Сессия

      Фехтовальный зал пах старым деревом, лакированным когда-то давно и с тех пор лишь потускневшим от времени. Иногда проскальзывала слабая нота резины от дорожек и подошв, но она не задерживалась, быстро растворяясь в прохладном воздухе.       Здесь всегда было холоднее, чем внутри академии и в раздевалках: высокие потолки съедали тепло, окна пропускали серый дневной свет, а стены, выкрашенные в выцветший нейтральный синий, тепло совсем не держали. Свет ламп был ровным и холодным, подчёркивал линии зала, стойки, дорожки, висящие маски и аккуратно расставленные скамьи.       Сиэль сбился трижды подряд, и отнюдь не потому, что соперник был быстрее или хитрее него, а потому что сам он сегодня реагировал с запозданием. Форма липла к спине, плотная ткань под курткой неприятно тянула плечи, ремни защиты под ней давили на ключицы. Дыхание сбилось, стало более поверхностным, и он поймал себя на том, что дышит ртом, в боку закололо.       — Хватит, — сказал тренер, не повышая голоса, но Сиэль уловил в нём раздражение, и вполне обоснованное. — Стой.       Сиэль опустил рапиру, выдохнул и снял маску. Свежий воздух коснулся лица, и он вдруг ощутил, насколько устал. Это была изнуряющая, непонятно откуда взявшаяся слабость. Плечи тянуло вниз, мышцы в бёдрах и спине ныли, как после долгого напряжения, руки были ватными, пальцы плохо слушались, будто рапиру из них вынимали силой.       — Ты сегодня опять нарушаешь дистанцию, — сказал тренер, подходя ближе. — Я ведь постоянно повторяю, что важнее всего…       — Знаю, — закончил Сиэль за него. — Скорость реакции. — Он стянул перчатку, провёл большим пальцем по ладони, чувствуя, как кожа саднит. — Извините. — Он поднял на него глаза. — Что-то я совсем расклеился в последнее время.       Тренер оценивающе прищурился, скрестив руки на груди. Уголки рта дрогнули, будто он собирался сказать что-то резкое, но передумал. В итоге в его выражении осталось только сухое, рабочее сомнение.       — Это уже вторая тренировка. Если бы ты был просто не в настроении, я бы не лез. Но ты сегодня слишком… — он вздохнул. — Не знаю, что с тобой, экзамены ли, девушки ли…       — Бывает, простите, сэр, — он отошёл к одному из крючков на стене, чтобы взять полотенце и вытереть лицо: под маской всегда было душно.       Тренер хмыкнул, покачал головой, и его лицо на миг ожесточилось, тон сменился на серьёзный.       — Слушай, я спрошу один раз и забуду. Надеюсь, ты не пошёл по кривой дорожке.       Сиэль замер от удивления с полотенцем в руках, напрягшись. Да, вот кто-кто, а тренера за словом в карман не лезут… И как это понимать?       — В смысле?       — В прямом смысле, — продолжал тот, нахмурив брови. — Я пять лет назад работал с Хардингом, помнишь? Он тогда тренировал в Гринвиче. У одного его подопечного в разъеме шпаги нашли приклеенный пакет. Героина там было больше, чем головка сабли. Парень хороший, талантливый — и всё, конец истории… Ты не похож, конечно, но… — он поджал губы и перевёл взгляд вперёд, — Я обязан спросить.       Сиэль с искренним удивлением рассмеялся: он даже знал, кто ответственен за героиновую эпидемию в Лондоне, но чтобы его приняли за наркомана… Сотрудничество с Лау явно не шло ему на пользу.       — Нет, это точно не про меня. — Он вытер лицо махровой тканью, звук из-под неё получился нечеткий, — и не планируется, не волнуйтесь.       Пару лет назад героин в Лондоне перестал быть «городской проблемой» в узком смысле и вышел за пределы бедных кварталов и старых домов, добрался до пригородов, университетских городков и закрытых школ с идеальными газонами и старинными гербами над входами.       Употреблять его начали даже те, от кого этого не ожидали никогда: студенты престижных университетов, начинающие юристы, спортсмены, будущие банкиры. Золотая молодёжь, уставшая от бесконечной необходимости быть успешной, умной и перспективной, находила в нём свой протест.       Газеты были полны одинаковых заголовков, менялись только имена и районы: «Сын известного адвоката найден мёртвым», «Студент престижного колледжа скончался от передозировки», «Очередной скандал в частной школе». Следовали интервью, комиссии, обещания «разобраться», и всё возвращалось на круги своя.       В частных клубах обсуждали биржевые колебания и одновременно тех, кто «перебрал» на прошлой неделе. В одних и тех же домах могли храниться коллекции живописи и шприцы, аккуратно завернутые в салфетки.       Они жили в эпоху странного лицемерия: героин официально считался абсолютным злом, но при этом неофициально воспринимался как побочный эффект успеха.       — Хорошо, — тренер кивнул, откашлявшись. Он больше на него не смотрел, похоже, ему стало неловко. — Тогда забудь, что я сказал.       Занятие закончилось без лишних слов. Сиэль ещё несколько секунд постоял на месте и ушёл в раздевалку. В такую рань в академии почти никогда не было людей — это была еще одна причина ставить занятия с утра. Он снял куртку и защиту, расстегнул подтяжки, чувствуя, как уходит напряжение из предплечий.       