Сессия

      Эту ночь Сиэль метался в кровати, сон не приходил, подступая рывками, то появляясь на пороге, то исчезая. Пальцы сжимались и разжимались во сне, он периодически вздрагивал и укутывался плотнее в шерстяное одеяло, будто тело пыталось найти положение, в котором можно спрятаться.       Дыхание то учащалось, то замирало на полувдохе. Сон был рваным, как плохо склеенный фильм: обрывки образов не складывались в сюжет, Сиэль просыпался и засыпал опять, путая реальность со сновидением.       Было холодно и сыро. Под пальцами чувствовался холодный бетонный пол, который забирал последние остатки тепла. От этого холода некуда было спрятаться — он был в металлической клетке. Нечем накрыться, некуда убежать. Его била дрожь. Тело ломило болью, кажется, он снова отбил себе затылок.              Он моргнул, и клетка перед ним исчезла, теперь он был в пустом, каменном помещении с высокими потолками и таким же бетонным полом. Пространство не стало безопаснее от того, что стало больше. Напротив, теперь хотелось убежать обратно в полумрак, спрятаться и забиться в угол.       Он попытался встать и осознал, что прижат грудью к полу. Он попробовал опереться на локти, чтобы преодолеть внешнее давление и встать, и тут же рухнул обратно, болезненно скривившись: локти отдавали резкой болью, он забыл, что отбил и их тоже. Бесконечные попытки бежать и вырываться ни к чему не приводили.       Границы клетки исчезли, беспомощность осталась. Он чувствовал мерзкий и резкий запах табака. Откуда-то сверху послышался голос, который эхом отдавался от высоких стен. Сиэль не хотел его слышать. Он с силой зажмурил глаза и потряс головой из стороны в сторону, даже от такого движения она закружилась:

«…И поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? И кто может сразиться с ним?»

      Сиэль резко дёрнулся и сел, хватая воздух ртом, будто его держали под водой. Комната вокруг вспыхнула реальностью: белый потолок, тёмные занавески, полоска уличного света посередине. Он несколько секунд не мог понять, где именно находится.       Голова кружилась, во рту было сухо и горько. Он машинально провёл ладонью по затылку и отчего-то заранее болезненно поморщился. «Это просто сон». Он провел по локтям и коленям, отмечая отсутствие гематом и боли. «Это просто сон». Ему всё ещё мерещился удушливый запах табака. Он на секунду вскинул брови, увидев огромный фиолетово-зелёный синяк на костяшках пальцев. Прошла уже неделя, тот всё не заживал.       Он медленно и растерянно осмотрелся. Эти сектантские чтения снились ему часто, и, насколько он мог вспомнить, цитаты всплывали удивительно точные, хотя в обычной жизни он не мог вспомнить ни одну из них (и не хотел).       Сиэль устало потёр глаза руками и встал, дабы открыть форточку. Без разницы, который час, он уже всё равно не уснёт.       Он проснулся на два часа раньше, чем должен был. Не тратя времени, он умылся, надел заранее глазную повязку и наколотил себе крепкий эрл-грей. Завтрак съест когда-нибудь потом.       Он прошёл в кабинет и взял одну из прозрачных папок с бумагами, которые должен был разобрать на днях. Это были письма от управляющих магазинов с жалобами, просьбами о разрешениях, отчётами и проблемах с персоналом. Ничего нового.       Он сел, сделал глоток обжигающего чая и начал читать. Хоть где-то он чувствовал себя на своём месте.       После прошлой терапии ему не стало лучше. Не было никакого спада напряжения, той короткой передышки, на которую он рассчитывал. Михаэлис как будто вторгся в его дом, перевернул всё к чертям, сделал перестановку на своё усмотрение и под тихую съебался. А разгребать-то это кто будет?       Если это терапия, то когда именно должно стать легче? Как вообще это «легче» должно ощущаться? Что если он начнёт себя чувствовать ещё хуже, чем было до этого? Ответа не было.       Себастьян уже говорил, что не работает с категорией «лучше». Что в его системе координат нет конечной точки, где человеку становится комфортно, спокойно или хотя бы выносимо. Возможно, он даже считает это ложной целью — чем-то вроде детского обещания, на которое соглашаются только ради того, чтобы клиент не сбежал раньше времени.       