей путь. — Собираетесь на прогулку в столь скромном облачении, госпожа врач? Или решили открыть практику среди городской бедноты? Голос был низким, спокойным и до боли знакомым. Балиан. Он стоял, прислонившись к каменной арке, в простой кожаной куртке, без доспехов, но с длинным кинжалом у пояса. На его лице не было ни удивления, ни осуждения — лишь привычная, внимательная усталость. Анастасия замерла, сердце на мгновение заколотилось где-то в горле. Солгать? Придумать что-то? Но время шло, а этот человек… он не был тем, кому можно лгать. Он видел ее утром без масок. Он учил ее выживать. Она выпрямилась, откинув капюшон. Решение пришло мгновенно, как щелчок. —Не на прогулку, Балиан. И не для бедноты. Хотя… для одной из самых бедных и отверженных, возможно. Она шагнула к нему, снизив голос до почти шепота, чтобы не слышали два конюха, копошившиеся у дальних стойл. —Ты знаешь, где их селят. Прокаженных. За пределами Сионских ворот, в овраге. Мне нужен… пациент. Тот, кто уже почти не надеется. Девочка. Чем младше, тем… потенциально эффективнее может быть лечение. Балиан не изменился в лице, но его глаза, цвета озерной воды в сумерках, сузились, становясь острее. —Лечение, — повторил он без интонации. — От проказы. Той самой, что у короля. — Да, — выдохнула Анастасия, глядя ему прямо в глаза. — Новый метод. Очень опасный. Может убить. Но может… дать шанс. Я не могу испытывать его на короле. Мне нужен… тест. Первый тест. Я знаю, это ужасно звучит. — Звучит так, как звучат поступки, — тихо сказал Балиан. — Не красивые. Не правильные. Но необходимые. Если есть хотя бы призрачный шанс… — Он оттолкнулся от стены. — Девочку я знаю. Ей лет десять, не больше. Родителей уже нет. Ее зовут Лия. Она живет в крайней пещере, под старым оливковым деревом. Брат ее, мальчишка-подпасок, иногда пробирается к ней, кидает хлеб через камни. — Он посмотрел на ее сумку. — Ты уверена, что хочешь идти туда одна? В этом месте… отчаяние давно съело всякое человеколюбие. — Я не могу взять с собой стражу короля, — прошептала Анастасия. — Это должен быть секрет. От всех. — Я не стража короля в данный момент, — сказал Балиан просто. — Я человек, который знает дорогу и который… видел, как ты держишь кинжал сегодня утром. Этого недостаточно для того оврага. Пойдем. Я провожу тебя до места и буду ждать наверху. Если что… свистни. Как сегодня учил. Он не спрашивал разрешения. Он констатировал факт. И в этот момент для Анастасии он стал не просто учителем, а единственным союзником в этом безумном предприятии. Она кивнула, слова застряли в горле от внезапного облегчения. Она не одна. —Спасибо, — сумела выдавить она. — Не благодари, — он уже повернулся, указывая ей следовать за собой к калитке. — Поблагодаришь, если твое «лекарство» не убьет эту девочку с первого раза. И если нам удастся уйти оттуда, не подхватив эту заразу сами. Вперед, лекарь. Покажи мне, на что годится твоя наука. Калитка захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая от чистоты и порядка цитадели. Они нырнули в лабиринт узких, зловонных улочек нижнего Иерусалима. Воздух гудел от голосов на десятке языков, пах специями, навозом, человеческим потом и чем-то кислым — забродившим соком, вылитым прямо на камни. Анастасия, следуя за широкой спиной Балиана, куталась в плащ, но не от холода, а от ощущения тысяч глаз. Их разговор начался с ничего, с безопасного. С трав. —Ты сказала, нужен шалфей и кора ивы, — бросил Балиан через плечо, ловко лавируя между лотком с медной посудой и погонщиком ослов. — Я знаю монаха-кармелита за Яффскими воротами. У него самый чистый шалфей в округе. И он не спрашивает лишнего. —Спасибо, — ответила Анастасия, ее голос звучал приглушенно под капюшоном. — А еще