Сессия

      Неделя прошла странно спокойно. Работа целиком забрала у него первые два дня. На пороге стоял февраль, праздники схлынули, чужие витрины постепенно опустели.       Это время всегда было его нелюбимым, сладости и игрушки продавались хуже всего после Рождества и нового года. Цены на всё поднялись, у родителей пустой кошелек, а идиоты-конкуренты ставят на всё скидки. К счастью, кризис закончился и Британия постепенно выбиралась из безработицы.       Он сидел за рабочим столом в переговорной и сначала решил, что оставит всё как есть: это просто такой период. Плевать, надо ведь играть в долгую. Конкуренты часто называли Сиэля жадным за его постоянный захват рынка везде и всюду… Этот раз не стал исключением.       Недавняя поездка и разговоры с Себастьяном, на удивление, породили в нём какую-то уверенность. И даже что-то ещё… Что конкретно, он пока понять не мог, но решил:       — Мы начинаем масштабную рекламную кампанию, — на стол лёг пластиковый планшет с закреплёнными на нём листами. — Я буду ждать здесь список национальных радио, каналов, газет и наиболее популярных таблоидов. До конца недели напишите всем и закупите места на февраль.       На секунду повисло удивлённое молчание. Несколько человек переглянулись, подняв брови.       —…Но, сэр, — растерянно подала голос одна из менеджеров. — До пасхальной коллекции ещё далеко, она совсем не готова.       Сиэль многозначительно поднял бровь. Да, было бы определенно лучше, если бы люди иногда просто могли бы читать мысли.       — Мы не будем рекламировать пасхальную коллекцию сейчас. Мы постоянно ищем какой-то повод: Рождество, Пасха, начало учёбы, — он сделал небрежный жест рукой, — пусть этим занимаются идиоты из Hornby.       Он опёрся руками о стол, раздумывая. Мысль крутилась в голове, но никак не могла оформиться до конца.       — Когда уходят праздники, остаётся что-то ещё. — Сиэль сверлил взглядом поверхность стола. — Привычные вещи. Что остаётся, когда поводы заканчиваются? Человек просто ждёт новых. Мы живём-то по сути от события к событию…       Внезапно его осенило, глаза широко раскрылись, он ударил ладонью по столу и схватил первый попавшийся лист и ручку, написав:

      ”Sometimes you don’t need an occasion„

      Phantom       Вот и рекламный слоган. Он довольно улыбнулся, уже представляя эту надпись сочным готическим шрифтом на фоне игрушек и сладостей. Да, приходили бы такие мысли почаще, может, и психотерапия была бы не нужна.       Однако это были ещё не все его странности за эту рабочую неделю… Вопреки всем ожиданиям, для рекламы Сиэль решил впервые за много лет сняться сам. Он же отвечает за своё качество, в конце концов?       Отчего-то раньше эта идея казалась ему дуристикой. Себастьян определенно плохо влияет на его гордыню. «Что он там говорил про усиление эмоций? Неважно». Идея ошарашила весь главный офис: наш закрытый неврастеник спустя одиннадцать лет выходит в свет! Кто-то даже перекрестился и испугался, что бахнет новый кризис по этому поводу, явно ведь не к добру!       По углам магазинов начали поговаривать, что он, определённо, кого-то себе завёл и скоро женится, ведь такие перемены неспроста. Кто-то шептался, что у него просто наконец-то прошёл переходный возраст и выветрилась вся дурь из головы, а третьи говорили, что парниша пропал: слава и деньги таки вскружили ему голову! Скоро пойдёт по кривой дорожке, не то, что прежний Фантомхайв.       Сиэль не обращал внимания ни на одну из сплетен. Они его никогда не интересовали, по сравнению с тем, что он пережил в ходе судов и какие письма с угрозами подбрасывали ему под дверь и в почтовый ящик родственники-друзья заключенных ублюдков, это был не то, чтобы пустой звук, а скорее вообще его отсутствие.       