Свет среди тьмы

***

Грохот будущей войны долго стоял у нее в ушах, даже когда она, наконец, упала на узкую походную кровать в своих покоях. Мысли метались, как испуганные птицы: запасы лекарств, возможные пути эвакуации раненых, бледное лицо Балдуина, в котором ярость боролась с неизбежностью. Она заснула лишь под утро, тяжелым, беспокойным сном, полным теней и далеких криков. Проснулась она от резкого луча солнца, пробившегося сквозь щель в ставне. Голова была тяжелой, тело — чугунным. Но долго лежать не было времени. Война не ждет. Умывание было коротким ритуалом вызова себя к порядку. Она плеснула в таз ледяной воды из глиняного кувшина. Холод обжег кожу, смывая остатки сна и тревоги. Она вдохнула резко, чувствуя, как мурашки пробежали по спине. Мыла лицо и шею куском грубого, серого мыла с запахом оливкового масла и чего-то травяного — не лавандовой нежности, а простой, почти мужской чистоты. Вода стекала по лицу, капли задерживались на ресницах. Она посмотрела на свое отражение в полированном медном тазу: темные круги под глазами, слишком серьезный взгляд 25-летней женщины, застрявшей в чужом кошмаре. «Нет времени на жалость, Анастасия. Ты здесь. Он зависит от тебя. Город зависит от него. Шаг за шагом». Вытерлась грубым, но чистым льняным полотенцем. Пальцы сами собой потянулись к волосам. Некогда было заплетать сложные косы, да и они мешали бы в тренировочном зале. Она быстрыми движениями собрала темные пряди в небрежный, высокий хвост, затянув его простым кожаным шнурком. Несколько непослушных прядей выбились у висков и на шее, но это ее не волновало. Ее наряд был прост и функционален: темная, прочная рубаха мужского покроя, подпоясанная широким ремнем, и практичные штаны из плотной ткани, заправленные в мягкие, поношенные сапоги. Она бросила последний взгляд на свой сундучок с инструментами, мысленно проверив, все ли на месте для утреннего визита к королю после тренировки. Затем, не тратя больше ни секунды, выскользнула из комнаты и почти побежала по прохладным, еще полутемным коридорам цитадели в сторону внутреннего двора, где их с Балианом ждало тренировочное поле. Воздух утра был свеж и чист, пахнул пылью, конским потом и нагревающимся камнем. Она уже знала дорогу. Ее сердце, еще минуту назад сжатое в комок тревоги, начало биться чаще — теперь не от страха, а от предвкушения. Балиан никогда не делал одно и то же два дня подряд. Он был из тех учителей, кто считал, что умение адаптироваться важнее заученных приемов. Вчера были основы стойки и блоков. Сегодня… сегодня ее ждало что-то интересное. Она чувствовала это по энергии, с которой шагала, по тому, как разогревались ее мышцы. Это был ее маленький островок контроля в бушующем океане чужих амбиций и грядущего хаоса. Ее шанс не просто выживать, а стать сильнее. На пороге арки, ведущей во двор, она на секунду задержалась, чтобы перевести дух, и увидела его. Балиан уже был там. Но он стоял не с деревянными мечами. Рядом с ним на низкой каменной тумбе лежали два предмета, от которых у Анастасии дыхание на мгновение перехватило: короткие, но смертельно серьезные на вид кинжалы, и пара маленьких, круглых стальных щитов — баклеров. Уголок его губ тронула едва заметная улыбка. «Ну что, госпожа врач, — сказал он, поднимая один из кинжалов, и лезвие ловко поймало первый луч солнца. — Надоело танцевать с деревяшками? Полагаю, пришло время научиться тому, что может спасти тебе жизнь в тесных коридорах, а не на рыцарском турнире. Добро пожаловать в мир настоящей уличной драки». Лезвие кинжала блеснуло в утреннем солнце, и Анастасия почувствовала, как по спине пробежал холодок, на сей раз — от азарта, а не страха. Она подошла ближе, оценивающе глядя на оружие. — «Уличная драка»? — повторила она, беря в руки баклер. Он был удивительно легким, но прочным. — А я-то думала, благородные рыцари презирают такие низкие методы. Бить исподтишка, драться в грязи… — Благородные