мне нужны будут крепкие бинты. Много. И чистого спирта, если найдется. —Спирт — дороже вина, — заметил он. — Но у Тиберия, кажется, есть запасы. Для предстоящей войны. — Он произнес это без эмоций, но слово «война» повисло между ними тяжелым камнем. Они свернули в еще более темный переулок, где солнце не пробивалось вовсе. —Ты веришь, что он сможет ее остановить? Войну? — спросила Анастасия, почти неосознанно. Балиан не обернулся. —Он попытается. Он всегда пытается. Но есть вещи, которые сильнее королевской воли. Чужая гордыня. Собственная… немощь. — Он сделал паузу. — Ты видела его сегодня после вестей о де Шатильоне? Она кивнула, хотя он этого не видел. —Видела. Он писал письма. Казалось, каждое слово давалось ему физической болью. Но он писал. —Он всегда пишет, — сказал Балиан. — Слова — его последнее оружие. Когда меч уже слишком тяжел. Они вышли на пустырь у внутренней стены. Здесь было тише. Отсюда был виден купол Храма, сияющий в солнце, такой далекий от этой грязи. —Как ты попал к нему? — спросила Анастасия, чтобы заглушить нарастающее в горле напряжение. Балиан замедлил шаг. —После смерти отца… я искал искупления. Или просто дела. Пришел в Иерусалим как простой оруженосец. Он заметил меня на турнире. Не на победе — на поражении. Я защищал слишком долго, пытаясь понять противника, и проиграл. Он вызвал меня потом. Сказал: «Тот, кто слишком долго защищается, рано или поздно научится предвидеть удар. Мне нужны такие люди. Не для нападения. Для удержания». — Балиан усмехнулся беззвучно. — Так я стал его человеком. Он платит не золотом. Он платит… смыслом. — Он и мне дал смысл, — тихо призналась Анастасия. И добавила, чтобы снять пафос: — Правда, иногда я думаю, что в придачу к смыслу он подсунул мне пару седых волос. Особенно когда играет в шахматы. Балиан наконец обернулся, и на его суровом лице мелькнуло что-то вроде удивления. —В шахматы? С тобой? —А что? — Анастасия подняла подбородок. — Он, конечно, гроссмейстер интриг, У нас на Севере есть стратегии, о которых здесь и не слышали. В прошлый раз я поставила ему «детский мат» за семь ходов. Думала, он мне голову оторвет. А он полчаса просто молча смотрел на доску, а потом сказал: «Интересно. Полное пренебрежение к центру ради молниеносной атаки. Как де Шатильон, только с мозгом». И потребовал реванш. Балиан рассмеялся, коротко и глухо. Это был странный звук здесь, на пустыре. —Боже, он, должно быть, был вне себя от восторга. Ему десятилетия никто не ставил «детский мат». — Он снова стал серьезным. — Береги это. Его интерес. Это редкая вещь. И хрупкая. Они уже подходили к Сионским воротам, но Балиан повел ее не через них, а вдоль стены, к узкой, почти незаметной тропе, ведущей вниз, в глубокий овраг. Воздух здесь изменился. Пропал запах еды и специй. Появился запах влажной земли, тления и… чего-то сладковато-приторного, тошнотворного. Запах гниющей плоти и отчаяния. Тропа круто спускалась. Балиан шел первым, предлагая ей руку на крутых участках. Его прикосновения были твердыми, безразличными, но надежными. Наконец они оказались на дне оврага. Это было место, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. В скальных стенах зияли черные отверстия пещер, некоторые были прикрыты гнилыми циновками. Повсюду валялся мусор. Тишина была зловещей — не мирной, а мертвой, изредка прерываемой хриплым кашлем или стоном, доносящимся из какой-нибудь норы. — Там, — указал Балиан на пещеру чуть в стороне, под склоном, где росло кривое, полузасохшее оливковое дерево. — Я буду здесь. — Он прислонился к скале у начала тропы, взгляд его блуждал по верху оврага, выискивая опасность. — У тебя есть полчаса. Не больше. Анастасия кивнула, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Она подошла к пещере. Циновки не было. Вход был просто черной дырой. Запах ударил в нос — концентрированная версия того, что витал в воздухе оврага, с примесью мочи и немытого тела. — Лия? — тихо позвала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Лия, я врач. Я пришла помочь. Ответом был лишь слабый, хриплый звук, похожий на всхлип. Анастасия, преодолевая отвращение и первобытный страх, шагнула внутрь. Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Затем она увидела. На груде грязных, истлевших тряпок лежало существо, лишь отдаленно напоминающее ребенка. Девочка. Балиан был прав, лет десять. Но ее тело было покрыто буграми и язвами, некоторые сочились. Лицо было обезображено узелками и рубцами, один глаз был практически закрыт разросшейся тканью. Кожа была не просто бледной — она была землисто-серой, восковой. Дышала она тяжело, с хрипом. Анастасия, не раздумывая, присела на корточки и осторожно прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу ребенка. Жар. Сильный, лихорадочный. Тело пылало в борьбе с инфекцией, которая уже почти победила. — Лия, — снова позвала Анастасия, и на этот раз в ее голосе прозвучала твердая, профессиональная нежность. — Все будет хорошо. Я охлажу тебя. Девочка слабо зашевелилась. Ее единственный полуоткрытый глаз блеснул белесым пятном в темноте, но она не смогла сфокусировать взгляд и не произнесла ни звука. Она была на грани. Последняя фаза. Сепсис, истощение, поражение нервной системы. Счет мог идти на дни, если не часы. Действовать нужно было быстро и жестко. Анастасия вынула из сумки кусок относительно чистого полотна и флягу с водой. Она смочила ткань и начала осторожно, но быстро обтирать лицо, шею, руки девочки, пытаясь сбить жар физически. Лия слабо застонала от прикосновения прохладной влаги. Затем Анастасия достала первый пузырек — с тем самым «жаропонижающим». Это был крепкий отвар ивовой коры и мяты, сдобренный для консервации и «ударности» винным спиртом. Она приподняла голову девочки, та была неестественно тяжелой и вялой. —Пей, милая, — прошептала она, поднося горлышко к ее потрескавшимся губам. Но Лия не могла. Глотательный рефлекс почти исчез. Жидкость просто вытекала из уголка рта. Анастасия стиснула зубы. «Насильно. Иначе никак». Она сделала глоток из пузырька сама, наклонилась над девочкой, зажала ей нос и, соединив свои губы с ее холодными, безжизненными губами, влила отвар ей в горло, массируя гортань, чтобы спровоцировать глотание. Это было интимно, отчаянно и ужасно. Она чувствовала на своих губах шероховатость язв, тот сладковато-гнилостный запах. Но через несколько секунд Лия судорожно сглотнула. Затем еще раз. Отвар пошел. Анастасия отстранилась, вытерла губы тыльной стороной руки, подавив рвотный спазм. «Теперь главное». Она развернула свой войлочный футляр. Вынула «шприц» — бычий пузырь с приделанной к нему тонкой полой трубкой из обработанного гусиного пера. Иглу — острую, тщательно заточенную и прокаленную на огне. Она соединила их. Затем достала пузырек с лекарством. Самый слабый раствор. Первый тест. Ее руки не дрожали. Внутри все было холодно и ясно, как во время сложнейшей операции. Она набрала в пузырь через иглу небольшое количество мутноватой жидкости. Протерла спиртовым настоем небольшой, относительно чистый участок кожи на плече девочки, где была видна вена — тонкая, синеватая ниточка под полупрозрачной кожей. — Вот и все, Лия. Один маленький укол. Дай мне шанс, — прошептала она, больше для себя, чем для без сознания ребенка. Она ввела иглу. Кожа поддалась с легким сопротивлением. Кровь не пошла — вена, скорее всего, спалась от обезвоживания. Анастасия слегка изменила угол, игла скользнула глубже. И тогда в просвете трубки