Свет среди тьмы

***

Тишина в её покоях после дня суеты была оглушительной. Анастасия лежала на спине, уставившись в темноту сводчатого потолка, и дала волю мыслям. А они, как сорвавшиеся с цепи псы, рванули туда, куда ей было страшнее всего — в тот самый, мгновенно промелькнувший, но выжженный в память эпизод в пещере. Поцелуй. Не в лоб, как тот, прежний, осторожный жест. А настоящий. На губах. Краткий, нервный, пахнущий пылью, отчаянием и внезапной, дикой надеждой. «Чёрт возьми, — пронеслось в голове первое, паническое. — Чёрт возьми, чёрт возьми, ЧЁРТ!» Она зажмурилась, как будто могла стереть воспоминание. Но оно только стало ярче. Ощущение его губ — суховатых, тёплых, неуверенных в своей наглости. Звук совместного, прерванного вздоха. И его глаза в сантиметре от её — распахнутые, потрясённые, полные того же немого вопроса: «Что мы только что сделали?» «Слабость, — тут же вынес приговор её внутренний цензор, голос хирургической логики. — Исключительная стрессовая ситуация. Эмоциональный всплеск после успеха с Лией. Адреналин. Ничего личного. Биохимия. Ты должна была оттолкнуть его. Немедленно. Это непрофессионально. Это опасно». Но другое, более тихое и упрямое «я» тут же вставило своё слово. Тот голос, что уже несколько недель нашептывал о том, как хорошо быть просто человеком рядом с другим человеком. «Непрофессионально? А что в этом мире профессионально? Резать людей мечами — профессионально? Заливать раны кипятком? Мы здесь все балансируем на грани безумия. И в этом безумии его поцелуй был... самой здравой частью. Единственным честным жестом за весь день. За все недели». Она перевернулась на бок, прижав горящую щёку к прохладной льняной наволочке. «Он король. Я — никто. Язычница с диковинными знаниями. Призрак. Он обязан продолжить род, заключить династический брак, а не... не целоваться в грязных пещерах с собственной знахаркой!» Но тут же вспомнился его шёпот: «Анастасия... ты — чудо». И его решение забрать Лию. Не как тактический ход, а как порыв. И его рука, твёрдо ведущая её в свои покои, несмотря на слугины взгляды. «Он уже не играет по правилам. Не полностью. Он играет по нашим правилам. По правилам выживания, долга и... чего-то ещё. Он смотрит на меня не как на инструмент. Он смотрит как...» Она не решилась закончить мысль. Слишком страшно было назвать это чувство, которое читалось в его взгляде всё чаще. Не благодарность. Не простую привязанность. Нечто гораздо более глубокое и пугающее. «А что, если это взаимно?» — прошептал самый тихий, самый запретный голос. «Что, если ты уже не просто его врач? Что, если ты впустила его не только в свои лабораторные журналы, но и... сюда?» Она прижала ладонь к груди, где сердце колотилось с неприличной частотой. И тут нахлынул страх. Не за себя. За него. «Они увидят. Ги де Лузиньян, его советники, фанатики. Они учуют слабину. Узрят угрозу его «чистоте» и авторитету. Меня объявят ведьмой, которая околдовала короля. Его... его могут свергнуть, пока он болен. Или убить меня, чтобы «освободить» его. Этот поцелуй... он мог подписать нам обоим смертный приговор». Холодная волна страха окатила её с головы до ног, на миг затмив всё остальное. Она села на кровати, обхватив себя руками. Нужно бежать? Прекратить? Сделать вид, что ничего не было? Вернуться к строгим рамкам «врач-пациент»? Но мысль о том, чтобы отдалиться, чтобы снова видеть в его глазах только королевскую холодную вежливость, причинила почти физическую боль. Хуже, чем страх. «Нет, — твёрдо подумала она, выпрямляя спину. — Я не отступлю. Я дала слово. Сначала — лечение. Я вылечу его. Сделаю сильным. А там... а там посмотрим. Если он, сильный и здоровый, всё ещё захочет... этого. Значит, будем бороться. Со всеми. С Лузиньянами, с советниками, со всей этой проклятой средневековой дрянью. У меня есть знания. У него — власть. И, кажется... есть мы». Она подошла к узкому окну, откинула ставню. Ночь над Иерусалимом была тёмной, но вдали мерцали огни стражников на стенах. Мир спал. А в её сердце бушевала буря. Она снова коснулась своих губ. Воспоминание о поцелуе больше не пугало. Оно согревало. Оно стало тайным знаменем, под которым она теперь будет сражаться. Не только за его жизнь, но и за их общее, невозможное, безумное будущее. «Ладно, Балдуин, — мысленно обратилась она к темноте. — Держись. Ты получишь своё чудо. А потом... потом мы с тобой поговорим. Как взрослые люди. А пока... пока я твой врач. И никому, даже тебе, не позволю этому помешать». Она легла обратно, и на этот раз сон начал медленно подкрадываться. На губах, против её воли, играла едва уловимая, гордая улыбка. Она совершила невозможное — дала надежду безнадёжно больному. А теперь, сама того не желая, влюбилась в своего самого главного пациента. И эта