В этом было что-то новое: ощущение, что он не прячется и никому ничего не доказывает. Хозяин занял своё законное место.       В среду он наконец дошёл до фехтования, на котором не был ровно месяц, пропустив последние соревнования в декабре и снова не выполнив никакого разряда…       Тренер, увидев его в дверях академии, даже не поздоровался — молча вытащил из сумки перчатку и метнул её в Сиэля.       — Опоздал! — сообщил он уже после.       Сиэль не стал уворачиваться. Перчатка хлопнула его по плечу, и он даже не поморщился. После тренировок леди Фрэнсис в детстве это были цветочки. Тот хотя бы не бил его шпагой по ногам, показывая правильную расстановку. Тренер хмыкнул, явно ожидая реакции, но, не получив её, только кивнул ему в сторону раздевалки.       Про университет он вспоминал урывками. Пары шли, задания сдавались, ему даже удавалось немного прогуливать благодаря бесконечным протестам внутри кампуса. Весной должны были начаться выборы нового премьер-министра, и настроение в Лондоне было настороженное.       К ночи он возвращался домой уставшим, но не выжатым. Сиэль нормально ел и хорошо спал, и даже почти не думал о Себастьяне, вспоминая о нём лишь изредка в течение дня и всегда перед сном. Видеть пустую кровать после нескольких дней вместе было непривычно.       В четверг он снова приехал к нему на терапию.       Себастьян, как обычно, сидел за столом, ожидая его. Он поприветствовал его с небольшой улыбкой в уголках рта, внимательно оценивая того.       Было немного неловко после всего, что было за прошлую неделю… Однако Сиэль решил отогнать эти мысли и хотя бы какой-то час воспринимать Себастьяна всерьёз. Ну, или делать такой вид.       Он вздохнул и сел на диван перед ним, перечисляя тому, что случилось за прошедшие несколько дней, как он себя чувствовал и что делал. Когда Сиэль дошёл до новостей со своей работы, глаза Себастьяна как-то излишне довольно блеснули.       На секунду повисла тишина, а потом он совершенно неуместно присвистнул, вгоняя того в краску:       — Так ты скоро будешь блистать на Пикадилли-сёркус? — губы растянулись в широкой улыбке, обнажая клыки. — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — кивнул Сиэль. — Я… долго об этом думал. И, если честно, раньше я бы даже не стал рассматривать такой вариант. Но сейчас… — он пожал плечами. — Сейчас я думаю, почему бы и нет. Кто мне запретит, в конце концов? — сказал он многозначительно, передразнивая давнюю фразу Себастьяна.       Тот откинулся на спинку стула, внимательно глядя на него, а потом медленно и одобрительно закивал: такой порядок вещей ему определенно нравился. Хватит прятаться от мира. Покажись и дай всем пизды.       Они обсуждали ещё какие-то мелочи, слухи, его расписание, потом Себастьян сказал:       — Ладно, тогда давай двигаться дальше. Мы продолжим разбираться с твоим посттравматическим расстройством, — на этих словах лицо Сиэля снова помрачнело, как бы говоря: может, в другой раз? Но Себастьян был непреклонен.       — Сегодня начнём ДПДГ.       Сиэль непонимающе нахмурил лоб, приподняв бровь. Секунду он ждал пояснений, как обычно, но их не последовало.       — Начнём… что? — переспросил он осторожно, будто не был уверен, что правильно расслышал.       Себастьян удивился в ответ. Он медленно моргнул несколько раз.       — Подожди, — сказал он медленно. — У тебя же уже были сеансы ДПДГ, верно? — его лицо стало настороженнее. Видя замешательство собеседника, он повторил уже строже: — верно?       Сиэль завис на пару секунд. Некоторое время он просто смотрел в одну точку, а потом перевёл взгляд на Себастьяна.       — …Нет? — сказал он с вопросительной интонацией, словно сам не до конца был уверен. — А это… должно было быть?       