из пера показалась темная кровь — признак попадания в венозное русло. Идеально. Медленно, с невероятной осторожностью, она начала давить на пузырь, вводя лекарство прямо в кровоток. Каждая капля была на вес золота и на вес возможной смерти. Она считала про себя, контролируя дозу. Половина от запланированной минимальной. Только чтобы увидеть реакцию. Прошла минута. Две. Лия не шевелилась. Дыхание оставалось тяжелым, но, казалось, чуть менее хриплым. Ни судорог. Ни резкого крика. Кожа не покрылась пятнами. Анастасия вынула иглу, прижала к месту укола пропитанную спиртом тряпицу. Выдохнула. Первый этап пройден. Тело не отвергло яд сразу. Она быстро убрала инструменты, накрыла девочку своим темным плащом, оставив только флягу с водой и кусок хлеба, который захватила с собой, рядом. —Я вернусь, — пообещала она бездыханной фигурке. — Завтра. С новой порцией. Держись, девочка. Держись ради брата. Ради меня. Она вышла из пещеры, ослепленная дневным светом после кромешной тьмы. Балиан стоял на том же месте. Он взглянул на ее лицо, бледное, но собранное, на пустые руки. —Ну? —Жива, — коротко сказала Анастасия. — Ввела. Жду реакцию. Вернусь завтра. Теперь веди меня назад. Я… я не уверена, что найду дорогу одна. Балиан кивнул и без лишних слов повел ее вверх по тропе, прочь от ада, где она только что посеяла семя безумной надежды в теле умирающего ребенка. Путь обратно в цитадель прошел в почти полном молчании. Балиан не задавал вопросов, и Анастасия была ему благодарна. Ее разум, обычно такой острый и ясный, был похож на бурлящий котел, где смешались усталость, отчаяние и адреналиновый подъем от свершенного. Всё её существо было приковано к одному: лекарство. Она мысленно прокручивала каждый шаг: цвет жидкости в пузырьке, сопротивление кожи под иглой, тот миг, когда в просвете показалась темная кровь. «Полдозы. Достаточно ли? Слишком много? Какой будет реакция за ночь? Лихорадка должна спасть, если противовоспалительный компонент сработает. А если нет… если завтра я найду её холодной…» Эта мысль заставляла её сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони. Из этого потока тревоги вытекала вторая, не менее жгучая мысль: излечение короля. Девочка Лия была полем боя. Первой пробой. Если она выживет, если состояние хоть чуть стабилизируется… тогда можно будет думать о Балдуине. Рассчитать дозировку для взрослого мужчины, для организма, изможденного болезнью, но не сломленного духом. Она мысленно видела, как вводит ему первую инъекцию. Видела, как он, неверующий, напрягается в ожидании боли, которая не приходит. Видела, как через недели, месяцы, язвы начинают затягиваться, бледность отступает, и в его глазах, тех самых, что горели яростным интеллектом сквозь прорези маски, вспыхивает не надежда — он презирал это слово — а интерес. Интерес к жизни, к будущему, к завтрашнему дню, который перестал быть лишь отсрочкой боли. «Я смогу дать ему это, — думала она, шагая по мостовой, не замечая толчеи. — Я смогу дать ему годы. Не просто существование, а правление. Силу. Возможность встретить Саладина не как обреченный символ, а как короля. Я должна…» И тут, словно острый осколок стекла, в этот поток планов врезалась другая мысль. Глухая, настойчивая, леденящая душу. «Я же из будущего». Не мысль. Констатация. Факт, который она отчаянно старалась запихнуть в самый дальний угол сознания, чтобы он не мешал работе. Но сейчас, после акта, граничащего с чудом (или безумием), он вырвался наружу со всей силой. «Я из будущего. У меня в голове — знания, которых здесь не было тысячу лет. Антисептика. Микробы. Строение ДНК. Химические формулы. Принципы вакцинации. Я знаю, как сделать пенициллин в теории. Знаю о существовании стрептомицина, который