Сиэль вспомнил его несуразное спокойствие в казино. Оно было… органичным. Он бы не удивился, если бы Себастьян сказал, что стал психотерапевтом только ради издевательств над людьми. «Сублимирует свои садистские наклонности, засранец?».       Помимо этого, выяснилось, что он ещё и рукопашным боем владеет. Это уже не подходило ни к одному его более раннему образу. «Может, он так и заставлял ходить к себе на терапию: топай, мол, опять, пока в челюсть не двинул?».       Сиэль потряс головой: какой-то абсурд. Высокий, тощий пижон в костюме с иголочки, который любит сидеть в казино, откуда-то умеет драться, и, помимо того, бывший научный сотрудник, выгнанный со скандалом. И с этой дурацкой причёской. Дурдом. Сиэль уже ничего не понимал, стоило ему довериться одному образу Себастьяна, как ему открывался другой, ещё более извращённый.       Выведывать у того личную жизнь казалось делом неуместным и излишним, в конце концов, он не его друг. Однако…       Сиэль вспомнил, что работал Себастьян не один. Лектор в университете упоминал его коллег, те отзывались о нём в негативном ключе. Конечно, своя шкура ближе. Эксперименты ставили вместе, отстранили одного. Всё как всегда. Он вздохнул и посмотрел на часы: сегодня нужно было ехать на учёбу, а после на занятие французским и, конечно же, вновь на сессию.

***

      Сиэль вошёл в кабинет тише обычного и на секунду задержался у двери. Себастьян сидел за столом, просматривая какие-то записи. Он поприветствовал его кивком.       Сиэль начал расстегивать пальто, украдкой поглядывая на Себастьяна: что он учудит сегодня? С нарочитой небрежностью он спросил:       — Мы сегодня никуда не поедем?       Себастьян снова поднял на него взгляд.       — Нет, — ответил он спокойно. — Сегодня останемся здесь.       Эти слова его успокоили: когда происходит что-то предсказуемое, всегда чувствуешь себя лучше. Сиэль кивнул, повесил пальто на вешалку, прошёл к дивану и сел, откинувшись на спинку.       — Как твоя рука? — Сиэль машинально взглянул на кисть: пёстрая, конечно, но в целом она его уже не беспокоила.       — Не болит.       Себастьян отложил ручку, сложил ладони и некоторое время смотрел на него молча. Давал возможность первым нарушить тишину. Сиэль этого делать не стал.       — Всё, что мы делали до этого, — он махнул рукой, — было подготовкой к работе с твоей главной травмой. — Он постучал пальцами по столу. — Ты понимаешь, какую именно травму я имею в виду?       Сиэль коротко усмехнулся. Конечно, он понимал. Людям вокруг всегда становилось неловко, когда речь заходила о педофилии. О таком не говорят в обществе.       — Ты сейчас очень аккуратно обходишь одно слово.       — Я не обхожу, — возразил Себастьян. — Я смотрю, как ты его обходишь.       Он сделал паузу, вздохнув и отложив какие-то записи на край стола.       — Сегодня мы будем говорить о сексуальной травме, — сказал он так же спокойно, как говорил бы о поездке или об отоплении. — И сразу предупрежу, — добавил он, — это не будет разговором о том, кто виноват и не будет попыткой тебя утешить. Если бы это работало, ты бы уже давно здесь не сидел.       Сиэль заёрзал на диване. Он действительно прошёл несколько сеансов терапии с другими специалистами, но они ничуть ему не помогли. Кто-то советовал ему простить насильников, кто-то пытался погрузить в гипноз, а кто-то хотел заставить его поверить, что этого не было на самом деле.       — Сколько лет тебе тогда было?       Вопрос Себастьяна вывел его из раздумий. Он не смотрел на него.       — Десять. — Он на секунду задумался, его взгляд потяжелел. — Это было сразу после моего дня рождения.       — При каких обстоятельствах это было? Ты знал этого человека?       Сиэль сглотнул. Сказанное им вряд ли удивит Себастьяна, но ему всё равно не хотелось начинать этот разговор. Всё должно быть «выплакано и прожито», значит? Пусть будет так.       — Их было несколько. Похитители продали меня сектантам, которые сначала даже показались мне… — он замялся, — хорошими людьми. Они накормили меня, вымыли и одели. Это не были какие-то маргиналы, напротив, состоятельные ублюдки с горничными и нянями. Мы… — Он осёкся, подняв взгляд на Себастьяна. Тот его внимательно слушал. — Я просил отвезти меня в полицию. Они привезли меня в какой-то дом на окраине города.       Он уставился на свои колени. Его руки нервно сжимали ткань брюк. Он столько раз это рассказывал и всё равно легче не становилось.       — Я испугался, когда мы зашли. Там… там было много людей, сначала это показалось мне светским приёмом, пока я не разглядел, что некоторые сидели со спущенными штанами, лапали друг друга, кто-то нюхал порошок… Кому-то просто нравилось на всё это смотреть.       — Там было что-то вроде оргии?       Сиэль коротко кивнул.       — Потом тот мужчина, что меня привёл, начал нести какую-то ахинею про дьявола, развращение душ, жертв. Я не помню, что именно он сказал, но после этого все как с цепи сорвались. — Сиэль вздрогнул. Ему стало холодно. — Я не понимал, что происходит, их было так много… — у него сбилось дыхание, в горле пересохло. Он пытался зацепиться за что-то взглядом, смотря то на стену, то на шкаф перед собой. — Я ничего не мог сделать. Это было похоже…       — На вихрь, — закончил за него Себастьян.       Сиэль наконец-то поднял на него глаза.       — Да.       Себастьян на мгновение задумался, а потом продолжил:       — Что мы будем делать, значит… Мы можем без конца обсуждать, что они не имели права этого делать, и в этом нет твоей вины. — Он внимательно посмотрел на него. Себастьян произносил все слова медленно и тихо, делая паузы и создавая какой-то гипнотический эффект. — Я предложу зайти глубже. Зайти вновь в эту сцену, — Сиэль широко раскрыл глаза, — в которой я начну заново тебя развращать. Ты проживёшь это заново, но уже не в роли жертвы, а в роли палача.       Он внимательно следил за Сиэлем, оценивая его реакцию. Слова Михаэлиса его ошарашили. Зная его методы, он даже не мог представить, что для него является развращением.       — Ты представлял себе расправу над ними?       — Да. — Ответ вырвался сам собой. Он не только представлял, но и участвовал, пусть косвенно. Суды длились около девяти лет, за это время почти все ублюдки были убиты в тюрьме их же сокамерниками или надзирателями.       Однако записаны эти смерти были как несчастные случаи или очередные акты внутри тюремного насилия, ни один след не указывал на Фантомхайва. Он расправлялся с ними медленно, начиная с тех, кому впаяли самый низкий срок. Ведь смеётся тот, кто смеётся последним, верно?       Таким образом, оставшиеся ублюдки гнили в тюрьме долгие годы, наблюдая, как их соучастники мёрли как мухи, один за другим. Некоторые из них сошли с ума и пытались повеситься, вскрыть вены или перевестись в психдиспансер, в надежде хоть там спастись от этой чертовщины.       Убивать в тюрьме оказалось еще проще, чем на свободе, стоило только найти одного из внутренних поставщиков и дать ему крупную сумму на лапу, а он уже сам разберётся, кому это доверить.       — И как ты представлял себе эту расправу? — он сузил глаза, смотря на него. — Расскажи мне.       — Я представлял, как стреляю в них из пистолета. Сначала по рукам и ногам, не задевая никаких жизненно-важных органов или артерий. Чтобы они чувствовали боль и страх, но не отключались и не умирали. Когда мне было достаточно, я убивал их выстрелами в грудь, — сказал он спокойно, глядя ему в лицо.       — Хорошо, что эта злость у тебя появилась, но это может продолжаться бесконечно. — Он снова понизил голос и начал замедлять интонацию, делая паузы, — сколько можно снимать с них эту шкуру? Это можно делать бесконечно. Хорошо, давай продолжим бить их, стрелять в них, давай добьём тех, кто еще остался жив, мы можем признавать со всех сторон, что они не правы. Это так. — Он очертил круг рукой в воздухе, — В рамках этого общества, этого государства, менталитета — это было аморально, они не имели права этого делать. Но это уже произошло и с этим нужно как-то жить дальше.        — Я призываю тебя не заминать это и не затаптывать, а поднять всю эту грязь. Да, в этом нет твоей вины, — он сделал акцент на этой фразе, — Однако, — длинная пауза, — Да, это виктимное, то есть жертвенное поведение зародил не ты, в этом виноваты насильники. Но ты… — Снова пауза. — Я даю тебе часть ответственности, возьмешь ли ты её на себя? — Он внимательно посмотрел на него, Сиэль напрягся. — Ты это виктимное поведение создаешь до сих пор. Ты до сих пор — он широко растягивал слова, — зовешь своих насильников. Тебе двадцать лет и ты это делаешь все свои двадцать лет.        Сиэль оторопел, не зная, что ответить. Он ждал не таких слов. Он не понимал, что Себастьян имеет в виду, ведь всё, что он желал — это чтобы все от него навсегда отъебались и больше никогда не обращали на него внимание.       — Это не твоя вина, но вместе с тем увидь, — пауза, — как ты это создаёшь. Почему тебя выбирают эти садисты? Что ты им транслируешь? — Он вышел из-за стола и направился к Сиэлю, остановившись перед ним. — Ты ни в чем не виноват. Просто отследи свой тембр голоса, свое поведение, свою осанку. А также, почему — он сделал акцент на этом слове, — ты выбираешь вновь и вновь продуцировать эту боль даже спустя десять лет? Ты вспоминаешь эти сцены, эти слезы, зачем ты носишь это с собой, разращиваешь и проращиваешь?       Себастьян сел рядом с ним на диван, Сиэль отстранился. Михаэлис не спускал с него взгляда.       — Это делает тебя сильным. Пока ты продуцируешь жалость к себе, ты даешь себе любовь, ты привлекаешь чужое внимание, которого тебе не хватало. Не внимание своих насильников, а окружающих. Ты считаешь, что только так, только будучи оскверненной жертвой, ты можешь не быть пустым местом. Вот она, тень твоей боли.       «Зовёшь».       Слово было отвратительным. Оно подразумевало намерение, активность и участие — всё то, что он никогда не делал: Сиэль ненавидел прикосновения к нему, резкие и громкие голоса, нарушение дистанции.       Он хотел исчезнуть из чужого поля зрения. И всё же память упрямо подсовывала ему сцены, которые он предпочитал считать случайностями: взгляды, задержанные чуть дольше допустимого. Ситуации, в которых он не уходил сразу, хотя, теоретически, мог. Моменты, когда внутренний сигнал тревоги срабатывал, но он всё равно оставался, будто проверяя, как далеко всё может зайти.       От этой мысли стало тошно, как будто что-то в нём самом оказалось замешано в происходящем, как латентный соучастник, молчаливый и ненавидящий себя за это. Он вспомнил, с каким вниманием иногда следил за реакцией других: заметили ли его слабость, уязвимость, напряжение. Он… ждал подтверждения? «Ты заметил меня?», «Ты выделил меня из толпы?», он делал это не потому, что хотел повторения насилия. Тогда почему?       Если представить, что боль и ненависть действительно перестанут быть центром — внутри оставалась зияющая пустота. Свободное место, где должно было быть что-то своё, но там не было ни желаний, ни ясного «Я», ни даже злости — только ощущение, что без этой истории он становится необъяснимым, нечитабельным и никому не нужным. Он больше не единственно выживший. Он не несчастная сирота, жаждущая внимания, но всегда показательно отвергающая его.       Мысль была чудовищной: возможно, страдание стало единственным доказательством его существования.       Если Себастьян прав хотя бы отчасти, то эта боль не только с ним произошла, но и бессознательно им же поддерживалась столько лет.       — В этом нет твоей вины. — его голос стал мягким, почти утешительным, но было в нём что-то фальшивое. Себастьян сидел рядом с ним на диване, но не прикасался к нему. — Я буду повторять это столько, сколько потребуется. Тебе уже рассказывали о ретравматизации?       Сиэль открыл было рот, но так и закрыл, не найдя ответа. Слово было странным.       — Это что-то про травму. Я не знаю. — Он отвернулся от Себастьяна и отвёл взгляд вниз. — Может, и говорили, я не помню.       — Это механизм повторения травмы. То, о чем я говорил тебе в казино, — Сиэль удивленно поднял на него глаза, — Каждая травма хочет быть пережитой, неважно, как ты к этому относишься, она, — он показал пальцем на его грудь, — сидит в твоём бессознательном и ищет, — он растянул последнее слово. — Она всегда ищет и будет продолжать искать, как ей повториться.       Сиэль сглотнул. Такого он повторять точно не хотел.       — Она заставляет тебя заново инициировать травматический опыт, когда тебя к этому не принуждают обстоятельства, и ретравмироваться, бессознательная память вновь и вновь возвращает тебя к тому, что не удалось ни пережить, ни интегрировать в опыт.       Взгляд Себастьяна внезапно стал жестче, он сузил глаза и заговорил уже более строгим и низким голосом.       — Я скажу тебе одну страшную вещь, аморальную, которая начнет размывать границы твоего сознания. Пойми, — его речь замедлилась, — Есть очень много социальных групп, в которых это нормально. В которых не существует концепции сексуального согласия и его возраста в принципе. И исторически мы можем это проследить, и территориально. Если ребёнок растет в условиях того, что в его социальной группе это нормально, то никакой травмы в его психике не происходит.         Когда Себастьян говорил о «социальных группах» и «нормальности», у Сиэля внутри всё сжалось от какого-то мерзкого ощущения подмены. Как будто привычные слова использовались не для объяснения, а для того, чтобы лишить происходящее его морали.       Он хотел отвернуться, закрыть глаза, сбросить это наваждение, но не сделал ни того, ни другого. Это было похоже на состояние между сном и явью, когда ты ещё понимаешь, где находишься, но уже не уверен, можешь ли встать и прервать происходящее.       — В данном случае ты живешь в той социальной группе, где это запрещено. Соответственно, у тебя возникает диссонанс: это странно, это непонятно, это стыдно, это мерзко, это всё зиждется на том, что так поступать нельзя. — Себастьян продолжал, по-прежнему делая паузы. — Это было табу, это было что-то очень запретное, постыдное и именно отсюда произрастала эта травма. Я замываю тебе эти границы и призываю тебя к пересмотру и переоценке старых воспоминаний, чтобы ты перестал продуцировать вот это жертвенное поведение, бесконечную жалость к себе и продуцирование злости.       Себастьян не повышал голоса. Он сидел неподвижно, его спина была прямая, только пальцы иногда медленно смыкались и размыкались, будто он отсчитывал паузы. Его взгляд был сосредоточенным и холодным.       Каждую фразу он разламывал на части, оставляя между ними тишину, в которой Сиэль успевал ощутить, как внутри поднимается отвращение, не находя выхода наружу. Себастьян не приближался физически, но ощущение его присутствия рядом усиливалось, он давил на него.       — Есть пословица, «пришла беда — отворяй ворота», она как раз о ретравматизации под знаком судьбы, фатума. — Он отсел от него на противоположный край дивана, всё ещё смотря в его сторону.       — Сейчас мы воссоздадим одну из сцен.       Сиэль вздрогнул.       — Я не уверен, что хочу этого.       — Ты всегда можешь сказать «стоп» и мы прекратим. — Себастьян отклонился на широкий подлокотник дивана, выжидая согласия Сиэля.       Он помедлил какое-то время.              — Хорошо.       Себастьян слегка прикрыл веки, тень с окна падала на его лицо, делая его визуально более ожесточенным и острым.       — Вспомни одну из сцен. Которая из них всплывает у тебя чаще всего? Где ты в ней находишься? — его голос был тихим, но спокойным.       Сиэлю не пришлось долго думать. Он нервно сглотнул, удобнее усаживаясь на диване. На Себастьяна он смотреть не хотел.       — Отчасти я не понимаю, что из этого было реальностью, а что нет, потому что мне вкалывали что-то несколько раз… И вливали алкоголь насильно. Возможно, часть моих воспоминаний является галлюцинациями или снами, которые я не мог отличить от происходящего.       