Раздражение последних дней не имело к нему самому никакого отношения и уж точно не было направлено на окружающих. Его выбивало не столько содержание психотерапевтических сеансов, сколько отсутствие ясности, невозможность ухватить фигуру специалиста целиком.              Он не понимал, кто именно сидит перед ним из раза в раз и задаёт наводящие вопросы.       Нетрадиционная методика Себастьяна больше не пугала — она была очевидно рискованной, в этом хотя бы не было тайны. Даже результат уже не тревожил, поскольку его ещё не существовало, это было лишь начало их терапии. Тревожил сам Себастьян.       Слишком многое в нём выпадало из привычной логики: не только сказанное, но и то, как это было сказано. Также странная лёгкость исчезновения, будто его никогда и не было в поле зрения других людей.       Сиэль не чувствовал от него прямой угрозы, что было бы проще. «Ты, Михаэлис, ебучее слепое пятно — рассуждал он. — Именно так. Ты не тьма, не страх катабазиса, у тебя как будто вообще отсутствует форма».       Создавалось ощущение, что с каждым человеком Себастьян вёл себя кардинально по-разному: Сиэль не получил о нём ни одного одинакового мнения, ни одной идентичной реакции. В научной среде мнения разнились, среди студентов тоже, а уж среди его бывших пациентов и подавно. Ещё и то казино, где его все знали.       Он наклонился вперёд, уперев локти в колени, и на мгновение закрыл глаза, чтобы зафиксировать мысль. Если он продолжает приходить к этому человеку, если позволяет ему заходить туда, куда никого не пускает, то он имеет право знать, с кем имеет дело. Это обычная осторожность.       Сиэль не трогал его, пока они не переходили грань обычных отношений врача и пациента.       Институт, где Михаэлис когда-то учился и работал, всплыл в памяти без усилия — вот, где хранится его репутация! Там должны были остаться научные работы, и, что интересовало куда больше — его прошлые коллеги. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.       — Посмотрим, каких людей ты выбираешь, Себастьян. — Металлическая дверца шкафчика с лязгом захлопнулась, следом за ней защелкнулся замок. Сиэль знал, куда направится дальше.

***

      Институт психического здоровья и нейронаук был, мягко говоря, на ступень ниже тех учреждений, где Сиэль привык бывать. И располагался он не на окраине Лондона, где можно было бы организовать целый университетский городок.       Сиэль нашёл его в городской черте за серией однотипных улиц, где Лондон уже начинал выглядеть как рабочий город, привыкший к сырости, усталости и долгим пробкам.       Здание было массивным, приземистым, с широким фасадом без украшений. Архитектура конца шестидесятых, в которой, похоже, рациональность (недостаток бюджета) победила красоту.       Бетон, стекло, прямые линии. Здание показалось Сиэлю откровенно уродливым. Да, это вам не универы золотого треугольника… Тем лучше. Должно быть, люди здесь тоже проще. В этом он ошибся.       Ради этого института ему пришлось несколько раз ездить кругами, проехать лишний квартал, спросить дорогу у мужчины в плаще, который долго и подозрительно смотрел на него, прежде чем ответить.       Никаких указателей и девизов рядом не было, кроме того, отсутствовал даже какой-либо забор или ограда, что тоже усложнило его опознание.       Внутри оказалось тише, чем он ожидал. Можно было услышать приглушённые шаги, редкие голоса, звук лифта где-то в глубине. Воздух был сухим и тёплым, пах старой бумагой, пылью и какими-то чистящими средствами вроде хлорки.       Люди проходили мимо, не задерживая взгляд: врачи, аспиранты, администраторы. В главном корпусе студентов было не видно.       Сиэль остановился у приёмной и на секунду задумался, не слишком ли это глупо — прийти вот так, без звонка и предварительной договорённости, с одной только легендой и энтузиазмом. Но отступать он не собирался.       — Добрый день, — сказал он спокойно, когда на него наконец обратили внимание. — Я студент Бирмингемского университета, пишу дипломную работу по современным методикам психотерапии и их границам. Мне рекомендовали ваш институт, как один из ключевых исследовательских центров.       Сиэль нарочно с самого начала назвал свой универ, ожидая, что это привлечет внимание и даст ему какой-то приоритет, мол, родная, перед тобой богатенький Буратино, открывай воротá.       В конце концов, тот входил в «Рассел-групп»: элитную группу взаимодействия двадцати четырёх престижных университетов Великобритании. В общем, похвастаться было чем.       Женщина за стойкой посмотрела на него поверх очков, приподняв брови и оглядев его с ног до головы. Не ускользнула от её взгляда и повязка на глазу.       — У вас есть письмо от научного руководителя? — спросила она, уже тянувшись к журналу.       — Пока нет, — ответил Сиэль и хотел добавить «И не будет», — Я надеялся поговорить с кем-нибудь из сотрудников. Возможно, задать несколько вопросов. Или, если это возможно, ознакомиться с частью архивных материалов. — Он натянуто улыбнулся, — Мне бы это очень помогло, мисс.       «Мисс» годилась бы ему в матери, если не в бабушки, но лесть тоже никто не отменял.       Женщина сделала пометку, на мгновение задумалась, а затем кивнула.       — Подождите здесь. Я уточню, кто сегодня свободен.       — Вообще-то, — добавил он уже вслед её движению, будто между делом, — меня особенно интересовали методики Себастьяна Михаэлиса. Он ведь раньше работал здесь, если я не ошибаюсь.       Эта фраза подействовала мгновенно. Женщина за стойкой замерла так, словно он сказал что-то неприличное. Она выпрямилась, убрала руку с телефона и медленно подняла на него взгляд. Лицо, ещё секунду назад нейтральное, стало жёстче. Исчезла служебная вежливость, уступив место чему-то более холодному и закрытому.       — Боюсь, это невозможно, — сказала она ровно.       Тон был окончательным. Гребаный Себастьян снова портил всю малину.       — Почему? — спросил он спокойно. — Я не прошу персональные данные. Меня интересует исключительно профессиональный аспект. — Он замялся, подбирая слово, — методологический.       Она покачала головой, уже не глядя на него, и закрыла журнал, в который собиралась делать запись.       — Господин Михаэлис больше не связан с институтом, — ответила она сухо. — Его работы не находятся в открытом доступе. И обсуждение его практик с посетителями не предусмотрено.       — Но он работал здесь официально, — заметил Сиэль. — Значит, должны остаться публикации, отчёты…       — Я сказала, — перебила она с усталым раздражением, — что это невозможно.       Наступила тишина.       Сиэль больше не стал настаивать. Он кивнул. «Нет уж, бабка, я теперь вообще не уйду». Реакция на имя Себастьяна разожгла в нём неподдельный интерес: ей даже не понадобилось время или записи, чтобы вспомнить этого человека. Что-то они скрывали…       — Понимаю, — сказал он. — Тогда, возможно, вы могли бы подсказать, к кому мне стоит обратиться по вопросам современных пограничных методик в целом. — Он снова широко улыбнулся, изображая дурачка. — Необязательно связанных с конкретными именами.       Она посмотрела на него ещё раз, уже внимательнее, словно пытаясь понять, сколько в нём искреннего интереса и сколько настойчивости. Ох, этого в нём было достаточно.       — Я уточню, — сказала она после паузы.       Сиэль отступил на шаг, давая ей больше пространства, и только теперь ощутил, как внутри что-то начинало ликовать: он не получил ответа, пускай, но получил подтверждение, что с Себастьяном определенно что-то было не так. И, пожалуй, именно этого ему и не хватало.       Женщина наконец бросила трубку и жестом указала ему на коридор, положив перед ним на стол гостевой пропуск. Сиэль кивнул, схватил карточку и быстрым шагом прошёл внутрь, приложив пропуск к турникету. Это было только начало.       Он шёл по одному из длинных коридоров. Перед ним открылась череда дверей с табличками и матовыми стеклами, обрамленными ровным светом. Сиэль шёл без чёткого плана, позволяя себе ту роскошь, к которой редко прибегал — идти наугад.       — Прошу прощения, — голос позади заставил его обернуться. В одной из дверей показалась тёмная макушка. — Это вы студент по записи?       Это был высокий, худощавый мужчина в очках и в безупречно сидящем костюме. Сиэль невольно поёжился, вспоминая Себастьяна: «Им что, всем здесь смокинги выдают? Без них уже не пускают?».       Его взгляд был холодный и сосредоточенный, он посмотрел на наручные часы, а потом снова на Сиэля.       — Да, — он развернулся и подошёл к новому знакомому. Видимо, Сиэлю стоило ждать в начале коридора.       Тот поправил очки в тонкой оправе.       — Уильям Ти Спирс, — он протянул ему руку, — член этического комитета. — Сиэль пожал ему руку, нервно сглотнув. Вот же старая карга, дала ему полную противоположность. На кой ему этический комитет…       Они прошли в один из кабинетов, разговор у них завязался не без труда. Этот хмырь вообще ничем дельным его не снабдил, постоянно говоря только об их институте, комитете и жалуясь, что на него, как всегда, взваливают дополнительную работу в виде вот таких вот студентов.       Сиэль слушал, кивал, задавал нейтральные вопросы, пытаясь направлять разговор туда, куда ему было нужно, и наконец спросил в лоб, не выдержав.       — Мне говорили, что здесь раньше работал доктор Михаэлис. Себастьян Михаэлис. Я изучаю разные подходы… И его имя всплывает довольно часто, когда речь заходит о современных практиках. — Он попытался невинно улыбнуться, — подскажите, вы работали с ним когда-то?       Реакция была мгновенной…       Уильям снял очки, аккуратно протёр стёкла платком и только потом посмотрел на Сиэля: взгляд его был полон презрения. Сиэль непонимающе заморгал.       — Такому монстру не место в медицине.       Сиэль сощурился.       — Так вы его знали?       Уильям чуть склонил голову набок, словно оценивая, стоит ли вообще продолжать. Его пальцы легли на край стола.       — Знал. — сказал он. — Но, к счастью, работать с ним не приходилось.       Он вернул очки на переносицу тем же размеренным жестом, каким секунду назад снял их. В кабинете стояла тишина.       — Если вы пишете работу, — добавил он, — советую выбрать другую тему. Некоторые имена лучше оставлять в прошлом.       Сиэль хотел спросить ещё хоть что-то, но тот в очередной раз посмотрел на часы и выпроводил его из кабинета, сославшись на завал по работе.       Ладно, по нему сразу было видно, что каши не сваришь. Недолго думая, Сиэль прошёл дальше по коридору и вышел к лифту, у которого висела карта здания. Стоило хотя бы попробовать пройти в архив.       Архив оказался совсем не таким, каким Сиэль его себе представлял. Никаких мрачных коридоров, запылённых хранилищ и ощущения запретной зоны. Он располагался на самом последнем четвертом этаже, здесь было светло и тихо. Дверь была раскрыта нараспашку.       Сиэль сделал шаг внутрь, архив по первому впечатлению выглядел небольшим, размером как обычная жилая комната. Под ногами заскрипел коричневый линолеум.       За столом сидел пожилой мужчина лет шестидесяти с рыхловатым, мягким лицом. Очки съехали на кончик носа, на столе была кружка с кофе и раскрытая газета.       Сиэль на секунду замешкался, а потом понял, что усложнять здесь ничего не нужно.       — Простите, — сказал он, подходя ближе. — Я ищу материалы по одному сотруднику, Себастьяну Михаэлису. — Он помедлил, оценивая реакцию. Мужчина не поднимал на него глаза. — Он работал здесь несколько лет назад.       Он аккуратно сложил газету пополам и наконец посмотрел на Сиэля. На его лице было выражение лёгкого добродушного недоумения, будто его регулярно отвлекали от чего-то более важного, но он на это давно махнул рукой.       — Михаэлис? — переспросил он, заглядывая в свою кружку. Видимо, проверял, можно ли еще пить этот кофе. — Да-а, — протянул он, — давно никто не приходил по его душу.       Сиэль не заметил на этот раз никакой настороженности и враждебности.       — Конечно, есть материалы, — продолжил он спокойно. — Личное дело, отчёты, публикации… — он неопределённо махнул рукой в сторону стеллажей. — У нас тут ничего не пропадает, хотя иногда и хотелось бы, — он добродушно подмигнул и посмеялся себе под нос.       Сиэль решил, что зря тратил время на Уильяма и надо было сразу бежать искать архив.       — Я пишу работу, — добавил он на всякий случай. — Про современные методы терапии. Хотел посмотреть, чем он занимался.       — А-а, — протянул архивариус. — Ну да, ну да… — Он задумался на мгновение. — Про него в своё время много писали. Шума было, конечно... — Он со скрипом отодвинул стул и направился к небольшим стеллажам, что стояли позади него.       — А какого плана это был шум? — Сиэль понял, что нашёл золотую жилу. Надо вытрясти с него всё, что знает.       — Года… — он прищурился, прикидывая, — два-три назад к нам репортёры бегали, всё вынюхивали. Тогда это всех здорово потрясло. — Он махнул рукой, — комиссии, проверки, допросы… — Он хмыкнул. — А сейчас — тишина. Никто уже и не вспоминает.       — Почему?       Архивариус пожал плечами.       — Да как всегда. Время прошло. Да и… — он отчего-то замялся, — крайних нашли.       Он перебирал папки, продолжая говорить через плечо, словно это было неважное дополнение.       — Один из его пациентов, — произнёс он буднично, — парень молодой… покончил с собой, говорят, после его терапии. — Сиэль вздрогнул. — Не из-за института, конечно, но научный руководитель-то его наш был, всё от нашего имени. — Он повернулся к нему, рассматривая какую-то стопку. — Очень неудобный случай.       Сиэль почувствовал, как у него холодеют пальцы.       — А чем это обернулось для Михаэлиса? — осторожно спросил он.       — А что Михаэлис, — он раскрыл папку и начал перебирать листы, не спеша с ответом. Говорил он в целом медленно, часто делая паузы и лениво растягивая слова. — Ему ничего. Бумаги были составлены так, что не подкопаешься. Зато один из коллег, научный руководитель его, кажется, отвечал за постконтактное наблюдение. Вот на него всё и повесили.       Он закрыл папку и протянул её Сиэлю.       — Посадили, — добавил он между делом. — Ненадолго, но репутацию, сами понимаете, — он цокнул языком, разводя руки в стороны и пожимая плечи. — Подпортили. Что написано пером, не вырубишь топором. А Михаэлис вскоре и сам ушёл. Да и кто бы на его месте не ушёл.       Сиэль взял папку. Она оказалась неожиданно тяжёлой.       — И больше никто… — он запнулся. — Никто не интересовался этим?       — Погалдели, понятное дело, но быстро забыли. Вы вот первый за долгое время, — архивариус улыбнулся. — Обычно такие истории любят забывать. Они плохо смотрятся в отчётах.       Он снова сел за стол, надел очки и потянулся к газете.       — Садитесь там, — кивнул он в сторону стола у стены. — Посмотрите спокойно. Если что — спрашивайте.       Сиэль отошёл, сел, положил папку перед собой и мгновение просто смотрел на обложку. Всё оказалось пугающе простым.

