Сессия

      В тот вечер они больше не вернулись к терапии. Свет от настенных светильников ложился тёплыми кругами на стены, за окном стемнело.       — На сегодня всё, — подытожил Себастьян, ставя перед тем стакан с водой. — Пока больше не буду тебя мучить, — уголки губ дрогнули в слабой улыбке.       Сиэль ничего не ответил, взяв стакан с подлокотника.       Себастьян прошёл к рабочему столу и выдвинул один из ящиков. Дерево тихо скрипнуло. Он перебрал что-то и вынул кассету.       — Скажи, — начал он, не оборачиваясь, — у тебя дома ведь есть магнитофон?       Сиэль удивлённо поднял голову.       — Есть… — он нахмурился, снова делая глоток воды, а затем спросил скептически: — А зачем ты спрашиваешь?       «Господи, пусть только это не будет музыкальная терапия и медитации».       Себастьян закрыл ящик, обошёл стол и облокотился об него, стоя перед Сиэлем. В одной руке у него был небольшой магнитофон, а в другой кассета, которую он медленно перекатывал между пальцами.       — Отлично. Я дам тебе кассету с розовым шумом, она поможет с твоим проблемным засыпанием.       Сиэль посмотрел на предмет с откровенным недоверием.       — Какой ещё розовый шум? — он чуть склонил голову, разглядывая того. — Только не говори, что это колыбельная, — фыркнул тот, откинувшись на спинку дивана. Рука предупреждающе подняла стакан выше.       — Не совсем, — усмехнулся Себастьян, вставляя кассету. — Это звук пустоты.       Щёлкнула пластиковая крышка, затем кнопка.       Сначала показалось, что ничего не произошло. Потом в комнате появился едва заметный шум… Сиэль нахмурился. Это было похоже на очень далёкие радиопомехи или на телевизор, оставленный включённым в соседней комнате. Действительно, шум пустоты. Было похоже на шум крови в ушах.       — Странно… — выдохнул тот. — Я обычно вообще не люблю спать ни под какие звуки, мне всё мешает, — намекнул он аккуратно, что это не поможет.       Себастьян кивнул.       — Обычно люди используют белый шум, он резче и звучит действительно как ненастроенное радио. Но я подумал, что тебе подойдёт что-то понежнее, — сказал он многозначительно, чуть прищуриваясь.       Сиэль недовольно цокнул, отводя взгляд от него.       — Можешь включать эту кассету каждую ночь, когда ложишься спать. И если будешь просыпаться посреди ночи, то тоже можешь включать, чтобы уснуть снова, — он повторно нажал на кнопку, и звук прекратился. Щёлкнула крышка, и кассета оказалась у него в руках. — Она помогает расслабиться и ни о чём не думать.       Он протянул подарок Сиэлю. Тот взял его, задержав пальцы на мгновение дольше, касаясь его руки. Кассета перекочевала в его ладонь, и он сразу же начал медленно крутить её между пальцев, подобно тому, как это делал Себастьян мгновение раньше.       Сиэль поднял на Себастьяна взгляд снизу вверх. Уголок губ едва заметно дрогнул, складываясь в небольшую, хитрую полуулыбку.       — Спасибо, — сказал он негромко.       — Всё, что пожелаешь, — отозвался Себастьян с той же интонацией, будто принимая какую-то игру.       Сиэль положил подарок в сумку и снова откинулся назад.       — Слушай, — начал он после паузы, — тогда завтра мне тащить к тебе всё то же самое, да? Те же документы, вещи, потому что, если мы опять куда-то едем, я бы предпочёл не собираться в последний момент, как идиот.       Он помолчал секунду, прикидывая варианты.       — Мы вообще куда собираемся в субботу? — продолжил он. — Снова Шотландия? Или может на этот раз Уэльс? Хотя… — он чуть скривился, — Ирландия, наверное, логичнее. Если уж мы так упёрлись в кельтов.       Себастьян продолжал стоять перед ним, чуть облокотившись о стол. Он сцепил пальцы и смотрел куда-то мимо Сиэля, словно прокручивал какое-то решение в голове.       — Я тут подумал, — сказал он наконец, — и, честно говоря, ни Шотландия, ни Уэльс, ни Ирландия нам сейчас не нужны.       Сиэль приподнял брови.       — В смысле? Ты что, решил всё бросить? А я-то думал…       — Нет, — продолжил Себастьян, наконец посмотрев на него. — Давай поедем в Германию.       Сиэль резко выпрямился.       — Куда? — переспросил он, удивлённо захлопав глазами. — Ты же сам говорил, что нам нужна кельтская мифология, символы, вся эта история с пластами памяти и повторениями. — Он сделал паузу и добавил с сомнением: — Насколько я знаю, кельтов в Германии кот наплакал.       