рыцари, — парировал Балиан, вращая в ладони свой кинжал так, что тот превратился в серебряную вспышку, — часто умирают первыми. Особенно если считают драку в грязи ниже своего достоинства. Твоя задача — не умереть красиво. Твоя задача — выжить. А на выживание, госпожа врач, все методы хороши. Особенно грязные. Он взял второй кинжал и баклер, занял позицию напротив нее. Его стойка была совсем иной — более собранной, приземленной, готовой к резкому выпаду или отскоку. — Забудь о широких взмахах. Здесь все решают сантиметры, скорость и хитрость. Кинжал — это продолжение твоей руки. Им не рубят. Им бьют, режут, цепляют. Баклер — не для того, чтобы закрыться с головой. Им парируют, бьют по руке противника, ослепляют, отвлекая. Связка: защита-атака. Одно движение. Понятно? — В теории — как дважды два, — кивнула Анастасия, неуверенно пробуя перенести вес с ноги на ногу, чувствуя непривычный баланс. — На практике, боюсь, будет как в моей первой операции: вроде все знаешь, но руки дрожат. — Дрожь пройдет, когда осознаешь, что дрожащей рукой тебе придется вытаскивать занозу у себя из-под ребер, — безжалостно констатировал Балиан. — Начнем с простого. Я атакую медленно. Твоя задача — парировать баклером и тут же сделать ответный тычок. Не в меня, — уточнил он, увидев, как она напряглась, — в воздух, на уровне моей печени. Он сделал плавный, почти ленивый выпад. Анастасия инстинктивно дернула баклер навстречу, но слишком резко и широко. Ее собственный баланс пошатнулся, а кинжал в другой руке беспомощно завис в воздухе. — Прекрасно, — заметил Балиан, не опуская оружия. — Ты только что красиво открыла мне весь свой бок для удара. Баклер — это не дверь, которую надо распахнуть. Это щелчок по носу. Коротко, резко, от себя. И сразу — укол! Не думай дважды. Он повторил движение. На этот раз ее блок был более собранным, металлический лязг прозвучал увереннее. Кинжал рванулся вперед, но запоздало и слишком высоко. — Лучше, — похвалил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота одобрения. — Но ты целишься мне в ключицу. Чтобы добраться туда, тебе придется тянуться, открываясь еще больше. Печень. Солнечное сплетение. Бедро. Туда, куда ближе и где это больно. Ты же врач, должна знать уязвимые места лучше меня. — Я знаю, как их лечить, — огрызнулась Анастасия, снова занимая стойку. Пот уже пропитывал рубаху у спины. — А не как эффективно калечить. — Сейчас и научишься, — сказал Балиан, и в его глазах мелькнула искорка. — Это две стороны одной монеты. Чтобы хорошо починить, нужно понимать, как это сломано. Держись. Он начал двигаться быстрее, меняя ритм. Выпад в голову, тут же низкий укол в ногу. Анастасия отбивалась, спотыкаясь, ее движения были неуклюжи, но с каждым разом — чуть быстрее, чуть точнее. Один раз ей даже удалось не просто парировать, а отвести его клинок баклером в сторону и тут же вставить свой между его рукой и корпусом. — Хорошо! — вырвалось у Балиана, и он отступил на шаг, давая ей передохнуть. — Видишь? Ты не просто отмахнулась. Ты создала возможность для контратаки. Это уже мышление. Анастасия, тяжело дыша, вытерла лоб тыльной стороной руки, держащей кинжал. — Мышление… Это когда все тело ноет, а ты пытаешься вспомнить, где у человека селезенка, чтобы тыкнуть в нее поточнее? — Именно так, — он усмехнулся. — Потому что в настоящей драке про рыцарский кодекс и красоту удара никто не вспомнит. Вспомнят только, где была селезенка. Или почка. Отдыхай. Дальше будет интереснее. Через несколько минут, когда ее движения стали чуть более автоматическими, он усложнил задачу. — А теперь представь, что ты в узком переулке. У тебя в одной руке — сумка с лекарствами. Или, скажем, рука раненого. — Он быстрым движением снял с ближайшей тумбы свернутый веревочный клубок и швырнул ей. — Держи это в левой. Баклер на правой. Кинжал… куда-нибудь приткни, но будь готова его схватить. Она поймала клубок, чувствуя себя полной идиоткой. Тренировка