новая болезнь казалась ей куда опаснее проказы, но и бесконечно прекраснее. Потому что впервые за долгое время она чувствовала себя не выживающей, а живой. По-настоящему. В то время как Анастасия вела свой внутренний диалог с тишиной, в королевских покоях царил иной хаос. Балдуин не находил себе места. Он метался по комнате, от камина к окну, от стола с картами к полке с книгами, которую даже не видел. Его движения были резкими, лишёнными привычной, даже болезненной сдержанности. В голове мысли метались как стрелы, каждая острее предыдущей. Одна впивалась в память о её губах — сухих, отзывчивых, на миг уступивших его натиску, а затем отпрянувших вместе с испуганным, обжигающим взглядом. Это был не расчёт. Не жест. Это был прорыв. Прорыв плотины, за которой копилось всё: её дерзость, её ум, её руки, не боявшиеся его язв, её чёрный конь рядом с его белым, её тихий смех у костра. Другая мысль-стрела — её ультиматум. «Сначала лечение». Железная, непоколебимая. Она ставила стену. Но разве стена не предназначена для того, чтобы её штурмовать? Или, быть может, чтобы за неё можно было спрятаться вдвоём? В её глазах, когда она это говорила, не было отказа. Была стратегия. Их общая, новая кампания. И он, стратег, должен был это оценить. Третья — страх. Не за себя. За неё. Этот поцелуй в грязной пещере, свидетелем которого была лишь полуживая девочка и каменные стены... но слухи в цитадели расползались быстрее чумы. Что, если до кого-то дойдёт? До Ги, до его клики? Она станет мишенью. Его слабостью, которую нужно вырезать. Он схватился за голову, пытаясь упорядочить этот вихрь. Он был королём. Он должен был всё контролировать. А тут он потерял контроль над самым простым — над собственным сердцем, которое колотилось так, будто он только что выиграл турнир, а не совершил вопиющее нарушение всех придворных и врачебных приличий. Именно в этот момент, когда он в очередной раз резко развернулся у камина, в дверях возникла знакомая седая тень. Тиберий. Старик вошёл без стука — привилегия, дарованная годами преданности. Он остановился на пороге и скрестил руки на груди, наблюдая за метаниями своего господина. На его обычно суровом, изборождённом шрамами лице играла редкая, едва уловимая усмешка. Балдуин, заметив его, замер, пытаясь натянуть на лицо привычную маску невозмутимости. Но это было бесполезно. Щёки горели, глаза блестели непривычным, лихорадочным блеском. — Сир, — начал Тиберий, его голос был спокоен, но в нём звенела та самая, знакомая Балдуину, стальная язвительность. — Позвольте поинтересоваться... какая новая тактика Саладина лишает вас покоя столь явно? Или, быть может, тревожат раны? — Всё в порядке, Тиберий, — отрезал Балдуин, слишком резко, пытаясь отвлечься, схватив со стола первую попавшуюся бумагу. — Просто... обдумываю дислокацию гарнизонов. — Наверное, очень подвижные гарнизоны, — не отступал старик, сделав шаг вперёд. Его проницательный взгляд скользнул по лицу короля, по его беспокойным рукам. — Ибо они заставляют вас бегать по покоям, как юнца перед первой стычкой. Балдуин бросил бумагу обратно на стол и обернулся к нему, в его глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с растерянностью. —Оставь свои шутки, старик. Дела серьёзные. — О, в этом я не сомневаюсь, — кивнул Тиберий, и его усмешка стала чуть шире. Он подошёл ближе, понизив голос до конфиденциального шепота, полного ехидства и... чего-то похожего на отеческую нежность. — Настолько серьёзные, что, кажется, дело даже не в Саладине. Глаза у вас, сир... живые. Не те, что глядят с трона. И не те, что полны боли. А те, что бывают у мужчины, когда... — он сделал театральную паузу, — когда в его хорошо защищённую крепость наконец-то проникло нечто, против чего нет ни мечей, ни стен. Балдуин застыл, смотря на него. Все отговорки застряли в горле. Старик видел. Видел всё. — Неужто, — протянул Тиберий, и его голос стал совсем тихим, но от этого ещё более язвительным, — неужто вы, наконец, влюбились? И объектом столь царственных... чувств стала наша госпожа Чёрная Смерть с иглой и скальпелем? Балдуин не нашёлся, что ответить. Он мог приказать ему замолчать. Мог рассердиться. Но он был слишком измотан внутренней борьбой, а Тиберий... Тиберий был одним из трёх людей в мире, перед которым можно было не носить корону. Вместо слов он тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу. —Это... сложно, Тиберий. И опасно. И... совершенно безумно. Признание, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе. Тиберий перестал улыбаться. Его взгляд стал серьёзным, оценивающим. —Всё, что связано с жизнью и смертью — безумно, сир. А она — между ними ходит постоянно. И, судя по тому, что вы ещё дышите и даже начали забывать, как хромать по утрам, — ходит успешно. — Он