Аббревиатура из четырех букв напоминала ему многое и ничего из этого он сейчас делать не хотел…       Себастьян выпрямился на стуле.       — У тебя ведь были психотерапевты до меня, — уточнил он. — Чем вы занимались на терапии? Как это у тебя не было ДПДГ с твоей травмой?       Сиэль пожал плечами, поджав губы.       — Ничем, — сказал он честно. — Я приходил, садился, начинал рассказывать… — он замолчал, нахмурившись, — один из них расплакался при мне, когда я начал рассказывать ему своё детство…       У Себастьяна, кажется, задёргался глаз.       — Мне стало жутко неловко. Я посидел ещё минут пять, сказал «до свидания», кажется, и ушёл. Больше не возвращался. С другими ничего особенного тоже не было, они просто меня слушали, говорил почти всегда я. А, нет, — вспомнил он внезапно, — ещё был один детский психолог, который подарил мне детскую библию и сказал молиться каждое утро.       Сиэль поделился с ним ещё некоторыми пересказами, после которых между ними повисла длинная и неловкая пауза.       Себастьян смотрел на него, не моргая. Потом он медленно выдохнул, отвернувшись куда-то в стену.       — Понятно, — сказал он. — Понятно… всё понятно.       Он провёл ладонью по лицу, словно собирая терпение в кулак. Когда Себастьян заговорил снова, его голос стал строже.       — Значит так. Судя по всему, они занимались с тобой психоанализом. Им можно заниматься бесконечно. Десять лет, двадцать. — Он внимательно посмотрел на того, — очень удобно, если твоя цель — тянуть с клиента деньги, а не помогать ему справляться с травмой.       Он привстал, опираясь ладонями о стол.       — Тебе это не подходит. Совсем не подходит. Да и вообще я не люблю психоанализ, человек и так живёт совсем ничего, полжизни тратить на терапию, — Себастьян фыркнул, закатив глаза, — непозволительная роскошь.       Он вышел из-за стола и направился к креслу, пододвинув то к дивану, чтобы оно стояло напротив. Себастьян сел, положив ногу на ногу и немного откинувшись на спинку.       — Итак, — начал он, — это метод психотерапии для работы с травмой и «застрявшими» воспоминаниями, которые не дают человеку жить. При сильной, особенно детской травме мозг не успевает переработать опыт: воспоминание остаётся как бы «замороженным» вместе со страхом, беспомощностью и убеждениями о себе «я слаб», «я виноват», «я не смог».       Он внимательно посмотрел на того. Сиэль нервно сглотнул.       — Поэтому любой триггер запускает не просто воспоминание о прошлом, а ощущение, что это происходит снова здесь и сейчас.       Себастьян вздохнул и наклонился вперёд, оперевшись локтями о колени.       — Что я буду с тобой делать, значит… Я буду заставлять работать оба полушария твоего мозга одновременно, имитируя движение глаз как при сновидениях. Ты ведь в курсе, что пока ты спишь и видишь сон, твои зрачки движутся?       — Я не недалёкий, спасибо, — буркнул тот.       Себастьян проигнорировал это замечание, продолжив:       — Мы будем менять реакцию твоей нервной системы на это событие и со временем оно тебя отпустит. Ты его не забудешь, конечно, как бы тебе ни хотелось, но эмоции оно будет вызывать другие. Ты перестанешь впадать в панику, убегать и терять рассудок.       Кабинет был мягко освещён двумя светильниками на стенах. Сиэль сидел на краю дивана, не откидываясь. Спина была прямая, плечи напряжённые, а руки сцеплены в замок.       — Прежде чем мы начнём, — сказал он спокойно, — я хочу, чтобы ты понимал одну вещь: мы не будем «возвращаться туда», чтобы ты снова это пережил. Просто держим событие в поле зрения. Если в любой момент станет плохо — ты говоришь мне. Я останавливаюсь.       Сиэль коротко кивнул, больше ничего не говоря.       Лицо Себастьяна стало серьёзнее, а взгляд более холодным. Он заговорил медленнее:       — Мы будем работать с конкретным моментом. С тем эпизодом, который постоянно возвращается к тебе. Ты знаешь, о чём я.       