      МИХАЭЛИС С.

Кафедра клинической психологии

Личное дело

Статус: архивировано

      Он перелистнул обложку. Она была картонная и жесткая. К такой обычно подшивают документы, но здесь они лежали ничем не скрепленные. Сиэлю это не понравилось: не было никакой гарантии, что отсюда что-то не забрали.       Внутри всё оказалось разложено с педантичной аккуратностью: вкладки, датированные разделители. Первые десятки страниц были скучны до раздражения. В эту папку впихнули всё, что было возможно: протоколы совещаний, списки тем исследований, графики финансирования, формальные отчёты о нагрузке.       Много слов, которые ничего для него не значили: когнитивная реконструкция, адаптивные механизмы, экспериментальная группа, контрольная выборка. Сиэль ловил себя на том, что читает по диагонали, машинально, как когда-то на лекциях, потому что здесь не было того, за чем он пришёл.       Он переворачивал страницу за страницей, и чем дольше это продолжалось, тем отчётливее становилось ощущение странной пустоты. Эти материалы будто описывали работу не с людьми, а с абстрактными конструкциями. Ни возраста, ни пола, ни даже биографий. Иногда эта анонимность была абсолютно ни к месту.       Попадались сухие пометки от руки, сделанные одинаковым почерком, в котором невозможно было уловить настроение или сомнение. Всё это могло принадлежать кому угодно.       Потом он наткнулся на первые вымарывания.       Сначала это выглядело незначительно: аккуратно закрашенные строки, будто редактор просто решил сократить текст. Затем целые абзацы, имена, даты. В одном из отчётов фамилия участника была заклеена плотной белой полосой, поверх которой стояла подпись и печать комиссии. Чуть дальше таблица, где в колонке «динамика состояния» вместо цифр стояла прочерченная линия и приписка: «дальнейшее наблюдение невозможно».       И только тогда он начал читать медленнее.       В графе «результат» иногда появлялась одинаковая сухая пометка — «эксперимент прекращён преждевременно», а в сопроводительных материалах мелькала другая, не расшифрованная и не обсуждаемая: «необратимый исход».       После неё имена исчезали из архивов окончательно, будто никогда и не существовали — ни переводов, ни последующих наблюдений, ни даже попыток реабилитации. Куда исчезали все эти пациенты? Шли ли они к новым мозгоправам или становились такими, как Фриц Габер?       Сиэль откинулся на спинку стула и медленно выдохнул. Это было не похоже на ошибку или халатность. Так не пишут, когда что-то идёт не по плану.       Появились внутренние служебные записки. В одном месте стояла пометка о внеочередном этическом пересмотре проекта. В другом — о «недопустимом превышении рамок метода», без конкретики и описаний. Только ссылки на приложения, которые, как выяснилось, были изъяты.       Ещё глубже, почти в конце папки, лежал тонкий раздел, сложенный отдельно. Бумаги здесь были другого цвета — более тёмные, словно их печатали в спешке или на другом принтере. Протоколы допросов сотрудников. Сиэль нахмурился.       Короткие ответы, одинаковые формулировки: «Действовал в рамках методики», «Не видел оснований вмешиваться», «Решения принимались руководителем проекта».       Последний лист не был отчётом.       Это был дневник записей. В нем сухо фиксировался исход одного из «преждевременно завершённых» экспериментов.

«Фрагмент архивного дела № 47/М

Ответственный исследователь: Михаэлис. С.