Он снова замолчал на некоторое время, собираясь с мыслями.       — Я помню… — он глубоко вдохнул, — Я помню сцену, где меня прижимают к холодному, бетонному полу. Я хочу встать, но ноги меня не слушаются. Меня почему-то тянет к земле, — голос стал злее, — я пытаюсь встать и бьюсь затылком о пол, снова и снова, а потом опять пытаюсь встать. Я думаю, это последствие дури, которой они меня накачивали.       — Кто находится рядом с тобой? — спросил Себастьян.       Сиэль зажмурился, пытаясь вспомнить. Об этом он пытался не думать раньше.       — Двое, нет… трое человек. — Ему внезапно стало тяжело дышать, появился тяжелым спазм в горле. — Они… какое-то время не обращают на меня внимания. Они разговаривают о чём-то.       — Какая эмоция на их лицах?       Сиэль широко раскрыл глаза.       — Им весело. Они смеются. — Ему стало гадко. Добавилась боль в груди. Говорить больше не хотелось.       — Тебя кто-то держит? — голос Себастьяна стал серьёзнее и ниже.       — Да. Один из них держит меня за руку. — Он машинально дотронулся до запястья, показывая. Его руки были ледяные.       — Куда ты при этом смотришь?       Сиэль открыл рот, ответ вырвался сам собой, он тут же пожалел о нём:       — На Сиэля.       Он испуганно раскрыл глаза, обернувшись на Себастьяна и проверяя его реакцию. Его лицо было по-прежнему непроницаемым. Сиэль побледнел.       — Кто такой Сиэль?       Он опустил взгляд в пол, в виде его появилось нечто виноватое и печальное. Плечи опустились, казалось, он и сам этого не замечал, но Себастьян понял ещё на их второй встрече, что Сиэль носит какой-то огромный груз вины, и что было куда интереснее…       Он кого-то прячет.       Себастьян повторил вопрос снова. Сиэль не ответил. Тогда он решил зайти с другой стороны.       — Что ты чувствовал в тот момент? — Он надавил на него, погружая в воспоминания. — Тебя держат, ты под препаратами, ты обездвижен и беспомощен, но смотришь на кого-то другого. — Он сделал паузу. — И думаешь о ком-то другом.       Сиэль смотрел в пол, он почти не дышал. У него вспотели руки и, кажется, начинала болеть голова. Ему хотелось сейчас же встать и уйти.       — Я… — он не мог вымолвить ни слова.       — Когда тебя насиловали, даже под веществами, ты думал не о себе. И чувства твои были где-то далеко-далеко, ты не пытался встать по-настоящему. — Сиэль медленно поднял на него широко раскрытые глаза.       — Ты хотел, чтобы жертвой был ты, а не он.       Воздух внезапно стал слишком плотным и тяжёлым. Вдох застрял где-то в груди, не доходя до лёгких. Он попытался вдохнуть глубже, но горло сжалось так, будто его обмотали изнутри. Пальцы похолодели, ладони стали влажными, и он с ужасом осознал, что не чувствует, как именно сидит: где спинка дивана, где край, где он сам.       Себастьян не стал терять момент, продавливая того сильнее.       — Кто такой Сиэль?       В голове вспыхивали обрывки: плач, запах сырости, холод, чужое дыхание рядом. Он попытался заговорить, но язык не слушался. Челюсть дрогнула, звук не вышел. Он хотел сказать «Нет», «Ты ошибаешься», «Откуда ты знаешь», что угодно, лишь бы закрыть эту тему, но слова не приходили. Вместо них поднималась паника.       Стало тихо, будто кто-то резко выключил весь фоновый шум, перед глазами потемнело. Сиэль попытался ухватиться за что-нибудь, но руки не слушались. Диван куда-то исчез.       Он упал и завалился вбок, ударившись плечом и бедром о пол. Голова глухо стукнулась о ковёр — звука он уже не слышал, его пальцы судорожно дёрнулись и замерли.       Себастьян вскочил с дивана.       — Сиэль, — позвал он уже другим голосом. Он осторожно перевернул его набок, придерживая голову. Его пальцы машинально легли на шею, нащупывая пульс: сердце билось, но неровно. Дыхание было поверхностным и рваным.       Зрачок под веком не двигался. Всего на секунду в его лице мелькнуло что-то, похожее на настоящий страх: похоже, он переборщил. Кто же ожидал, что мальчонка такой хилый. Упал в обморок.