Конечно, он понимал. Таких воспоминаний у него было много, но основное из них… Он нервно сглотнул, сжав обивку дивана пальцами.       Себастьян придвинулся ближе и поднял руку с вытянутым указательным пальцем на уровень его глаз.       — Смотри сюда, — сказал он ровно, замедлив темп речи. Говорил он тише и как будто доверительнее, — я буду вести палец из стороны в сторону. Ты следишь за ним глазами, не поворачивая головы.       Он начал медленно водить пальцем перед его глазами слева направо, демонстрируя.       — Пока ты следишь, держи в голове сцену. Когда я задам тебе вопрос, следить будет не нужно. И так мы будем чередовать.       — Скажи мне: если представить этот момент как стоп-кадр, что ты видишь первым?       — Решётку, — сказал он тихо. — Металл. Он холодный. Я помню, как он… — он замялся. — Как он пах. Ржавчиной. Было сыро. Я помню запах крови.       Его плечи едва заметно дрогнули.       — Что ты чувствуешь в этот момент? Какая эмоция самая сильная?       Ответ последовал почти мгновенно:       — Беспомощность.       Себастьян ничего не ответил.       — Если оценить её по шкале от нуля до десяти, где десять — это максимум, сколько сейчас?       — Десять, — ответил он без раздумий.       Себастьян выглядел сейчас иначе, чем обычно. Он был собранным до предела: взгляд зафиксирован, челюсть расслаблена, плечи неподвижны. Никаких лишних жестов и эмоций на лице. Холодное внимание.       — Хорошо. Теперь тело. Где ты её ощущаешь?       Сиэль положил ладонь себе на грудь, чуть ниже ключиц. Он выдохнул.       — Здесь. Как будто… — он поморщился, подбирая слова. — Как будто что-то давит изнутри. Горло стягивает. И руки. Они… — он разжал пальцы, потом снова сжал. — Я помню, как держал прутья решётки.       Себастьян выдержал небольшую паузу.       — Какая фраза у тебя звучит в голове в этот момент? Болезненная ли она, жестокая ли? Что ты говоришь себе?       Сиэль долго молчал. Потом продолжил почти шёпотом:       — Я бесполезен. Я ничего не смог исправить.       Себастьян аккуратно кивнул.       — Хорошо. Держи этот образ. Клетка. Твои руки держат ледяную решётку. Ощущение тяжести в груди. Я буду вести стимуляцию. Просто следи глазами.       Он поднял руку между ними, на уровне глаз Сиэля.       — Готов?       Сиэль кивнул.       Комната будто сузилась до этой простой, монотонной траектории: влево — вправо. Шум за окном растворился. Голос Себастьяна шёл ровно в том же ритме, что и движение пальца. Он был низким и спокойным, как метроном.       Первые несколько секунд Сиэль просто следил за движением. Потом дыхание сбилось. Лоб нахмурился.       — Что происходит? — спокойно спросил Себастьян, не останавливая руку.       — Картинка… — голос Сиэля стал напряжённее. — Она как будто… ближе. Я снова там.       — Просто отмечай. Идём дальше.       Рука продолжала движение.       Через полминуты Сиэль резко вдохнул.       — Я слышу крик, — вырвалось у него. — Я этого раньше… — он сглотнул. — Я всегда помнил нож, собственные ощущения. Сейчас я вспомнил ещё чужой крик.       В ушах появился глухой шум, будто кровь ударила в виски. Окружающие звуки отдалились и стали приглушёнными, как через толстую стену. Кожа на спине и плечах покрылась мелкой, холодной дрожью, хотя в комнате было тепло.       Он резко прижал ладони к ушам, надавив до боли, и зажмурился до белых вспышек света под веками. Если не видеть и не слышать, это можно будет остановить? Дыхание сбилось.       Крик в его голове не исчез. Сиэль дёрнулся корпусом, мышцы в животе свело каким-то спазмом, так, что он едва не согнулся пополам.       Лицо Себастьяна было напряжённым: брови были чуть сведены, губы разомкнуты, будто он собирался что-то сказать, но тут же передумал. В глазах напротив была болезненная внимательность.       — Я не хочу его слышать! — Сиэль в страхе распахнул глаза, поднимая голову на Себастьяна. Шум в ушах усилился, превратившись в давящий гул.       Они сидели слишком близко для формальной дистанции: колено к колену. Сиэль нервно поджал губы, ожидая, что тот сейчас начнёт убирать его ладони с ушей.       …Себастьян медленно накрыл его ладони своими. Сиэль почувствовал холод. Он наклонился чуть ближе, так, что между ними почти не осталось воздуха, и тихо сказал, глядя прямо ему в глаза:       — Ты можешь не слушать. Я посижу с тобой.        Его не собираются насильно вести дальше? Но это же просто ребячество. Сиэль же просто ведёт себя неразумно, тратит и своё и чужое время…       Внезапно он широко распахнул глаза от осознания: откуда у него в голове эта мысль? «Кто?», «Кто говорил мне это?».       Кабинет следователя. Ему снова десять. Пол под ним вдруг снова становится холодным и твёрдым. Каменный, серый, с разводами. Почему он рассматривал пол? Свет резал глаза: лампы висели низко и давали резкие тени. Чужие силуэты казались вытянутыми и искаженными. Один стоял, опершись о стол, другой медленно ходил вокруг, третий сидел за столом.       Человеческий манекен лежал на полу. Послышался тяжелый вздох.       — Начинаем сначала, — сказал недовольный голос протяжно. Рука опустилась ему на плечо.       Сиэль замешкался.       — Господи, не трать наше время. — Раздражённо бросил другой. — Он опять начинает. Пятый час на дворе.       Его подтолкнули ладонью в спину, поподвигая ближе к манекену. Он опустился на колени, чувствуя через ткань брюк холод пола. Руки дрожали, и он спрятал их между коленей. Это заметили.       — Нет, — сказали резко. — Руками. Показывай руками!       Сиэль положил ладонь манекену на шею, и почему-то вздрогнул. Плечи сжались. Его заставили поднять манекен, поставить на колени и повернуть лицом к себе. Чьи-то руки легли поверх его запястий, поправляя.              — Вот так. Не выдумывай. Ты уже путаешься в показаниях.       Сиэль начал что-то рассказывать. Смысл слов не доходил до него. О чём он говорил? Снова зашуршал блокнот. Кто-то щёлкнул ручкой. Звук был слишком громким. Манекен накренился, упал, и это вызвало раздражение.       — Ну подними. Не тяни время.       Он поднимал снова и снова. Его заставляли наклоняться, нависать, прижимать, показывать, как его удерживали, не давали закрыться, фиксировали голову.       «Дальше». «Мы ещё не закончили». «Не останавливайся».       В какой-то момент он начал всхлипывать. Сначала тихо, но дыхание сбивалось, грудь дёргалась, и звук всё-таки прорвался наружу. Слёзы капали на пол, на безликую пластмассовую грудь манекена, на его руки, всё ещё застывшие в том положении, которое от него требовали.       — Господи, — устало сказал кто-то сбоку, не повышая голоса, — он опять. Пауза. Шорох шагов. — Альберт, давай я буду записывать. Это невозможно слушать каждый раз.       — Хорошо, — отозвался тот спокойно. — Сиэль, посмотри на меня. Мы уже это обсуждали. Если ты сейчас остановишься, нам придётся начать сначала. Ты этого хочешь?       Он резко замотал головой из стороны в сторону, сдерживая слёзы.       — Тогда продолжай, — сказал Альберт. — Подробно. Как тебя держали. Где именно, когда это было?       Сиэль попытался вытереть лицо рукавом, но его остановили.       — Да потом. Руки заняты. Сейчас показывай.       — Они… — голос сорвался, он прикусил губу и начал заново. — Они держали вот так… — он показал, как его прижимали к полу, как ладонь ложилась на затылок, не давая поднять голову.       — Они били сначала? — спросил кто-то, перелистывая страницы. — Или сразу перешли к этому?       — Сначала били, — выдохнул он, глядя в пол.       — Чем? Опять рукой?       Он показал. Его поправили.       — Нет, нет не так. Ты показываешь слишком мягко. Они не жалели тебя, Сиэль. Не выгораживай их.       Манекен снова опрокинули, и его заставили наклониться над ним, воспроизводя всё заново.              — Можно мне пять минут…       — Пять минут, пять минут, — раздражённо отрезал один из них. — Пять минут сюда, пять минут туда — и что? Ты думаешь, у нас тут один такой? У меня отчёты, у меня коронер, у меня начальство уже дважды звонило.       — Джон, — второй поднял глаза от блокнота, — остынь. Он сейчас не вытянет.       — Не вытянет? — тот фыркнул, прошёлся по комнате, каблуки сухо стукнули о бетон. — Да мы тут все не вытягиваем. Дай ему паузу — потом ещё попросит. А время кто нагонять будет?       — Да дай ему пять минут, — повторил второй устало.       — Да хоть десять! — взвился тот. — Может, ты тогда за меня протоколы допишешь? Или с Ярдом сам объяснишься, почему мы снова не уложились?       — Говори и показывай одновременно. Нам нужно, чтобы показания совпадали с действиями.       Сиэль снова показал. Руки дрожали.       — Подожди, а в этот момент твой брат был уже в подвале? Или ещё нет?       Этот вопрос окончательно выбил его из колеи. Сиэль замер, подняв на того голову. Свет от ламп на секунду ослепил его.       — Что?       — Твой брат, — повторил тот. — Он был там же? Или его привели позже? Нам нужна хронология.       У него свело живот, как от удара.       — Его… его уже били, — вырвалось у него. — Я слышал.       — Прекрасно, — сказал Альберт. — Тогда давай и это тоже. Покажи.       — Я не видел, — всхлипнул он. — Я только слышал…       — Но ты знаешь, — перебили его. — Он тебе рассказывал. Ты видел следы. Нам нужно, чтобы ты восстановил картину.       Манекен передвинули. Поставили иначе.       — Представь, что это он.       Ладони онемели, пальцы не слушались, и Сиэлю показалось, что если он сейчас дотронется до этой пластиковой фигуры, его стошнит или он потеряет сознание.       — Я не могу.       — Можешь, — спокойно сказали ему. — Ты уже это делал.       И он сделал. Показал, как его брата держали, как тот пытался закрыться, как его били. Его поправляли, когда он сбивался. Просили повторить. Просили уточнить.       — Ты уверен, что это происходило именно так?       — Да…       — Подумай ещё. Это важно.       В какой-то момент он не выдержал. Дыхание сбилось окончательно, грудь ходила рывками, горло сжималось так, что он уже не мог выдавить ни слова. Сиэль согнулся над манекеном, уткнулся лицом в собственные ладони и разрыдался. Тело трясло, как при ознобе, слёзы текли без остановки, капали на пол, смешивались с пылью, и он не мог остановиться, как бы ни пытался.       В комнате стояло неловкое, раздражённое молчание.       — Ну вот, — наконец сказал кто-то устало, — опять истерика.       — Я же говорил, — отозвался другой, — что его надолго не хватит.       Шорох бумаги. Щелчок ручки. Манекен так и остался лежать между ними на полу.       — Ладно, — сказал Альберт после паузы. — На сегодня достаточно.       Сиэль продолжал сидеть на полу, вытирая лицо рукавами рубашки.       — Но учти, — продолжил Альберт, не глядя на него, — во вторник мы всё это повторим.       Он замер.       — Что?..       — Повторим, — спокойно пояснили ему. — С тем же манекеном, но с другими вопросами. Нам нужно, чтобы показания были стабильными.       Кто-то уже закрывал папку. Кто-то вставал.       — Постарайся к тому времени взять себя в руки, — добавили равнодушно. — Так дело пойдёт быстрее…       Страх никуда не делся и не денется, потому что у него есть дата и время.       «Во вторник».       Себастьян не двинулся, не потянул его за руки, не потребовал продолжения, а просто накрыл его ладони своими и остался смотреть. Он не открывал перед ним дверь и не толкал в неё. Он просто был. Контраст был чудовищный.       