По ту сторону небес

Они уснули, сплетённые воедино, как два корня одного дерева, выросшие в противостоянии, но неразрывно сросшиеся. Её голова покоилась на его плече, его рука лежала на её талии, пальцы впились в кожу даже во сне, будто опасаясь, что она растворится в утреннем свете. Её крыло, всё ещё излучавшее тот странный, золотисто-тёмный отблеск, было наброшено на них обоих, словно одеяло, сотканное из самой их сущности. Дарина проснулась первой. Первое, что она ощутила, — не холод одиночества и не тревогу долга, а тепло. Всепоглощающее, живое тепло, исходящее от тела, прижатого к её спине. Затем — тяжесть. Его рука, лежащая на её талии, властная и неоспоримая. И другая рука… та, что лежала ниже, на округлости её ягодицы, сжимая её с инстинктивной, почти животной possessiveness. Она не шевельнулась. Не захотела. Она прислушалась к его дыханию — ровному, глубокому, лишённому привычной напряжённости. Впервые он казался… спокойным. И в этом спокойствии была такая мощь, что её собственная душа, обычно трепетная и беспокойная, отозвалась тишиной и умиротворением. Он проснулся от её безмолвного наблюдения. Его пальцы на её талии слегка сжались, прижимая её ещё ближе. Он не открывал глаз, просто издал низкий, сонный горловой звук, нечто среднее между рычанием и стоном удовольствия. Его рука на её ягодице провела медленный, круговой жест, ладонь скользила по её коже, заставляя мурашки пробежать по всему телу. — Люблю тебя, Дарина, — прошептал он, его голос был хриплым от сна, но каждое слово прозвучало с абсолютной, неоспоримой ясностью. Не «ангелочек». Не «моя». А её имя. Простое, человеческое имя, которое в его устах звучало и как молитва, и как величайшая истина. Слёзы брызнули у неё из глаз, тихие и очищающие. Она не пыталась их сдержать. Она повернула голову, её губы нашли его плечо, и она поцеловала его кожу, солоноватую от пота и пахнущую им обоими. — И я тебя люблю, — выдохнула она ему в кожу, и эти слова, самые страшные и самые правдивые из всех, что она произносила, вырвались на свободу, сметая последние остатки страха и сомнений. Его тело напряглось behind her. Он замер на секунду, словно не веря, а затем раздался глубокий, сдавленный звук, похожий на рыдание, смешанное с рыком. Он перевернул её на спину, навис над ней, его глаза, тёмные и бездонные, были полны такой бури эмоций, что у неё перехватило дыхание. В них была ярость, боль, недоверие и такая всепоглощающая, оглушительная надежда, что она показалась ей святее любого небесного сияния. — Повтори, — потребовал он, его голос дрожал. — Повтори. — Я люблю тебя, Денис, — сказала она твёрдо, глядя прямо в его глаза. — Я люблю тебя. Он обрушился на неё. Не с поцелуем, а со стоном, вырвавшимся из самой глубины его существа. Его губы прижались к её губам, но это не был поцелуй, а нечто большее — причастие, слияние. Его тело прижалось к её телу, и она почувствовала его возбуждение, твёрдое и требовательное, у своего бедра. Первый раз: Утро. Признание. Утро было их временем. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, озарял их тела, делая каждое прикосновение, каждый взгляд особенно острым, особенно реальным. Он не спешил. Его губы скользили по её лицу, смачивая слезы, его язык проследовал по линии её брови, скулы, угла губ. Он целовал её шею, её плечи, снова и снова возвращаясь к тому самому засосу, словно renewing his claim. — Моя, — шептал он между поцелуями, и теперь это слово звучало не как угроза, а как констатация самого прекрасного факта во вселенной. — Моя Дарина. Его рука скользнула между её ног. Она была уже влажной, готовой для него. Он вошёл в неё медленно, почти благоговейно, давая ей почувствовать каждый миллиметр. Она издала тихий, прерывистый стон, её ноги сами обвились вокруг его бёдер, притягивая его глубже. — Денис… — прошептала она, и её голос дрожал. Услышав своё имя на её устах в такой момент, он издал хриплый, сдавленный звук. Его ритм участился. Он двигался внутри неё глубоко, мощно, но с невероятной нежностью. Его глаза не отрывались от её лица. Она не сдерживалась. Тихие, мелодичные стоны вырывались из её губ с каждым его движением. Она слышала его — его тяжёлое, прерывистое дыхание, низкие, гортанные возгласы, когда он чувствовал, как она сжимается вокруг него. Его имя смешивалось с её стонами, становясь мантрой, молитвой. Когда волна наслаждения накатила на неё, она закричала, не в силах сдержаться, её тело выгнулось, а пальцы впились в его спину. Он наблюдал за её оргазмом с таким благоговейным трепетом, словно видел чудо, а затем, с низким, победным рыком, нашёл своё собственное завершение, изливаясь в неё глубоко и горячо. Они лежали, тяжело дыша, его вес давил на неё, но это было самой желанной тяжестью на свете. — Я люблю тебя, — снова прошептал он ей в ухо, и это звучало как обет. Второй раз: Душ. Игра и вода. Он затащил её в душ. Струи горячей воды обрушились на них, смывая пот и следы их первой близости. Но вместо того чтобы просто мыться, он прижал её к мокрой кафельной стене. — Демонстрируй, — приказал он, его глаза блестели озорно, но с подспудной горячкой. — Покажи мне, как ты меня хочешь. И