***

      Сиэль открыл глаза, чувствуя на себе какой-то вес. Он опустил взгляд ниже, увидев на себе толстый, тяжелый плед. Плотная ткань лежала на груди и плечах, он был закутан почти с головой.       Перед диваном стоял какой-то придвинутый деревянный стул. На нём был стакан воды, наполовину полный или наполовину пустой, с этим Сиэль определиться не успел. Рядом аккуратно выложены несколько порционных сливок в маленьких коробочках, какие подают к кофе в отелях, и… небольшая шоколадка? Всё это выглядело… странно заботливо и неуместно.       Он нахмурился и попытался встать, опираясь на локти: «Который сейчас вообще час?». Голова тут же отозвалась тупой болью в виске. Сиэль поморщился и только тогда заметил Себастьяна.       Тот стоял у окна спиной к нему, скрестив руки на груди. Поза была знакомая, но в ней не хватало обычной уверенной завершённости: плечи напряжены, вес перенесён неравномерно, будто он уже несколько минут не мог найти себе места. Услышав движение, Себастьян обернулся.       — Ты живой, — только и сказал он.       Он подошёл ближе и остановился у дивана, но не присел. Его взгляд задержался на лице Сиэля чуть дольше обычного: он смотрел внимательно, оценивающе, и… сдержанно-виновато. Однако раскаяния в нём не наблюдалось, это скорее походило на признание своей ошибки.       — Я зашёл дальше, чем следовало, — произнёс он после паузы. — Это на моей ответственности.       Сиэль хмыкнул.       — Надо же, — пробормотал он, — А я уже решил, что это часть метода. Я думал, умереть в катабазисе надо только символически… — съязвил он.       Себастьян едва заметно выдохнул. Уголок его губ дёрнулся, но до улыбки не дошло.       — Я принёс сливки, если вдруг у тебя опять изжога. Шоколад — если ты упал из-за низкого сахара, а вода… — он помедлил, додумывая, — не знаю, для дополнения.       Он замолчал, а затем добавил уже тише:       — Я не собирался тебя ломать до отключки.       Сиэль медленно сел, подтянув плед на плечах, и взял стакан. Рука немного дрожала, но в целом он чувствовал себя нормально.       — Так я и поверил, — сказал он ровно, делая глоток воды.       Себастьян опустился на край стола напротив, наконец позволив себе сесть.       — Сегодня мы дальше не пойдём, — сказал он. — На сегодня более чем достаточно.       Сиэль поднял на него взгляд, вытирая мокрые губы рукой.       — А чего? Ломай меня полностью, то рука, то голова, — он со стуком поставил стакан на стул, — Ты, садист, мне каждую кость переломать решил?       Себастьян улыбнулся, делая нарочито-виноватый вид. Сиэль в него не поверил.       — Не каждый день такие хрустальные пациенты.       Сиэль хотел съязвить ещё что-нибудь, как по привычке потянулся поправить повязку и не нащупал её рукой. Он широко раскрыл глаза.       — А моя… — он не успел договорить, как Себастьян всё понял и обернулся к столу, беря повязку и протягивая её Сиэлю.       Он выдохнул. Ему стало неловко. Плед упал с плеч на поверхность дивана, больше он его не придерживал, надевая повязку обратно.       — Чисто врачебный интерес… — Началось… Сиэль закатил глаза. — Для чего ты носишь её? — Себастьян скрестил руки на груди, скептически оглядывая, как тот завязывает узел на затылке. — Не сочти за грубость, но я думал, что у тебя совсем нет глаза.       Сиэль вздохнул.       — Мне просто не нравится лишнее внимание. — Себастьян непонимающе поднял бровь, — в смысле, с повязкой его не меньше, просто оно другого характера. — Сиэль цокнул, вновь беря стакан с водой. — Не люблю, когда мне смотрят в душу, разглядывая глаз.       — Это последствие травмы?       Он сделал глоток, откашлявшись.       — Да. Травматическая слепота, вроде. — Он пожал плечами. — Ударили сильно, повредили роговицу безвозвратно. В результате полная потеря зрения на один глаз и помутнение. — Стакан звякнул о поверхность.       — Или тебе просто как всегда нравится от всех прятаться.       Сиэль недовольно посмотрел на него. С этими докторишками просто невозможно жить, по этой причине Сиэль не понимал, как психотерапевты вообще находят семью и друзей. Это же клеймо на всю жизнь.       — Достаточно на сегодня анализа.