Объект наблюдения: К., мужчина, 27 лет»

      Основание включения в эксперимент: добровольное участие, жалобы на навязчивое чувство вины, эпизоды самонаказания, повышенная внушаемость.       Метод: направленное воспроизведение травматического опыта без купирования аффекта.       День 1       Объект ориентирован, контактен. Отмечает устойчивое чувство стыда «без причины». Подчёркивает, что ему необходимо понять, за что именно он испытывает вину.       Я фиксирую: объект склонен искать моральное объяснение любому дискомфорту.       Предлагаю простое задание: в течение недели не избегать ситуаций, вызывающих телесный дискомфорт или отвращение, фиксировать реакции.       Объект соглашается без сопротивления.       День 2       Объект сообщает о первом эпизоде.       Он ехал в переполненном вагоне метро. Ему показалось, что на него странно смотрели. Он выбежал из вагона из-за чувства стыда. В этот день он наказал себя, порезав руки бритвой.       Я уточняю, почему.       «Лучше я сделаю это сам, чем кто-то другой».       Уточняю, не видит ли он возможности избежать наказания. Объект плачет. Дальнейший контакт прерван.       Заметка:       Пережитое насилие в прошлом (?) ⸻       День 3       Контакты повторяются.       Объект больше не описывает их как неприятные — использует слово «неудобные».       Сегодня он сказал фразу: «если это не катастрофа, значит, можно потерпеть».       Я не комментирую. ⸻       День 4       Объект не пришёл. ⸻       День 5       Объект рассказывает о ночном эпизоде.       Он проснулся от того, что сосед по общежитию стоял в его комнате. Тот был пьян. Сосед украл сумку с его кошельком.       Объект не обратился в полицию. Восстанавливал документы, поэтому не пришёл в день №4. Он снова не закрыл дверь.       На мой вопрос «почему вы снова нарочно оставили дверь открытой?» Ответил, что не хотел раздувать из этого что-то серьёзное. «Так будет лучше».       Фиксирую:       Объект систематически обесценивает собственные границы, при этом испытывает растущую тревогу. Страх наказания (?) ⸻       День 6       Объект приходит в подавленном состоянии.       Получаю ответ о детстве объекта: в раннем возрасте жил в детском доме, в 12 лет передан под опеку. На вопрос о своём опекуне его начала бить дрожь.       Я задаю прямой вопрос, считает ли он себя жертвой обстоятельств.       Объект отвечает отрицательно. Говорит, что это только его вина. ⸻       День 7       Объект интересуется, нормален ли ночной энурез в его возрасте. Он мочится по ночам в кровать.       На вопрос, когда это началось, он заплакал.       Перед уходом он спросил, нужно ли ему наказывать себя за непристойное поведение сегодня. Я отрицательно покачал головой. Предлагаю объекту пожалеть себя. Объект не понимает, что я имею в виду.       Фиксирую:       Пережитые насильственные действия сексуального характера (?). Не идёт на контакт ⸻       День 8       Объект не использует слова «страшно» или «мерзко». Он говорит «неоднозначно», «сложно», «нельзя точно сказать».       Сегодня он произнёс:       «Если я каждый раз чувствую одно и то же, возможно, дело во мне».       Я не возражаю.       Прямо спрашиваю его о первом сексуальном опыте. Объект говорит, что он уже достаточно воспитан и в этом больше нет необходимости. Уход от ответа.       Заметка: сексуальное насилие как метод воспитания? ⸻       День 9       Объект приходит позже обычного.       Видимые признаки истощения.       Он говорит, что ему нельзя ни в коем случае злиться или возмущаться. Иначе он «разрушит всё».       Объект заявил, что никогда не попадёт в рай.       Я спрашиваю, что именно он разрушит. Объект не отвечает. Я спрашиваю, ел ли он что-то в последние дни. Объект сказал, что очищается. Пояснений нет.       Спрашиваю объект о его принадлежности к религии. Он отвечает, что бог не принимает таких, как он. ⸻       День 10       Последняя зафиксированная сессия.       Объект выглядит спокойно. Он говорит, что ему всегда нравилось подглядывать за людьми в примерочных.       Уточняю, занимался ли он этим сегодня. Объект подтверждает.       Объект называет себя отродьем.       Я уточняю, почему он так говорит. Ответ: «Потому что это то, каким я родился».       Заметка:       В ночь после сессии объект покончил с собой.       Предварительно — без признаков аффективного всплеска».       Сиэль дочитал до конца. Пальцы продолжали удерживать край папки.       Он перечитал дневник записей несколько раз. Значит, это и есть тот пациент, после которого Себастьян был отстранен от дальнейших исследований. Заметки были достаточно пустыми, но даже на их основе Сиэль мог сказать, что тому требовалось куда более тяжелое лечение.       Сиэль не нашёл никаких данных о методе терапии, однако, на катабазис это было не похоже. Обезличенные записи начинали его злить. Каково было Себастьяну во время этой терапии? Что он испытал, когда тот покончил с собой? Было ли ему всё равно или он получал некое садистское удовольствие?       Записи не показывали прямого побуждения к суициду. Однако, если их вёл Себастьян… Что мешало ему не записывать неудобные моменты?       Сиэль не понимал до конца свои чувства по поводу этой ситуации. Пациент, его, откровенно говоря, не волновал. Люди умирают каждый день. Возможно, это была просто случайность.       Если же это был акт мизантропии со стороны Себастьяна, то как он выбирал, кого подтолкнуть в спину, а кого отодвинуть от края? И в какую категорию он помещал самого Сиэля. Не окажется ли он впоследствии в соседней папке.