превратилась в жонглирование. Она пыталась прикрыться баклером, удержать воображаемый «груз» и при этом не упустить кинжал. — Элегантно, — не удержался Балиан, наблюдая, как она едва не роняет кинжал, пытаясь парировать его легкий тычок. — На поле боя ты бы уже искала свои пальцы на земле. Но идея правильная: жизнь неудобна. Надо уметь драться в неудобных условиях. Попробуй использовать «груз» как дубину. Хотя бы отвлекать. Они продолжали. Солнце поднималось выше, становясь жарче. Язвительные реплики Балиана «Твой укол медленнее, чем рост проказы», «Этим блоком ты защитила разве что свою гордость» постепенно сменялись короткими, деловыми указаниями «Плечо не поднимай», «Короткий шаг, не прыжок», «Смотри мне в глаза, а не на клинок». Анастасия ловила каждое слово, ее тело училось, адаптировалось, несмотря на усталость и мышечную боль. Наконец, он опустил оружие. —Достаточно. Ты уже не выглядишь как новорожденный олененок на льду. Больше похоже на… на упрямого ослика, который учится лягаться. —О, какие лестные сравнения, — выдохнула она, с облегчением опуская баклер и груз. Руки дрожали от напряжения. —Это комплимент. Ослики выносливые, — парировал Балиан, протирая клинок куском ткани. — И упрямство в нашем деле — хорошее качество. Завтра повторим, добавим движений. А теперь беги к своему королю. Уверен, ему сегодня понадобится всё твое врачебное искусство и, возможно, даже твое новообретенное умение бить исподтишка. Анастасия кивнула, собирая разбросанное по камням оружие. Усталость была глубокая, но приятная. Впервые за долгое время она чувствовала не беспомощность, а рост. Маленький, мучительный, но рост. И в этом была своя, горькая и язвительная, надежда.

***

В покоях Балдуина стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом гусиного пера о плотный пергамент. Солнечный луч, узкий и горячий, лежал на столе, поднимая в воздух мельчайшую золотую пыль. Король писал. Письма Раймунду Триполийскому, увещевания Ги де Лузиньяну, приказы по гарнизонам — бесконечная паутина слов, которая должна была удержать королевство от развала после самоубийственной выходки де Шатильона. Каждое движение руки отзывалось глухой болью в суставах, но он привык игнорировать ее, как привык игнорировать взгляды, полные жалости или страха. Еще одна крепость, которую нужно укрепить. Еще одна просьба о верности, которая звучит как мольба. Как далек я от отца, который повелевал одним взглядом. Я правлю шепотом, а мир вокруг ревет от криков фанатиков и звенит сталью. Внезапно тишину расколол звук. Не крик, не лязг оружия — а чистый, звонкий смех. Женский. До боли знакомый. Он замер, перо застыло в воздухе. Этот смех был здесь, в этих каменных стенах, таким же инородным телом, как и сама его хозяйка. Анастасия. Но в том смехе, что он слышал раньше — у своей постели, — была дерзкая ироничная нота. В этом же… в этом была странная, почти беспечная легкость. Любопытство, острое и внезапное, кольнуло его сильнее боли в костях. Он отложил перо, с трудом поднялся, опираясь на стол, и медленно, шаг за шагом, подошел к арочному окну, выходившему во внутренний тренировочный двор. И обомлел. Внизу, залитые утренним солнцем, двигались две фигуры. Балиан де Ибелин, его рыцарь, человек с лицом, высеченным из печали и долга. И она. Его лекарь. Его Анастасия. Но это была не та Анастасия, что стояла у его ложа с сосредоточенным лицом хирурга. Это была… воительница? Нет, слишком громко. Ученица? Слишком слабо. Она ловко, хоть и не без усилий, парировала удары маленьким щитом, в ее другой руке сверкал короткий клинок. Ее волосы, собранные в небрежный хвост, раскачивались в такт движениям, на лице играли тени сосредоточенности, а потом — та самая, редкая, улыбка, породившая смех. Она что-то кричала Балиану, и тот, невозмутимый, парировал не только ее удары, но и, кажется, слова. Боже правый… Она… тренируется. Мысли в голове Балдуина понеслись, холодные и быстрые, как