реально лечит проказу. Но я не химик-технолог! Я врач-реаниматолог! Я знаю, что работает, но не всегда знаю, как это добыть из плесени на хлебе!» Она шла, глядя в спину Балиана, но не видя его. Перед её внутренним взором проносились обрывки: учебники, лекции, статьи в интернете, которые она листала в перерывах между дежурствами. Столько информации. И почти вся — бесполезный хлам в этом мире, где главный антисептик — крепкое вино, а скальпели не стерилизуют, а просто вытирают. «Нужно вспомнить больше, — давила на неё внутренняя истеричная логика. — Вспомнить всё! О растениях, об антибиотиках, о хирургии. Но как? Как выудить из памяти то, что ты знал поверхностно? Как не навредить? Одно неверное движение — и они объявят тебя ведьмой. Малейший намёк на то, что твои знания не от Бога и не из древних свитков, а откуда-то ещё…» Страх, настоящий, животный страх сковал её на мгновение. Она представила костры. Лица, искаженные религиозным фанатизмом. Балиана, смотрящего на неё с холодным разочарованием и долгом. И его… Балдуина. Короля, который держится за свою веру и закон как за якоря. Узнай он, что его лекарь — не просто странная женщина с Севера, а нечто необъяснимое, пришелец из времен, которые для него звучат как бред… что тогда? Его доверие, этот хрупкий мостик, рухнет. Исцеление станет невозможным. «Нет, — с железной решимостью пронеслось в её голове. — Никто. Никто не должен узнать. Никогда». Она мысленно дала себе клятву, ту самую, что просилась наружу: «Клянусь. До самой своей смерти в Иерусалиме. Никто не узнает. Ни Балиан, видящий слишком много. Ни слуги, подслушивающие у дверей. И уж тем более… не он. Его мир и так хрупок. Я не стану тем, кто его окончательно разрушит. Мои знания — мое проклятие и мой дар. И они останутся при мне. Я буду лечить, используя то, что можно объяснить «удачными находками», «интуицией» и «старыми рецептами». Но истинный источник… он умрёт со мной. Здесь, в этом городе из камня и веры». Это решение принесло странное, горькое спокойствие. Как будто она надела на себя ещё одну, последнюю и самую прочную маску. Маску самой себя, но только той части, что могла существовать здесь и сейчас. Они уже подходили к потайной калитке. Балиан обернулся. —Завтра в то же время? — спросил он просто, как будто спрашивал о времени тренировки. —Да, — голос Анастасии звучал хрипло от напряжения, но твёрдо. — Если… если она будет жива. —Тогда я буду здесь, — кивнул он и, словно прочитав её состояние, добавил: — Иди. Отдохни. Ты выглядишь так, будто только что вытащила человека с того света. Всё остальное подождёт. Он был прав. Она только что вела битву. И проиграла или выиграла — покажет только завтра. А пока ей предстояло вернуться в свои покои, смыть с себя запах смерти и надежды, и готовиться к новому дню, к новому визиту к королю, к новой лжи, к новой попытке обмануть судьбу, имея в руках лишь обрывки знаний из невозможного будущего и железную клятву молчания

***

Возвращение в цитадель было похоже на выход из подводного царства на воздух — и тот, и другой мир давили, но по-разному. Запах оврага и смерти будто въелся в кожу, в волосы, под ногти. Анастасия почти бегом миновала коридоры, стремясь к единственному месту, которое стало её убежищем. Войдя в свои покои, она на мгновение прислонилась к закрытой двери, закрыв глаза. В тишине слышался лишь собственный прерывистый пульс в висках. Стресс дня — тайная экспедиция, вид умирающего ребёнка, рискованная инъекция, вечная необходимость лгать и скрывать — всё это сидело в мышцах каменными зажимами. «Нет. Не сейчас. Соберись. Вечером — к нему», — прошептала она себе, отталкиваясь от двери. На этот раз уход за собой был не просто гигиеной, а ритуалом очищения, почти