***

             Сиэль молча открыл дверь, заходя на очередную сессию. Себастьян сидел за столом, в тёмной рубашке без пиджака, его рукава были аккуратно закатаны.       Сеанс начался без формального вступления. Они говорили о бессоннице, о телесной усталости, о том, как раздражение перестаёт быть вспышкой и становится фоном. О том, что злость больше не разряжается и не исчезает, а накапливается, превращаясь в тяжёлое напряжение.       Разговор уходил к детству, дисциплине, привычке держать себя в рамках, даже когда они давно утратили смысл. В какой-то момент Себастьян неожиданно сменил угол, словно перевёл разговор в другую плоскость.       — Ты считаешь себя набожным человеком? — спросил он спокойно.       Сиэль усмехнулся. Зная его историю, ответ был очевиден.       — Нет, — ответил он. — Я атеист.       Себастьян чуть наклонил голову, разглядывая его.       — Это тоже вера.       Сиэль непонимающе поднял одну бровь: у атеизма есть какое-то второе значение, которого он не знал?       — Это не так. Говоря, что я атеист, я имел в виду, что не следую никаким религиям. Мне это не близко.       — Вера — это убеждение в чем-либо. Ты убежден, что бога нет, соответственно, твоя вера заключается в этом. — Пояснил Себастьян.       — Пусть будет так. Для меня это не имеет значения. — он на секунду перевёл взгляд в окно, но после сразу же вернулся к Себастьяну. Он не мог не задать ему тот же вопрос. Обычно религиозные фанатики очень двуличные: он так любит говорить о том, что всё имеет свою тень, но что насчет самого Себастьяна? Замаливает ли он грехи после своих неудачных терапевтических случаев? Ставит ли за них свечку?       Испытывает ли хоть что-то?       Раз уж между ними больше не стандартные отношения пациента с психотерапевтом, Сиэль тоже имел право задавать вопросы.       — А что насчет тебя? Ты веришь в бога?       Он поймал себя на том, что следит за тем, как Себастьян дышит, как двигаются его плечи и неподвижно держится линия взгляда. Сиэлю пришло в голову, что если бы Себастьян солгал, он бы сделал это так же спокойно и так же безупречно.       Мысль о религии, свечах и покаянии вдруг показалась ему до смешного наивной. Его интересует, существует ли в том вообще место для раскаяния (или хотя бы для сомнения).        Его губы тронула тень улыбки.       — Я не верю в бога так, как это обычно понимают, — сказал он наконец. — И не отрицаю его так, как это делают атеисты.       Он сделал короткую паузу.       — Вера предполагает дистанцию, — продолжил он спокойно. — Верующие находятся по одну сторону, а Бог — по другую. Молиться, сомневаться, надеяться, бояться, — он загибал пальцы, перечисляя, — это всё формы отношений между теми, кто разделён.       Он продолжал смотреть на Сиэля. Было в его взгляде сейчас что-то вызывающее. Неужели вопрос его оскорбил? Или раззадорил?       — А я не нахожусь по ту сторону, — произнёс он тише. — И не по эту. Скажем так, — добавил он после короткой паузы, — я слишком хорошо знаю, что происходит, когда человек называет какое-то явление богом. И хорошо помню, что происходит, когда он перестаёт это делать.       — Как всегда уходишь от ответа.       Настроение сегодня у Сиэля было паршивое, и на сеансе оно не стало лучше. Он решил провоцировать Себастьяна дальше.       — А ты считаешь себя грешником?       — А ты считаешь меня грешником? — он и бровью не повёл.       Вопросом на вопрос не отвечают — Сиэль мог бы сказать так. Но вместо этого сказал другое, надеясь вывести того на конструктивный диалог.       — У всех есть скелеты в шкафу. Все мы не без греха. — Он прищурил глаза, его взгляд изменился на более холодный. — Только в твоём случае этот скелет буквальный.       Слова повисли между ними, и на этот раз Себастьян не стал прерывать паузу. Он откинулся в кресле и положил ногу на ногу, очевидно, ожидая продолжения.       — Я был в архиве твоего института. Читал твоё личное дело, в том числе тот скандальный эксперимент, который закончился уже посмертно.       Себастьян удивлённо моргнул, его глаза расширились, а брови заметно приподнялись.       — Ого, — сказал он негромко и впервые за вечер улыбнулся, — так у котёнка есть когти.       Он наклонился ближе, рассматривая Сиэля уже иначе, без привычной холодной дистанции, будто он вдруг обнаружил в нём что-то новое.              — И что ты хочешь от меня услышать?       