горный поток. Первая, мгновенная, почти ревнивая: С Балианом. Она смеется с Балианом. Он видит ее такой… живой. А я вижу лишь тень у своего изголовья, склонившуюся над своими зельями. Вторая, государственная: Мой рыцарь и мой… лекарь. Каков союз? Что они замышляют? Нет. Балиан верен. А она… она непредсказуема, как ветер с моря. И третья, самая горькая и ясная, накрыла две предыдущие: Она готовится к битве. К войне. Она, с ее руками хирурга и взглядом из другого мира… она учится убивать. Или, что вернее, — не дать убить себя. Он прислонился лбом к прохладному камню, не отрывая глаз от пары внизу. Внезапный приступ кашля вырвался из его груди, болезненный и грубый. Он подавил его, сжав кулаки. И в этот момент увидел, как Балиан, ловко обезоружив ее, швырнул ей какой-то сверток, заставив ловить его, защищаться и атаковать одновременно. И она справилась. Неуклюже, но справилась. «Неужели она хочет отправиться на поле боя?» — пронеслось у него в голове. И тут же пришел ответ, точный и безжалостный, как диагноз, который она сама могла бы поставить. «Нет. Она не хочет. Она вынуждена. Потому что поле боя скоро придет сюда, к стенам Иерусалима. И она не намерена просто ждать, сложа руки, пока ее раздавят, как раздавили бы любого другого. Она создает себе пространство для маневра. Как я создаю его дипломатией. Как Балиан — мечом». Он наблюдал, как она, тяжело дыша, опускает оружие. Как Балиан что-то говорит ей, и она в ответ лишь устало кивает. В ее позе читалась не только физическая усталость, но и та самая стальная решимость, которую он в ней ценил. «Ты берешь в руки оружие, госпожа врач, — думал он, следя, как она уходит со двора, пошатываясь от усталости. — Потому что больше не веришь, что я смогу удержать этот мир от падения одним лишь словом? Или… потому что веришь, что должна быть готова защитить то немногое, что мы с тобой можем спасти? Меня? Этот город? Надежду?» В сердце, закованном в лед болезни и ответственности, шевельнулось что-то теплое и острое одновременно. Не гнев. Не запрет. Признание. «Учись, Анастасия, — мысленно произнес он, отходя от окна и возвращаясь к недописанным письмам. — Учись выживать. Потому что если хаос все же ворвется в эти стены… то, боюсь, тебе придется защищать нас обоих. И не только от проказы». Он снова взял перо. Но теперь буквы выходили более резкими, решительными. В воздухе, казалось, еще витал отзвук того смеха — дерзкого, живого, звенящего вызовом надвигающейся тьме. И в этом вызове была странная, мучительная надежда.

***

Тяжелые сапоги отстукивали по каменным плитам коридора быстрым, четким ритмом. Адреналин от тренировки еще звенел в крови, смешиваясь с глубокой мышечной усталостью. Каждый шаг отзывался приятной болью в мышцах плеч и спины. «Хорошая боль, — думала Анастасия, — боль роста, а не тления. Как после сложной операции, когда ты выжата, но знаешь — справилась». Вернувшись в свои скромные покои, она в первую очередь снова подошла к тазу. Воды в кувшине оставалось мало, но она аккуратно, ладонями, омыла лицо, шею, руки до локтей. Ледяная влага смыла пот и пыль с тренировочного двора, освежила разгоряченную кожу. Отражение в медном тазу показывало разгоряченные щеки, яркий, незнакомый себе самой блеск в глазах. Она провела мокрыми пальцами по волосам, пытаясь пригладить выбившиеся из хвоста непокорные пряди. «Нет, так не пойдет, — мысленно отрезала она, глядя на растрепанную тень в металле. — Не пациентка, не девица в смятении. Врач. Специалист. И он замечает все». Она распустила небрежный хвост, провела пальцами по темным волосам, собрав их снова — уже тщательнее, крепче, так, чтобы ни одна прядь не нарушала строгий силуэт. Не идеально, как у придворной дамы, но достойно. Затем скинула пропотевшую, пахнущую пылью и железом тренировочную рубаху и надела чистое платье-тунику из тонкого черного льна. Простой покрой, никаких украшений, только практичность и легкий траурный