отчаянной попыткой смыть не только грязь, но и тень того оврага. Она велела служанке принести горячей воды — не просто кувшин, а целый большой таз. Когда его наполнили, она долго, почти до боли, терла кожу грубым полотенцем, намыленным ароматным мылом с лавандой и розмарином. Каждый жест был осознанным, как будто она стирала с себя следы сегодняшнего дня. Волосы она распустила и тщательно промыла, втирая в кожу головы отвар ромашки, чтобы успокоить нервную дрожь, которую всё ещё чувствовала внутри. Затем — переодевание. Чистая, мягкая рубаха из тончайшего льна, тёмно-синяя, почти черная туника без украшений, но с изящным кроем, который подчеркивал строгость, а не бедность. Волосы она не стала укладывать сложно — лишь заплела в тугую, гладкую косу, уложив её короной вокруг головы. Просто, царственно, без намёка на утреннюю растрёпанность. В зеркале на неё смотрела не девушка, вернувшаяся с полей отчаяния, а придворный лекарь. Почти. Но внутри трепет не унимался. Мысли снова и снова возвращались к Лии, к шприцу, к тёмной крови в просвете иглы. И к нему. К Балдуину. Вспоминались последние дни: он чуть чаще позволял себе пройтись по покоям без маски в её присутствии, когда дверь была на запоре. Язвы на его руках, те, что были поверхностными, под действием её мазей и прижиганий калёным железом (жестоко, но эффективно против вторичной инфекции), начали покрываться бледно-розовой, молодой кожей. Не излечение. Но улучшение. Маленькая победа в бесконечной войне. Это радовало её пуще любого успеха в прошлой жизни. Здесь, в этом жестоком мире, её труд был виден сразу. И он — её главный пациент — замечал. Ценил. Иногда взглядом, иногда коротким, ироничным замечанием. «Похоже, ваши зелья не совсем бесполезны, госпожа. Я почти забыл, каково это — не чувствовать жжение при каждом движении». Мысль о вечернем визите, о необходимости снова быть собранной, остроумной, сильной, давила. Нервное напряжение искало выхода. И она нашла его. Когда служанка пришла за тазом, Анастасия попросила, стараясь, чтобы голос звучал естественно: —Принеси, пожалуйста, кувшин лёгкого вина. И похлёбки. Что есть. Еда и вино появились быстро: глиняная миска с дымящейся похлёбкой из чечевицы с луком и пряностями, грубый хлеб и кувшин с молодым, не креплёным вином. Запах еды ударил в нос, и Анастасия с удивлением осознала, что она голодна как волк. Голод был глухим, физическим, отголоском стресса. Она села и ела. Не с изящной медлительностью придворной дамы, а с сосредоточенной, почти животной жадностью, но всё же с остатками сдержанности — не чавкая, не торопясь, но поглощая каждую ложку как топливо, необходимое для выживания. Хлеб она обмакивала в похлёбку, съедая большие, сытные куски. Это было не наслаждение, а необходимость. Тело требовало энергии, чтобы не рухнуть. Когда миска опустела, она отставила её и налила себе первый кубок вина. Оно было кисловатым, лёгким. Она выпила его почти залпом, чувствуя, как тепло растекается по животу, смягчая острые углы тревоги. Второй кубок она пила уже медленнее, сидя у узкого окна и глядя на закат, окрашивающий каменные стены Иерусалима в кроваво-золотые тона. Мысли стали менее острыми, отчаяние по поводу Лии притупилось, уступив место усталой решимости. «Что будет, то будет. Завтра увижу». Третий кубок она допила уже стоя, собирая свою сумку с вечерними снадобьями — новой, более сильной мазью на основе дёгтя и серы (ужасный запах, но мощный антисептик и кератолитик) и настойкой опия для спокойного сна, которую она разбавит до безопасной концентрации. Вино сделало своё дело. Стало легче. Давление в висках ослабло, мышцы плеч наконец расслабились. Но вместе с лёгкостью пришло и лёгкое, приятное опьянение. Мир слегка