помолчал. — Опасно... да. Для неё — в первую очередь. Вы это понимаете? — Понимаю, — глухо ответил Балдуин. — Потому и метусь. Она поставила условие. Сначала — лечение. Тиберий медленно кивнул, мудрость лет светилась в его глазах. —Умная женщина. Ставит долг выше всего. Ваш долг — королевство. Её — ваше здоровье. Пока оба долга не исполнены... всё остальное — роскошь, которую нельзя себе позволить. — Он хмыкнул. — Хотя, судя по вашему виду, позволить очень хочется. — Тиберий... —Ладно, ладно, не буду, — поднял руки старик, но в его глазах снова мелькнула усмешка. — Так что же вы намерены делать, сир? Помимо того, что вытаптывать дорогой ковёр? Балдуин поднял на него взгляд, и в нём снова загорелась решимость — уже не влюблённого юнца, а короля и полководца. —Я намерен выздороветь, — сказал он твёрдо. — Быстрее, чем она предполагает. И сделать всё, чтобы её работа здесь, её безопасность и её... присутствие... стали неоспоримыми. Чтобы когда придет время снять её «условие», ни у кого не возникло мысли оспорить наше право быть рядом. Ни у болезней. Ни у людей. Тиберий смотрел на него долго, а затем медленно, почтительно склонил голову. —Вот теперь вы снова говорите как король. И как мужчина, который знает, чего хочет. — Он выпрямился. — Что ж. Лекарства, охрана, ресурсы для её лаборатории и для той девочки... будьте уверены, всё будет под самым пристальным вниманием. Моим личным. А что до... остального... — он многозначительно поднял бровь, — постарайтесь не «метаться» на людях. В вашем положении даже намёк на слабость может стать оружием против вас. И против неё. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Балдуина одного, но уже не в хаосе, а в центре зарождающегося плана. Страсть и долг, любовь и ответственность — всё это сплелось в один тугой узел. Но теперь у него был компас. Её условие. Выздороветь. А всё остальное... всё остальное они завоюют потом. Вместе.

***

Утро для Анастасии началось с того, что она почувствовала себя так, будто накануне выкурила косяк шмали. В её прошлом-будущем, в редкие моменты чудовищного выгорания после особо тяжёлых дежурств, она иногда позволяла себе такую слабость — один раз, чтобы отключить мозг. Сейчас эффект был тот же: голова слегка мутная, тело ватное, но при этом нервы под кожей будто обнажённые, звенящие от вчерашних переживаний. Она с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть это ощущение. «Соберись, тряпка. У тебя пациент. Самый главный. И вчерашний... инцидент... не должен влиять на протокол». Строго, почти зло, она умылась ледяной водой из кувшина, пока кожа не загорелась, а сознание не прояснилось. Оделась в свою обычную рабочую темную тунику, заплела волосы в тугую, деловую косу. Надела маску врача — в прямом смысле (стерильная повязка) и в переносном. Стучаться в его покои она уже давно перестала. Просто вошла, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно. И дыхание у неё прервало. Большой сюрприз ждал её внутри. Обычно она заставала его либо за бумагами, либо уже сидящим на краю кровати в ожидании процедуры. Но сейчас Балдуин лежал на своей широкой кровати. Без верха. Только в простых льняных штанах, затянутых на бедрах. Его торс, бледный, с уже знакомыми ей шрамами от старых язв и почти сошедшими синяками от падения под Кераком, был полностью открыт. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, и смотрел на потолок. На его лице не было ни смущения, ни вызова. Была спокойная, почти хитрая решимость. Он повернул голову на звук шагов, и его глаза, серо-голубые, ясные в утреннем свете, нашли её. —А, Анастасия. Я вас ждал, — произнёс он, и голос его был низким, чуть хрипловатым от утра. — Уже подготовился к приёму. Как видите. Он не просто подготовился. Он инсценировал эту подготовку. Сделал её намеренной, почти театральной. Это был не просто пациент. Это был вызов. Приглашение. И признание того, что между ними больше нет простой дистанции врача и подопечного. Анастасия застыла у двери, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она видела его тело сотни раз — во время перевязок, осмотров, массажа. Но тогда это была работа. Клиническая, отстранённая. Сейчас же контекст был сметён вчерашним поцелуем и его нынешней, откровенной позой. Каждый шрам, каждая кость под кожей, напряжённые мышцы пресса — всё это вдруг стало не просто анатомией, а частью него. Мужчины. Который смотрел на неё с таким пониманием, что у неё похолодели пальцы. — Вы... что это значит? — выдавила она, заставляя себя сделать шаг вперёд и поставить сумку на стол. Её голос звучал хрипло. — Это значит, что я устал от полумер, — ответил он, не меняя положения. — От ваших осторожных взглядов сквозь одежду. От того, что боль застилает всё остальное. Я хочу, чтобы вы