она, покрасневшая от стыда и возбуждения, послушалась. Её руки скользнули по его мокрой груди, вниз, по животу, охватывая его твердь. Он закинул голову назад с громким, хриплым стоном, его руки впились в её бёдра. — Да… вот так, ангелочек… — он поощрял её, его голос был густым от наслаждения. Он развернул её, прижал к стене спиной, и вошёл в неё сзади, под струями воды. Это было стремительно, влажно, почти животно. Шлепок их тел, её сдавленные вскрики, его хриплое рычание — всё это смешивалось с шумом воды. Он держал её за бёдра, контролируя ритм, его пальцы впивались в её плоть. Она чувствовала себя абсолютно подчинённой, абсолютно развращённой и абсолютно счастливой. Её стоны превратились в громкие, отчаянные вопли, когда он довёл её до оргазма, а сам кончил с долгим, низким стоном, прижимаясь к её спине. Третий раз: Кухня. Голод и сладость. Они не успели даже одеться. Он поймал её на кухне, когда она пыталась налить себе воды. Он подошёл сзади, обнял за талию и притянул к столу. — Я всё ещё голоден, — прошептал он ей на ухо, и его губы обжигали кожу её шеи. Он посадил её на край стола, раздвинул её ноги и опустился перед ней на колени. Его язык нашёл её клитор, ещё чувствительный и опухший от предыдущих ласк. Она вскрикнула, её руки вцепились в край стола. Он ел её с таким专注чным, ненасытным рвением, что ей казалось, будто он поглощает самую её душу. Её стоны становились всё громче, мольбы смешивались с его именем. — Денис… пожалуйста… я не могу… Он поднял на неё взгляд, его губы и подбородок блестели от её соков. — Можешь, — хрипло сказал он. — Кончай для меня. И она кончила с оглушительным криком, её тело затряслось в серии мощных спазмов. Не дав ей опомниться, он поднялся, подхватил её под ягодицы и ввёл себя в неё, стоя. Она обвила его шею руками, её ноги сомкнулись на его пояснице. Он нёс её по кухне, его шаги были тяжёлыми и неуверенными, его губы были прижаты к её губам, поглощая её стоны. Он кончил, прислонившись к стене, с тихим, сдавленным стоном, его тело напряглось, а затем обмякло. Четвёртый раз: Гостиная. Медленность и нежность. К вечеру страсть сменилась глубокой, пронзительной нежностью. Они лежали на ковре в гостиной, и он любил её медленно, почти лениво. Его движения были глубокими, размеренными, направленными не на достижение пика, а на растягивание наслаждения, на слияние. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме любви. Чистой, безоговорочной, пугающей своей силой. Он шептал ей слова любви на русском, на языке демонов, на том тайном языке, что рождался между ними. — Ты — моё небо, — говорил он, входя в неё. — Моё светлое проклятье. Она плакала, но это были слёзы счастья. Её стоны были тихими, мелодичными, как песня. Она отвечала ему тем же, её руки ласкали его лицо, его волосы. — Ты — моя тьма, — шептала она в ответ. — Моя тёмная благодать. Они достигли оргазма почти одновременно, без бури и криков, с тихими, прерывистыми вздохами и долгим, глубоким поцелуем, который казался вечным. Пятый раз: Ночь. Буря и клятвы. Ночью проснулась его демоническая природа. Его ласки стали грубее, требовательнее. Он перевернул её на живот, приподнял её бёдра и вошёл в неё с силой, от которой у неё вырвался короткий, обжигающий стон. Он держал её за плечи, его тело прижимало её к матрасу. — Скажи, чья ты! — потребовал он, его голос был хриплым от страсти. — Твоя! — закричала она в ответ, её голос был приглушён подушкой. — Твоя, Денис! — И кто я для тебя?! — Всё! Ты для меня всё! Его рык потряс комнату. Он двигался в ней с яростью и отчаянием, словно боялся, что она исчезнет. Её собственные стоны стали громче, отчаяннее, она металась под ним, отвечая на его ярость своей собственной дикостью. Это был танец двух стихий — огня и урагана. Когда они оба достигли кульминации, это было похоже на взрыв — оглушительный, ослепительный, стирающий всё на своём пути. Шестой раз: Рассвет. Причастие. Перед рассветом он разбудил её снова. Но на сей раз в нём не было ни ярости, ни требований. Он был нежен, как сама ночь. Он положил её на спину, приподнял её ноги и вошёл в неё так медленно, что это было почти болезненно от интенсивности ощущений. Они не говорили. Они просто смотрели друг другу в глаза, пока он двигался внутри неё. Его ритм был медленным, глубоким, почти медитативным. Её тихие, прерывистые вздохи смешивались с его тяжёлым дыханием. Она чувствовала каждое движение, каждое напряжение его мускулов, каждую пульсацию внутри себя. Он наклонился и поцеловал её, и в этом поцелуе была вся их история — боль, страх, страсть и та всепоглощающая любовь, что перевесила всё. — Я люблю тебя, — прошептал он, и его голос был чистым, без единой нотки насмешки или тьмы. — Я люблю тебя, — ответила она, и её глаза сияли тем самым странным, золотисто-тёмным светом, что стал их общим наследием. Они кончили вместе, без суеты, с тихим, взаимным стоном, который был скорее выдохом, чем криком. Он рухнул на неё, и они лежали так, слушая, как за окном просыпается город, и зная, что их мир теперь — здесь, в этих объятиях, на этой земле, где ангел и демон нашли своё невозможное, единственно возможное счастье.