Воздух сорвался в коротком вдохе, и следом пришло чувство, от которого ему стало невыносимо больно: «Неужели так можно было?». Неужели можно было не давить на него и не вытаскивать информацию силой. Неужели можно было позволить ему не слушать. Не быть полезным. Не быть собранным. Просто быть.       Сиэль убрал ладони от ушей и ещё мгновение просто смотрел на Себастьяна. В этом взгляде, казалось, было всё: испуг, узнавание, невыносимая благодарность и боль от осознания, что этот жест всегда был возможен.       Он потянулся к нему рывком и, не подбирая слов, обхватил руками за плечи. Себастьян едва заметно вздрогнул и удивлённо распахнул глаза. Он не сказал ни слова и ничего не стал спрашивать. Сконфуженный, он медленно обнял его в ответ. Ладонь легла Сиэлю на спину, другая на затылок, успокаивая.       Пока он рыдал у него на плече, слёзы капали Себастьяну на спину, оставляя небольшие следы на чёрном пиджаке. Сиэль подумал, что он всё-таки ненормальный, и Себастьяну надо положить его в дурку. Это уже просто невыносимо столько плакать. От этой мысли он разрыдался ещё больше, сжимая чужой пиджак.       Он столько раз представлял себе ужас как нечто потустороннее: клыки, тьму, когти, адские круги, дьявольские сделки. Однако всё, что по-настоящему его ломало, имело человеческие лица и голоса. Даже от дьявола он не получал такого ужаса и терпеливого разрушения. Себастьян, по крайней мере, не притворялся, что делает что-то во благо. А люди — да.       — Ты был прав, — выдохнул он, вытирая рукавом лицо.       — О чём ты? — растерянно спросил Себастьян, повернув к нему голову.       Сиэль покачал головой и уткнулся взглядом в складки чёрной ткани, всё ещё не решаясь посмотреть ему в лицо.       — Ад пуст, — пробормотал он глухо, — все бесы здесь.       Когда дыхание наконец выровнялось и слёзы иссякли, оставив после себя тяжёлую тишину, Сиэль отстранился, снова сев на край дивана. Он опёрся локтями о подлокотник и опустил взгляд, какое-то время просто смотря в пол.       Обрывками он рассказал Себастьяну свои воспоминания о допросах. Себастьян слушал его молча. Он не перебивал и не задавал вопросов. Его взгляд постепенно менялся: в нём исчезла мягкость, глаза отчего-то потемнели, а взгляд стал неподвижным, будто он смотрел не на Сиэля, а сквозь него, туда, где всё это происходило.       Когда Сиэль замолчал, они так и остались сидеть рядом, не глядя друг на друга. В кабинете было тихо. Тикали часы на столе.       Прошло, может быть, пара минут, когда Себастьян неожиданно спросил его, словно продолжая рассуждать вслух:       — У тебя поэтому в магазине нет кукол?       Сиэль вздрогнул и поднял голову. Вопрос застал его врасплох. Он казался неуместным и чересчур приземлённым после всего, о чём он только что говорил.       — Что? — переспросил он, нахмурившись.       Себастьян спокойно смотрел на него.       — Ни одной куклы, — продолжил он спокойно. — При том, что это одна из самых прибыльных ниш. У тебя есть всё: звери, мягкие игрушки, коллекционные вещи. Но кукол нет. Я видел рекламу твоих игрушек.       Сиэль рассеянно заморгал. Он никогда об этом не думал. Это всегда казалось просто решением, основанным на его личном вкусе. Перед ним вдруг снова всплыл манекен: безликий, тяжёлый, лежащий на полу под холодным светом.       — Они напоминают тебе его? — мягко подсказал Себастьян.       Сиэль долго молчал, а потом тихо выдохнул.       — Я никогда не связывал это, — сказал он наконец. — Но… возможно. Да. Возможно, поэтому. Я не люблю кукол… И вообще фигуры людей.       Он снова опустил взгляд, и между ними снова повисла тишина, но уже наполненная пониманием, которое не требовало слов.