видели. Всё. Каждый прогресс. И каждый изъян, который ещё предстоит исправить. Чтобы между нами не было больше... ткани. Он говорил о рубахе. Но они оба понимали, что речь не только о ней. Анастасия подошла к кровати. Её профессиональное «я» кричало, чтобы она взяла себя в руки, проверила пульс, осмотрела старые рубцы. Но её пальцы, когда она потянулась к его руке, чтобы ощупать запястье, дрожали. —Вы нарушаете протокол, — пробормотала она, не глядя ему в глаза, сосредоточившись на ровном, сильном пульсе под своей кожей. —Наш протокол умер вчера в той пещере, — тихо, но непреклонно заявил он. — Или вы хотите сделать вид, что этого не было? Она замолчала. Не могла солгать. Не ему. Не сейчас. Она отпустила его руку и, наконец, подняла на него взгляд. Он смотрел на неё без улыбки. Серьёзно. Выжидающе. —Лечение, — напомнила она, но это прозвучало уже не как ультиматум, а как слабая попытка вернуться на знакомую почву. —Лечение, — согласился он. — Но на новых условиях. Без игр в смущение. Я — ваш пациент. Вы — мой врач. Но мы также... нечто большее. И отрицать это — глупо и опасно. Глупо — для нас. Опасно — для всего, что мы пытаемся построить. Он приподнялся на локте, и это движение обнажило линию его живота, напряжение косых мышц. Анастасия невольно проследила за этим взглядом, и комок в горле стал ещё больше. —Так что лечите, — прошептал он. — Лечите всего меня. Не только проказу. Лечите ту пустоту, что была до вас. И... не бойтесь того, что происходит между нами. Я не боюсь. Его слова разоружили её окончательно. Она села на край кровати, её бедро почти касалось его. Достала из сумки пузырёк и шприц. Руки всё ещё дрожали, но теперь от чего-то иного, не от страха. От близости. От осознания того, что барьеры рухнули. — Это будет... интенсивная доза, — сказала она, набирая лекарство. — Для подавления возможного воспаления и ускорения регенерации тканей. —Делайте, — просто сказал он, протягивая руку. Она ввела иглу, наблюдая, как её пальцы касаются его кожи. В этот раз прикосновение было другим. Не медицинским. Интимным. Она чувствовала тепло его тела, легкую пульсацию вены, текстуру светлых волосков на его предплечье. Когда она вынула иглу и прижала тампон, она не отпустила его руку сразу. Задержала свою ладонь на его. Он перевернул руку и сцепил их пальцы. Сильно. Не давая ей уйти. —Видите? — тихо произнёс он. — Это не больно. Совсем. С вами ничего не больно. Анастасия смотрела на их сплетённые пальцы — её, более тёмные, с мозолями от инструментов, и его, бледные, длинные, аристократические, но с той же силой в хватке. И что-то внутри неё перевернулось. Страх, сомнения, профессиональная дистанция — всё это рассыпалось в прах, сметённое простой, грубой, невероятной правдой этого момента. Она наклонилась. Медленно, давая ему время отстраниться. Но он не отстранился. Он замер, его взгляд приковался к её губам. Их второй поцелуй не был похож на первый. Тот был вспышкой, взрывом. Этот был... утверждением. Медленным, глубоким, изучающим. Её губы приоткрылись под натиском его, и вкус его — чистый, без следов болезни или лекарств — заполнил её. Его свободная рука обвила её талию, притягивая ближе, пока она не почти не легла на него, опершись на локоть рядом с его головой. Они целовались долго, забыв о времени, о шприцах, о королевстве за дверью. Её пальцы вцепились в его волосы, его ладонь скользнула под её тунику, коснувшись горячей кожи спины. Каждое прикосновение было откровением, каждое движение — шагом в неизвестное, но желанное пространство, где они были уже не королём и лекарем, а просто мужчиной и женщиной. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание было частым, неровным. —Так... лучше, чем протокол? — выдохнула она, и в её голосе прозвучала сломленная, хриплая нежность. —В миллион раз, — прошептал он в ответ, его губы снова коснулись её, на этот раз уголка рта, щеки, скулы. — Но лечение... оно ещё не закончено, врач. —Нет, — согласилась она, ловя его губы своими в новом поцелуе. — Оно только начинается. И в этот раз они уже не торопились. Они исследовали. Руки Анастасии скользили по его торсу, не как руки диагноста, а как руки любовницы, запоминая каждый изгиб, каждый рубец, который становился не уродством, а частью его истории. Его ладони стягивали с неё тунику, обнажая плечи, ключицы, и его поцелуи опускались туда, оставляя следы куда более приятные, чем шрамы. Они не дошли до всего в это утро. Острая, дрожащая новизна и груз ответственности сдерживали их на краю. Но то, что произошло — эта медленная, жаркая близость, эти откровенные прикосновения, этот безмолвный договор, скреплённый губами и руками, — было важнее любой страсти. Это было обретение общего языка. Языка, на котором боль уступала место наслаждению, долг — желанию, а одиночество наконец-то растворялось в тепле другого тела. Они больше не просто спасали друг друга от смерти. Они учились жить. Вместе. Они застыли в миллиметре друг от друга, их дыхание сплеталось в едином горячем ритме. Мир сузился до пространства между их телами, до прикосновений пальцев, вплетенных в волосы, до гула крови в ушах. Ничего больше не существовало. И тогда — стук в дверь. Тупой, настойчивый, чужеродный. Как по команде, электрический разряд трезвости пронзил их обоих. Анастасия рывком отпрянула, её глаза стали круглыми от внезапного ужаса. За долю секунды её руки, только что ласкавшие его кожу, натянули тунику, поправили сбившуюся ткань на плечах. Она сползла с кровати, встав рядом, пытаясь придать лицу каменное, профессиональное выражение, но губы горели, а щёки пылали. Балдуин застонал — не от боли, а от ярости и разочарования. Он сел, провёл рукой по лицу, мгновенно меняясь на глазах. Из пылкого, уязвимого мужчины он превращался обратно в Короля. Его взгляд, только что мягкий и затемнённый желанием, стал острым, как лезвие. Он натянул футболку (простой льняной дублет) одним резким движением, скрыв свой торс. — Войдите, — произнёс он, и голос его прозвучал резко, с отчётливой, холодной металлической нотой. Дверь открылась. И вошла она. Сибилла. Королева-консорт, сестра Балдуина. Она была прекрасна в своём простом, но дорогом утреннем платье цвета сливы, её каштановые волосы были убраны в лёгкую, но изящную причёску. Её лицо было оживлённым любопытством, а в карих глазах играли смесь нежности к брату и той самой, острой, придворной проницательности, которая ничем не уступала проницательности её брата. — Здравствуй, братец, — сказала она, её голос был мелодичным, но в нём чувствовалась стальная жилка. Её взгляд скользнул по Балдуину, заметил его не до конца застёгнутый дублет, необычный румянец на щеках, и мгновенно перелетел на Анастасию. Она оценила её с головы до ног: взъерошенные волосы (несколько прядей выбились из косы), слишком яркий цвет лица, запачканный край туники. Увидела сумку с лекарствами на столе. И всё сложилось в идеальную, очень интересную картинку. — О, — протянула Сибилла, и на её губах появилась лёгкая, но безошибочная улыбка понимания. — Это та самая... лекарка? Из-за которой тебе становится лучше? Она не смотрела на Балдуина, говоря это. Она смотрела на Анастасию. И, сделав пару шагов вперёд, поклонилась перед ней. Лёгкий, изящный поклон, скорее вежливый жест, чем знак глубокого почтения, но от этого не менее шокирующий. Королева кланялась простой лекарьше. В покоях короля. С утра. Анастасия, всё ещё пытаясь совладать с дыханием и диким желанием провалиться сквозь пол, машинально сделала реверанс в ответ. Её движения были скованными, неестественными. —Госпожа... — начала она, но голос подвёл. — Сибилла, — мягко поправила её королева, выпрямляясь. Её улыбка стала теплее, но не потеряла своей пронзительности. — Я просто Сибилла. Для той, кто вернул моему брату... надежду, все титулы кажутся слишком мелкими. Он говорил о вас. Много. Хотя и старался не показывать, как сильно. Балдуин фыркнул, откинувшись на подушки с видом мученика. —Сибилла, хватит. Ты прерываешь... приём. — Приём, — повторила Сибилла, и её брови игриво поползли вверх. Она снова обвела взглядом комнату, останавливаясь на смятой простыне рядом с Балдуином, где только что лежала Анастасия. — Да, я вижу, приём в самом разгаре. Очень... интенсивный. Прости за вторжение. Но она не выглядела извиняющейся. Она выглядела восхищённо. И безумно заинтересованной. — Я пришла, потому что слышала, вы вернулись с той девочкой, — обратилась она напрямую к Анастасии, игнорируя мрачный взгляд брата. — Лия, кажется? И что вы... делаете с ней нечто невероятное. Я хотела предложить помощь. У меня есть верные служанки, которые могут ухаживать, не распространяя сплетен. И доступ к... некоторым ресурсам, которые могут быть вам полезны. Без лишних вопросов. Это было неожиданно. И умно. Сибилла не лезла с расспросами. Она предлагала союз. Прагматичный и тонкий. Анастасия, почувствовав под ногами более знакомую почву — обсуждение лечения, — немного пришла в себя. —Я... благодарна, госпожа. Сибилла. Девочке нужен покой, чистота и постоянное наблюдение. И да, определённые... травы и материалы. — Всё будет доставлено, — кивнула Сибилла. Затем её взгляд снова стал изучающим. — И... о вас тоже стоит позаботиться. Вы выглядите... утомлённой. Напряжённой. Двор — не поле боя, но здесь свои опасности. Было бы хорошо, если бы у вас была... защита. Помимо моего брата, — она бросила на Балдуина насмешливый взгляд, — который, кажется, предпочитает весьма своеобразные методы охраны вашего покоя. Балдуин не выдержал. —Сибилла, ты достигла своей