намек, который здесь, при дворе прокаженного короля, не выглядел вызывающе. Черный цвет скрывал тени усталости, делал ее взгляд острее, а фигуру — собраннее, словно тень, готовую к движению. «Маска для маски, — с горькой иронией подумала она, проверяя, все ли пуговицы застегнуты. — Он прячется под серебром и кожей. А я — под этой серьезностью и черным цветом. Интересно, кто из нас больше играет роль?» Затем — рабочий ритуал. Она открыла свой дубовый сундук с бесчисленными ящичками и отделениями. Пальцы, еще не остывшие от хватки кинжала, теперь двигались с хирургической точностью, отмеряя, проверяя, укладывая. Свежие бинты из мягчайшего отбеленного льна. Баночки с мазями: успокаивающая на основе календулы и лаванды, «жгучая» с экстрактом перца и горчицы для стимуляции кровотока (использовать с крайней осторожностью), новый противовоспалительный бальзам с корой ивы и ромашкой. Отдельно — маленький кожаный мешочек с сушеными травами для отвара: красавка для спазмов, шалфей для тонуса, мята для ясности ума. Иглы для акупунктуры в футляре из оленьего рога. Все это укладывалось в простую, но прочную сумку из вощеной кожи. Она задержала взгляд на маленьком зеркальце, вправленном в крышку сундука. Лицо было спокойным, профессиональным. Ни тени той улыбки, что звенела на тренировочном дворе. Ни намека на дрожь в руках от усталости. «Так, — сказала она своему отражению. — Теперь ты не ученица Балиана. Ты — лекарь короля. У него был тяжелый день. Узнал о предательстве де Шатильона. Возможно, уже чувствует приближение бури. Ему нужна не солдатская грубость и не женская слабость. Ему нужна уверенность. Ясность. И надежда. Хотя бы на то, что его тело не подведет его завтра в совете». Она вздохнула, перекинула сумку через плечо и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Коридоры цитадели встретили ее уже иной атмосферой. Утренняя тишина сменилась нервной, приглушенной суетой. По дворам быстрым шагом сновали гонцы, их лица были напряжены. Где-то вдалеке слышался резкий лязг оружия — не тренировочный, а звук проверки амуниции. Воздух был густым, как перед грозой. Анастасия шла, не ускоряя шаг. Ее черная фигура скользила по краешку этой суеты, как тень. Прохожие — пажи, стражники, священники — почтительно расступались, встречая ее взгляд и сумку с травами. Ее уже знали. «Лекарь короля». «Та странная женщина с Севера». «Та, что не боится». Она подошла к знакомым резным дверям, за которыми был он. Мир его боли, его власти и его одиночества. Она на мгновение закрыла глаза, отбросив последние остатки усталости, собрав все свои силы в кулак. «Готово, — сказала она себе. И постучала

***

Стук в дверь прозвучал, как всегда, четко и почтительно. Прежде чем прозвучало «Войдите», Анастасия уже толкнула тяжелое полотно дуба. Покои были погружены в полумрак — ставни на главном окне, том самом, что выходило во двор, были нарочито прикрыты. Король сидел не у стола с бумагами, а в своем высоком кресле у камина, в котором тлели угли, несмотря на дневную жару. Его поза была неестественно прямой, а взгляд, скрытый прорезями серебряной маски, был направлен прямо на дверь, будто он ждал. Не просто ждал прихода врача, а именно ее прихода. — Войдите, госпожа Анастасия, — его голос прозвучал ровно, но в этой ровности была стальная струна. Она сделала шаг внутрь, дверь закрылась за ней с глухим стуком, отрезая звуки внешнего мира. Воздух в комнате пах ладаном, лекарственными травами и напряжением. Она даже не успела положить сумку на привычное место, не успела произнести обычное «Добрый день, милорд», как он заговорил. Без предисловий. Без уточнений о своем здоровье. Прямо в лоб. — К чему вы готовитесь, госпожа? И что, собственно, замышляете? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар кинжалом из темноты. Анастасия замерла на полпути к столу. Сердце на мгновение ушло в пятки, но разум сработал быстрее. Он видел. Или ему доложили. Неважно. Правда. Только правда, но дозированная. Она медленно поставила сумку на стол, поворачиваясь к нему лицом. Ее собственное лицо она очистила от эмоций, оставив лишь профессиональную внимательность. — Я готовлюсь к хаосу, милорд, — ответила она так же прямо, глядя на маску, за которой скрывался его взгляд. — Тому хаосу, который неизбежно нагрянет к вашим стенам после «подвига» де Шатильона. И который уже бурлит в ваших же коридорах. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Что я замышляю? — она слегка наклонила голову. — Я замышляю выжить. И выполнить свою работу. Даже когда начнется резня. А для этого одной медицинской сумки недостаточно. Нужно уметь не только лечить раны, но и… по возможности… не получить их самой. Балдуин не шевелился. Только его пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, слегка постукивали по дереву. — Выжить, — повторил он, и в его голосе прозвучала знакомая горькая ирония. — Благородная цель. Однако тренировки с оружием… это выходит за рамки простой заботы о самосохранении. Балиан учит не прятаться. Он учит сражаться. — Он учит остаться в живых, — поправила его Анастасия, чувствуя, как в голос прокрадываются нотки той же дерзости, что и на тренировочном дворе. — В переполненном лазарете, в горящей улице, в осажденной цитадели. Порой, чтобы донести склянку с антисептиком до раненого, нужно суметь отбиться от мародера с дубиной. Я не собираюсь вести ваши войска в бой, сир. Я собираюсь спасать тех, кого этот бой покалечит. А для этого мне нужны сильные ноги, чтобы бежать, и умелые руки, чтобы держать не только скальпель. Она подошла чуть ближе, но не нарушая дистанции. — Вы спросили, что я замышляю. Я замышляю создать островок порядка в грядущем хаосе. Лазарет, где будут действовать мои правила: чистота, дисциплина, эффективность. Чтобы ваши солдаты, получив рану, имели шанс не сгнить заживо, а вернуться в строй. Чтобы не было паники. Это моя война, милорд. И я выбираю для нее свое оружие: знание, травы… и умение постоять за них. Она закончила и замолчала, ожидая. В комнате было тихо. Даже потрескивание углей казалось приглушенным. Наконец Балдуин медленно кивнул. — Островок порядка, — произнес он задумчиво. — Вы строите свою маленькую крепость. Как я строю свою из пергамента и обещаний. — Он поднял голову. — Балиан хороший учитель. Он научит вас суровой правде. Той, о которой не пишут в ваших медицинских свитках. Правде о том, что иногда, чтобы спасти жизнь, нужно отнять ее. — Я это знаю, — тихо сказала Анастасия. — Каждый день, глядя на вас, я это знаю. Иногда, чтобы спасти королевство, нужно отнять у себя надежду на покой. На простую жизнь. Он резко взглянул на нее, и она почувствовала, как будто его невидимый взгляд сквозь маску пронзил ее насквозь. Потом он откинулся на спинку кресла, и в его позе появилась тень усталости. — Хорошо. Готовьтесь. Ваш лазарет. Ваши правила. Держите меня в курсе, что вам потребуется — ткани, вино, люди. — Он помолчал. — Но запомните: если хаос ворвется сюда, ваша первая и главная задача — не геройствовать с кинжалом. Ваша задача — остаться в живых. Потому что ваши знания нужны мне больше, чем еще одна безрассудная рука с мечом. Я не могу позволить себе потерять своего лекаря. Вы для этой крепости… важнее целого отряда рыцарей. Он сказал это без пафоса, как констатацию факта. И в этих словах была такая бездонная, одинокая ответственность, что у Анастасии на мгновение перехватило дыхание. — Теперь, — сменил он тему, и голос его стал сухим, деловым, — поскольку вы пришли как врач… расскажите, что вы приготовили для меня сегодня. Этот новый бальзам… он поможет мне продержаться на ногах, когда придется принимать послов Саладина? Слова короля о ее ценности повисли в воздухе, тяжелые и неожиданные. Это была не похвала, а стратегическая оценка, но от этого она звучала еще весомее. Анастасия почувствовала, как камень ответственности, уже лежавший у нее на