Сиэль растерялся. Он не ждал от него признания вины, он бы не поверил. Оправдания? А кто они, собственно, друг для друга, чтобы он перед ним оправдывался? Раскаяние? Оно ему тоже было не нужно. Сиэль вдруг ясно осознал, что сам не знает, какой ответ был бы для него приемлемым.       Скорее всего, никакой. Просто хотелось по привычке уколоть и подцепить, найти чужое слабое место.              — Ты читал, с чем этот человек пришёл ко мне? Ты понял его проблему?       — Там недоставало сведений, — он замялся. — Он явно был нездоров. Какой-то извращенец.       Себастьян выжидающе смотрел на него, в глазах больше не было веселья.       — Его звали Пауль. Я думаю, он уже не обидится и не подаст на меня в суд, если я на секунду разглашу его имя.       Сиэль отметил, что, да, уже определенно не обидится…       — Пауль не должен был участвовать в этом эксперименте. Он умолчал о своей главной травме и поплатился за это. — Он развернулся на стуле в сторону окна, больше не глядя на собеседника. — Ты тогда был ребёнком и определенно не слышал об этом. В 1960-х годах в ФРГ, как и в Англии, началась сексуальная революция. В стране отменили уголовное наказание за добровольные однополые связи между людьми, достигшими 21-летнего возраста*.        Сиэль внимательно слушал.       — На фоне этого в некоторых кругах популярность получили и такие идеи, как легализация секса с детьми: некоторые полагали, что интимные отношения с несовершеннолетними должны рассматриваться не как табу, а как прогрессивный метод воспитания. — Себастьян повернулся к нему, оценивая реакцию на услышанное.       Брови Сиэля взлетели вверх: как эти вещи вообще можно было связать?!       — А куда смотрело правительство? Это невозможно. — Он нахмурил брови.       — Правительство смотрело туда, куда ему было выгодно. Несколько лет назад в Германии был популярен мой коллега, Гельмут Кентлер. Детский психолог. Его книги по воспитанию детей быстро раскупались, и он часто выступал в роли эксперта на радио и телевидении. Он утверждал, что дети также обладают сексуальностью и имеют право ее выражать. Поэтому снятие ограничений на интимные отношения между взрослыми и детьми, по его мнению, могло помочь последним высвободить свою сексуальную энергию.       — Это омерзительно. Пауль стал его жертвой?       — Косвенно. Двадцать лет назад Кентлер начал воплощать свои идеи в жизнь. В то время он работал в Педагогическом центре Берлина и с ведома столичных властей начал передавать беспризорных мальчиков и юношей мужчинам-опекунам, которые в прошлом были осуждены за сексуальные контакты с несовершеннолетними.       Сиэль побледнел. Это не могло быть правдой.       — Детей передавали под опеку педофилам?       Себастьян кивнул. Он крутил ручку в руках, его взгляд был обращён куда-то в сторону.       — Пару лет назад эксперимент завершился, и он представил властям подробный отчет о нём. По его словам, нахождение в «семье» положительно повлияло на подопечных: они научились читать и писать и смогли найти работу. Он говорил, что это произошло: «прежде всего, потому, что эти мужчины имели с ними сексуальные отношения». При этом Гельмут утверждал, что к сексуальным связям подростков никто не принуждал: все происходило по обоюдному согласию.       Сиэлю показалось, что слова, которые он только что услышал, встали внутри него тяжёлым, инородным телом. Этого просто не могло быть.       — Одним из них, как оказалось под конец уже моего эксперимента, был Пауль. Скажи, Сиэль, — он поднял на него глаза, — Нужно ли было подталкивать к суициду такого человека, как Пауль? Или он просто стал жертвой обстоятельств?       Сиэль не знал, что отвечать. Ничего из этого не было написано ни в отчетах, ни в рапорте. Получалось, что это действительно был несчастный случай. Так сложились обстоятельства.       Себастьян был виновен лишь частично. Сиэлю внезапно стало неловко от этого разговора.       — Извини. Мне не стоило поднимать эту тему. — Сиэль закусил губу, подбирая слова. Прежнего пыла у него уже не было. — Я всё не так понял.       — Ты спрашивал, считаю ли я себя грешником? — Сиэль удивлённо посмотрел на него. — Да. Я так считаю, — сказал он легко. — Но, как говорится, ад пуст. Все черти здесь.       Он внимательно посмотрел на него.       — Как видишь, всегда найдётся кто-то грешнее нас с тобой, Сиэль.       С этим он спорить не стал.