цели. Теперь, пожалуйста... — Да-да, я ухожу, не гони, — она подняла руки в шутливой защите. — Просто хотела убедиться своими глазами... в источнике твоего нового настроения. — Она снова повернулась к Анастасии, и на этот раз в её улыбке не было и тени подвоха, только искреннее, женское понимание и солидарность. — Добро пожаловать в семью, госпожа Анастасия. Готовьтесь. Здесь всё сложно, но... очень, очень интересно. Особенно теперь. И с этими словами, ещё раз легко поклонившись, она вышла, оставив за собой лёгкий шлейф дорогих духов и море невысказанных вопросов. Дверь закрылась. В покоях воцарилась тяжёлая тишина. Анастасия стояла, всё ещё чувствуя на себе пристальный, оценивающий взгляд королевы, и понимая, что их маленький, хрупкий, утренний мир только что был безжалостно вскрыт и выставлен на свет. Балдуин первым нарушил молчание, глухо выругавшись. —Прости. Она... она как горный поток. Её не остановить. — Она знает, — тихо сказала Анастасия, всё ещё глядя на дверь. —Конечно, знает. Она не слепая. И не глупая. — Он вздохнул. — Но её предложение... искренне. И полезно. Сибилла может быть опасным союзником, но если она на твоей стороне... это сильнейшая защита в этих стенах. Анастасия медленно кивнула. Её романтическое опьянение окончательно развеялось, сменившись холодной, ясной тревогой. Игры кончились. Их связь перестала быть тайной. Теперь это был политический факт. Со всеми вытекающими рисками... и преимуществами. Она повернулась к нему. Страсть в его глазах сменилась той же озабоченностью. —Значит, начинается, — сказала она просто. — Настоящее. —Начинается, — согласился он, протягивая к ней руку. Но на этот раз это был не жест страсти, а жест союза. — Ты готова? Она взяла его руку,сжала пальцы. —Я всегда готова. Я же твой врач. — В её голосе снова прозвучала знакомая, язвительная нота. — А теперь, раз уж приём прерван... может, всё-таки закончим осмотр? Без... отвлекающих факторов. Он усмехнулся, лёгкая искорка вернулась в его глаза. —Как прикажете, госпожа мой врач. Только... — он притянул её за руку ближе, и его шёпот снова стал горячим, — помните о рецепте. Интенсивность лечения можно и нужно увеличивать. Для достижения наилучшего... результата. Она не ответила. Просто высвободила руку и взяла стетоскоп. Но уголки её губ дрогнули. Буря начиналась. Но теперь у неё был не только он. Похоже, у неё появилась и сестра. И это меняло всё. Осмотр закончился с медицинской точностью и ледяной сдержанностью, которую Анастасия натянула на себя, как вторую кожу. Она перевязала последние синяки, сделала инъекцию, убрала инструменты в сумку. Каждое движение было отточенным, бесстрастным. Внутри же всё ещё бушевали остатки утра и колючая тревога после визита Сибиллы. Она уже повернулась к выходу, её рука тянулась к дверной ручке, когда его голос остановил её. Не просящий. Не страстный. Твёрдый. Королевский. — Анастасия. Она обернулась. Он сидел на краю кровати, уже одетый в простую, но дорогую тунику, его лицо было серьёзным, лишённым той уязвимости, что была здесь минуту назад. —Сегодня вечером будет ужин. Она молча ждала, чувствуя, как в животе образуется холодный комок. — Там будет моя мать. Агнесса де Куртене. — Он произнёс это имя с особой интонацией, в которой читалось глубочайшее уважение и... лёгкая, привычная усталость. — Сибилла, разумеется. И... Ги де Лузиньян. Имя его шурина прозвучало в тишине покоев как удар гонга. Ги. Человек, который считал Балдуина живым трупом на троне и жаждал власти. Человек, для которого Анастасия была бы в лучшем случае шарлатанкой, в худшем — ведьмой, одурманившей короля. — Я прошу, — продолжил Балдуин, и в его голосе не было просьбы, это была декларация намерений, — чтобы вы пошли со мной. Как моя гостья. На равных. Воздух вырвался из её лёгких со свистом. Она уставилась на него. —Ты с ума сошёл? — вырвалось у неё, забыв о титулах. — На «равных»? С твоей матерью, королевой-матерью, и с тем... с тем пижоном, который мечтает воткнуть тебе нож в спину? Он съест меня заживо, просто посмотрев! А твоя мать... она что, по-твоему, обрадуется, увидев тебя с... с кем? С простолюдинкой? Со знахаркой? — С человеком, который спас мне жизнь. Не раз. И который даёт моему королевству шанс, — отрезал он, его голос приобрёл стальную твёрдость. — Я не предлагаю тебе явиться в рваном платье. Ты будешь одета соответственно. Но важнее платья — то, как ты себя поведешь. И то, что ты — со мной. Он встал и подошёл к ней вплотную. Его глаза горели. —Это не прихоть, Анастасия. Это — ход. Ги пользуется тем, что я «прокажённый отшельник», что у меня нет поддержки, кроме солдат и пары старых советников. Что я одинок. Он строит свою силу на моей слабости. — Он взял её за руки. — Я покажу им, что я не одинок. Что у меня есть