плечах, стал еще массивнее, но и… теплее. Она смягчила взгляд, та жесткая профессиональная маска на миг растаяла, обнажив что-то похожее на понимание. — Он поможет, милорд, — сказала она уверенно, подходя к столу и открывая сумку. — Этот бальзам укрепит кожу, снимет воспаление и… даст силы. Вы продержитесь. Вы всегда продержитесь. Она начала готовить процедуру, ее движения были плавными и точными. Но в голове, за внешним спокойствием, бушевала мысль, которую она не смела произнести вслух. Лекарство. Оно почти готово. Не панацея, не волшебный эликсир, а сложный, опасный коктейль на основе экстракта семян растения, известного ей как Чаулмугра, смешанного с выдержанными настойками золототысячника и коры ивы для борьбы с воспалением и болью. Спиртовая основа для стерильности. Она рассчитала первые дозы, смастерила из обработанного бычьего пузыря и полой иглы птичьего пера подобие шприца. Это был колоссальный риск. Инфекция, анафилактический шок, отравление. Но это был и шанс. Не излечить проказу волшебным образом, но остановить ее развитие, загнать в глубокую ремиссию, позволив иммунной системе восстановиться. Курс на полгода, может, больше. И если все сработает… он мог бы не просто дожить, а жить. Десятилетиями. Править. Не как символ страдания, а как король. Но сейчас говорить об этом было нельзя. Ни слова. Слишком рано. Нужно было провести первые, самые рискованные инъекции в тайне, оценить реакцию организма. И только увидев первые признаки улучшения, можно было бы заикнуться о «новом методе». Атмосфера в покоях все еще была слишком густой, пропитанной предчувствием войны и тяжестью их разговора. Нужно было ее разрядить. Хотя бы на время процедуры. — Милорд, — сказала Анастасия, накладывая на его руку пропитанную теплым отваром ткань, — для лучшего действия компресса и… для пользы духа, не прикажете ли подать немного вина? Разбавленного, конечно. Оно согреет и немного снимет стресс. Да и мне, признаться, после утренних… упражнений… не помешало бы пару глотков. Она произнесла это с легкой, почти неуловимой улыбкой, намекая на их общую — теперь уже открытую — тайну тренировок. Балдуин смотрел на нее, и сквозь маску, казалось, можно было уловить тень удивления, а затем — того самого сухого, внутреннего юмора, который был ему свойственен. — Вы, госпожа врач, сегодня полны сюрпризов. Сначала — кинжалы, теперь — вино во время приема. Что дальше? Будете кровопускание проводить под баллады трубадуров? — Однако он кивнул стоявшему у двери немому слуге. Тот склонился и бесшумно вышел. — Я считаю, атмосфера в лазарете, даже если это королевские покои, должна способствовать исцелению, — парировала Анастасия, начиная нежными, круговыми движениями втирать бальзам в его предплечье. — А тревога и скованность — его злейшие враги. Иногда простая человеческая беседа за кубком вина значит больше, чем все снадобья мира. Слуга вернулся с простым глиняным кувшином и двумя такими же кубками. Анастасия налила, разбавила водой из кувшина для умывания и поднесла один Балдуину. Он взял кубок, его пальцы в тонких кожаных перчатках обхватили глину. Они чокнулись. Тихий, глухой звук. — За ваши островки порядка, — произнес король тихо, поднимая кубок к прорези маски. — За то, чтобы у хаоса не осталось ни единого шанса, — ответила Анастасия и сделала небольшой глоток. Терпкое, кисловатое вино согрело горло, мягко разлилось теплом по уставшему телу. И в этот момент, в этом простом жесте, в полумраке покоев, пахнущих травами и вином, между ними возникло нечто новое. Не просто связь короля и врача, господина и слуги. А связь двух командиров, готовящихся к одной долгой, изнурительной осаде. Каждый на своем фронте. Каждый со своим оружием. Но с одной целью — отстоять то, что им дорого, перед лицом неминуемого хаоса. И в глубине души Анастасия знала, что ее самое мощное и самое опасное оружие еще лежит в тайнике, в темном углу ее лаборатории, ожидая своего часа.

***