поплыл по краям, цвета стали чуть ярче, а собственные движения — чуть более плавными, чуть замедленными. В голове зазвучал тихий, ироничный голос: «Ну вот, Анастасия, врач, надралась перед визитом к королю. Отличный протокол». Она глубоко вдохнула, выдохнула, попробовала коснуться кончика носа указательным пальцем. Попала с первого раза. На скованность движений не повлияло. Хорошо. Просто внутренний фонарь, освещающий её тревоги, слегка притушили. Возможно, это даже поможет — сделает её чуть менее острой, чуть более терпимой к его колким замечаниям, к тяжести его взгляда. Она проверила содержимое сумки в последний раз, взяла её и вышла. По коридорам она шла твёрдым, ровным шагом. Только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить чуть более блестящие, чем обычно, глаза и едва уловимую расслабленность в уголках губ. Запах вина она перебила жеванием зернышка кардамона. Подойдя к знакомой резной двери, она на секунду задержалась, снова собрала себя в кулак — теперь уже не для борьбы со стрессом, а для того, чтобы это лёгкое головокружение не перешло в нечто большее. Затем постучала. Её голос, когда в ответ прозвучало «Войдите», был ровным, низким и совершенно спокойным: —Это я, милорд. Анастасия. С вечерним визитом. Анастасия вошла, и её взгляд сразу же нашёл короля. Он стоял у того же окна, но на этот раз серебряная маска лежала на столе рядом с картами. Его профиль, освещённый последними лучами заката, был резким, но не таким измождённым, как раньше. Кожа на видимых участках щёк и шеи казалась менее воспалённой. — Вы сегодня без парадного облачения, милорд, — заметила она, ставя сумку на стол. Лёгкое головокружение от вина притупило острые углы, сделав тон почти шутливым. — Это мне намек, что процедура будет особенно суровой? Балдуин обернулся. Его глаза, живые и пронзительные, оценивающе скользнули по ней. Он, казалось, уловил что-то — может, чуть более медленные движения, может, иной блеск в её взгляде, — но не стал комментировать. —Надеюсь, суровой для моих язв, а не для моего терпения, госпожа. Вы выглядите… уставшей. — Это профессиональная деформация у всех, кто имеет дело с вами, сир, — парировала она, доставая баночку с новой, дурно пахнущей мазью. — Все ваше терпение на себя забираете. Процедура была рутинной, но сегодня Анастасия действовала с особой тщательностью. Она нанесла едкую мазь только на самые проблемные, но поверхностные язвы на его предплечьях. Состав должен был выжечь мёртвые ткани и стимулировать регенерацию. Он не дрогнул, лишь мышцы на скулах слегка напряглись. —Пахнет, как если бы в аду открыли духильню, — скривился он. —Зато работает, — ответила она, быстро перевязывая обработанные участки чистыми бинтами. — Видите эти розовые края? Новая кожа. Пусть и медленно. Затем она дала ему выпить небольшую чашу разбавленной настойки— лёгкий седатив и обезболивающее. Он выпил, поморщившись от горечи. —Ваши зелья становятся лишь гаже на вкус. Это признак прогресса? —Безусловно, — кивнула она, убирая инструменты. — Значит, концентрация действующих веществ растёт. Как и ваша выносливость. Он смотрел, как она двигается по комнате, собирая вещи. —Ваше «неотложное дело» сегодня… увенчалось успехом? — спросил он негромко. Анастасия замерла на полсекунды, затем обернулась, сохраняя спокойное лицо. —Слишком рано говорить об успехе, милорд. Но… семя посажено. Будем ждать всходов. Балдуин медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание — не фактов, но её решимости. —Тогда я пожелаю вашему саду доброй ночи и отсутствия заморозков. —Спасибо, — просто сказала она. Этого было достаточно. Она покинула покои, чувствуя, как тяжёлый день наконец отступает, сменяясь усталой, но твёрдой надеждой.

***