союзник. Не из их круга. Сильнее, умнее и опаснее любого из них. Что у меня есть ты. Твоё присутствие за одним столом — уже вызов. Твой взгляд, твоё молчание будут говорить громче любых его речей. Ты — моё новое оружие. И моя броня. Она слушала, и холодный комок страха начал медленно трансформироваться. Не в спокойствие. В ясность. Он не звал её на романтическое свидание. Он звал её на поле боя. На другую войну. Войну намёков, взглядов, ядовитых комплиментов и ледяной вежливости. Войну, где её знание анатомии и химии бессильно, но где её ум, её дерзость и её абсолютная, непоколебимая верность ему — смертельное оружие. — Ты хочешь, чтобы я... играла роль, — сказала она тихо. —Я хочу, чтобы ты была собой, — поправил он. — Той самой, которая не боится смотреть в глаза королю и называть его идиотом. Которая ставит условия. Которая знает себе цену. Прояви это перед ними. И позволь мне... представить тебя. Не как слугу. Как человека, чьё мнение для меня важно. Чьё присутствие для меня... необходимо. Он говорил о политике. Но в его словах звучало и другое. Он хотел, чтобы его семья (та её часть, что не желала ему зла) увидела её. Чтобы мать, которую он уважал, поняла. Чтобы Ги осознал угрозу. Анастасия закрыла глаза, делая глубокий вдох. Представить её Агнессе де Куртене... женщине, которая правила Иерусалимом регентом, когда Балдуин был ребёнком. Легенде. «Боже, я предпочла бы ещё раз скакать под стрелами в Кераке»,— пронеслось в голове. Но она открыла глаза. И в её взгляде уже не было паники. Был холодный, расчётливый огонь. Огонь хирурга перед сложнейшей операцией. —Хорошо, — сказала она. — Я пойду. Но при двух условиях. Он насторожился. —Каких? —Первое: мне нужно платье. Не «соответствующее». Такое, чтобы когда я войду, у Ги от зависти скулы свело. Я не буду выглядеть жалкой попрошайкой или переодетой служанкой. Я буду выглядеть так, будто мне здесь самое место. Ты сказал — на равных. Равные не носят обноски. —Договорились, — тут же согласился он, в его глазах блеснуло удовлетворение. — У Сибиллы есть портниха. Лучшая в городе. Я скажу. —Второе, — продолжила она, и её голос стал тише, но твёрже. — Если он, Ги, или кто угодно, позволит себе хоть намёк, хоть шпильку в мой адрес... я отвечу. Не по-женски. Не по-придворному. Как посчитаю нужным. И ты не вмешаешься. Пока не станет физически опасно. Понятно? Балдуин смотрел на неё, и на его лице медленно расплывалась улыбка — гордая, почти дикая. —Понятно, — кивнул он. — Более чем. Я с нетерпением жду этого зрелища. Она кивнула, повернулась и наконец вышла, оставив его одного. Но теперь её шаги были не бегством, а маршем. Маршем на новую позицию. Ей предстояло облачиться не в чёрные доспехи, а в шёлк и бархат. Но суть оставалась той же: защищать его. Теперь — словами, взглядом, своей новой, пугающей ролью. Ролью женщины, которая стоила того, чтобы король Иерусалима представил её своей матери и злейшему врагу. Дверь закрылась. Балдуин остался стоять посередине комнаты, глядя на то место, где она только что была. Страх за неё никуда не делся. Но его перекрывало жгучее, нетерпеливое ожидание. Сегодня вечером он не пойдёт на эту битву один. И от этого мысль о надвигающейся буре казалась почти радостной.

***

Анастасия сидела в своих покоях, пытаясь заставить мозг работать. Она составляла мысленный список трав, которые нужно было срочно раздобыть для Лии, прокручивала в голове возможные реакции Агнессы де Куртене, представляла себе холодные, оценивающие глаза Ги де Лузиньяна. Тревога была похожа на назойливый гул — не парализующая, но отвлекающая. И тут раздался стук. Не осторожный, не церемонный. Уверенный, отрывистый, почти властный. Прежде чем Анастасия успела сказать «войдите», дверь распахнулась. Вошел порыв свежего воздуха, запах дорогих духов и... она. Сибилла. Она вплыла в комнату, как фрегат под всеми парусами. На ней было утреннее платье попроще, но от этого она не выглядела менее царственной. Её карие глаза сразу же нашли Анастасию, сидящую за столом с разложенными склянками, и озарились живым, почти хищным интересом. — Ну что ж, подружка, — заявила Сибилла без предисловий, окидывая её критическим взглядом с головы до ног. — Будем тебя готовить. Анастасия, застигнутая врасплох, моргнула. —К... чему? — удивлённо спросила она, её мозг всё ещё был в режиме «лаборатория/угроза». Сибилла закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в уличном театре. —К ужину, конечно же, дорогая! К тому самому, чудовищно скучному, но чертовски важному спектаклю, на который мой упрямый брат тебя пригласил. — Она подошла ближе, её взгляд стал профессионально-оценивающим, как у портного или... сводницы. — Если Балдуин пригласил тебя, значит, он по-любому выдаст что-то этакое. Он не из тех, кто делает что-то просто так. Особенно после сегодняшнего утра в его покоях, — она многозначительно подняла бровь. — Значит, он хочет тебя представить. Или шокировать. Или и то, и другое. И, черт возьми, ты не можешь явиться туда в этом. Она презрительно ткнула пальцем в сторону простой, тёмной туники Анастасии, в которой та ходила по лазарету. — У тебя есть... ну, хоть что-то? Кроме чёрных доспехов и запаха спирта? — спросила Сибилла, уже открывая сундук в углу без разрешения. — У меня есть рабочая одежда и пара сменных рубах, — сухо ответила Анастасия, наблюдая, как королева роется в её небогатом гардеробе. — И я не собираюсь «готовиться». Я пойду как есть. Сибилла обернулась к ней, сложив руки на груди. На её лице было выражение глубочайшего терпения, с которым говорят с неразумным ребёнком. —Дорогая моя. Послушай меня. Ги де Лузиньян — павлин. Он оценивает всё по блеску. Его жена, моя милая невестка, — тоже. Моя мать, Агнесса... она оценивает по силе духа, но и по форме. Первое впечатление — это оружие. Ты можешь быть величайшим лекарем со времён Галена, но если ты войдёшь туда, пахнув конюшней и выгляди как переодетый мальчик-паж, они не услышат ни слова из твоих умных уст. Они увидят лишь провинциалку, которую король, в припадке болезни или странности, вытащил из грязи. И ты проиграешь, не начав. Она подошла и взяла Анастасию за подбородок, заставив посмотреть на себя. —Балдуин рискует, представляя тебя. Он выводит тебя на передовую своей личной войны с Ги. Самой опасной войны — войны за власть и влияние. Ты — его знамя. И знамя должно быть... безупречным. Не для него. Для них. Чтобы они обосрались от зависти и недоумения. Поняла? Анастасия смотрела в её умные, горящие глаза и понимала. Понимала с леденящей ясностью. Сибилла была права. Это была не просьба. Это была стратегия. И королева предлагала ей союз в этой игре. — Что ты предлагаешь? — тихо спросила Анастасия. Сибилла улыбнулась, и её улыбка стала хитрой, почти весёлой. —О, у меня есть кое-что. Платье. Одно из моих, ещё с тех пор, когда я была чуть стройнее и до всех этих... материнских радостей. Цвета тёмной ночи, почти как твои доспехи, но из испанского бархата. Оно подчеркнёт твои глаза и эту твою... дикую, нездешнюю строгость. Никаких рюшей. Чистые линии. Оно заставит выглядеть тебя не невестой, а союзницей. Почти равной. Она отпустила её подбородок и снова принялась ходить по комнате, строя планы. —Волосы... эти твои чудные короткие волосы. Мы их не будем прятать. Мы их уложим. Чётко, гладко. Чтобы выглядело как выбор, а не как необходимость. Украшения... минимум. Серьги, может быть. Простые. Серебро. Чтобы не отвлекать от лица. От взгляда. Сибилла остановилась перед ней. —Самое главное — не платье. А то, как ты будешь держаться. Ты не будешь опускать глаза. Ты будешь отвечать, только если тебя спросят напрямую. И тогда — чётко, коротко, без лести. Ты — специалист. Ты здесь, потому что король в тебе нуждается. Не физически, — она снова язвительно подмигнула, — а как в стратегическом ресурсе. Ты — его личный лекарь и эксперт по выживанию. Запомни это. И веди себя соответственно. Анастасия слушала, и внутри неё что-то перестраивалось. Страх превращался в холодную сосредоточенность. Это был новый протокол. Новый вид операции. Пациент — репутация Балдуина. Инструменты — её внешний вид, слова, взгляд. —А если Ги начнёт язвить? О проказе? О моих методах? —Улыбнись, — мгновенно ответила Сибилла. — Тонко, едва. Как будто он сказал что-то забавно-наивное. И скажи что-то вроде: «Современная наука, лорд де Лузиньян, часто кажется магией тем, кто не знаком с её основами». И переведи взгляд на Балдуина. Дай ему ответить. Он будет готов. Он обожает такие моменты. Сибилла подошла к двери. —Час до заката. Я пришлю платье и свою камеристку. Она знает, что делать. И... расслабься. В своём роде, это будет весело. Увидеть, как у Ги глаза на лоб полезут. — На пороге она обернулась. — И помни, подружка... сегодня вечером ты борешься не только за него. Ты борешься за своё место в этой каменной клетке. Сделай это с достоинством. А я буду на твоей стороне. В конце концов, — её глаза блеснули, — разозлить Ги — одно из моих любимых развлечений. И она вышла, оставив Анастасию одну в комнате, которая теперь казалась ей не убежищем, а предбанником перед ареной. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё бледное, решительное лицо, на короткие, непослушные волосы. «Личный лекарь и эксперт по выживанию»,— повторила она про себя. Да. Так оно и есть. И сегодня вечером она докажет это не скальпелем, а бархатом и стальным взглядом. Балдуин рисковал, выводя её в свет. Что ж. Она докажет, что его риск был оправдан. И, возможно, получит от этого какое-то дикое, извращённое удовольствие.