Себастьян сменил позу, чуть наклонившись вперёд.       — В Германии есть один человек, который упорно не хочет со мной разговаривать, но он мне нужен.       Сиэль издал смешок.       — Неудивительно, я бы тоже на его месте не стал бы.       Себастьян усмехнулся в ответ, глядя куда-то в стену перед собой.       — Я ему писал три раза, и вполне вежливо, между прочим, — он обернулся к нему, делая акцент на последней фразе, — даже без угроз, но он отказался.       Он фыркнул, смотря куда-то вверх и словно передразнивая того:       — Сослался на мою «крайне сомнительную репутацию в Великобритании». Сказал, что не работает с фигурами, связанными с «неэтичным вмешательством в психику». — Сказано это было нарочито небрежно, вроде: ну и причуды. — Очень трогательная принципиальность.       — И кто он такой? — спросил Сиэль, заинтригованный. — Тоже психотерапевт?       — Не совсем, — ответил тот. — Он работает с памятью и психикой. Исследует много лет, как вообще формируются повторяющиеся реакции. Почему человек снова и снова возвращается к одному и тому же выбору, даже когда знает, что это его разрушает. Нейрофизиолог Вольф Зингер.       Сиэль нахмурился.       — И ты считаешь, что он сможет чем-то помочь нам? Или тебе…       — У него определённо должен быть взгляд с другой стороны на всё это, — сказал он уже тише. Его лицо стало серьёзнее. — У меня нет человеческих рефлексов, как и той же психической инерции, что у людей. Я не забываю так, как вы забываете. — Он посмотрел прямо на Сиэля. — В отличие от тебя.       Сиэль медленно кивнул.       — То есть я опять буду твоей подопытной крысой? — бросил тот непринужденно.       — Ты будешь точкой входа, — поправил Себастьян. — Надо понять, где именно эта петля замыкается. Почему ты снова и снова находишь меня. И почему я… — он чуть помедлил, — постоянно забываю тебя.       В кабинете снова повисла тишина. Сиэль смотрел на Себастьяна, переваривая услышанное.       — И ты считаешь, — сказал он наконец, — что если мы приедем к нему лично, он вдруг передумает?       — Ему придётся, — только и ответил Себастьян, — если он увидит тебя, услышит, как ты говоришь об этом, он не сможет сделать вид, что это его не касается. По письму от меня легко отказаться. Лично уже намного сложнее. Да и можно сделать вид, что ты мой крайне важный пациент, а то он считает меня каким-то нелюдем.       — А ты кто?       Себастьян фыркнул.       — Не цепляйся к словам.       Какое-то время они сидели в тишине, после чего Себастьян снова продолжил, похоже, рассуждая вслух:       — Если он откажется, мне, конечно, придётся его немного припугнуть… но это было бы нежелательно, всё-таки он нужен мне в здравом уме, — добавил он с сожалением.       Сиэль откинулся назад и вздохнул.       — Ладно, — сказал он. — Германия так Германия. Мы поедем в Берлин?.. — спросил он, невольно поёжившись. Этот город ему никогда не нравился и напоминал плохие районы Лондона с граффити.       Себастьян отрицательно покачал головой.       — В Дюссельдорф.       «Дюссельдорф!».       Сиэль даже подскочил на диване, испытав какое-то облегчение. Никаких больше арендованных домов и серого Берлина! Там ведь живёт Дитрих. Сколько они уже не виделись? Лет пять? Сиэль не видел его с самого процесса суда. После смерти его отца Дитрих совсем не суётся в Англию.       Сиэль как-то загадочно улыбнулся, представляя их встречу: да, накидают ему опять хуёв за воротник.       — Что такое? — удивился Себастьян, не сводя с неврастеника внимательного взгляда.       Сиэль моргнул, возвращаясь в реальность, и посмотрел на него в ответ.       — В Дюссельдорфе живёт друг моего отца. Они вместе учились ещё в школе, потом жизнь разнесла всех по разным странам, конечно, но… — Сиэль чуть усмехнулся, — я уверен, что он нас примет.       Сиэль небрежно махнул рукой в воздухе, заметив в лице напротив какое-то недоверие:       — То есть, да, он, конечно, пошлёт меня, — он осёкся на того, — да и тебя. Скажет, что мы все сошли с ума, что я опять влезаю не туда, куда следует, но в итоге поможет. Думаю, если кто и способен достучаться до твоего упрямого немца, так это он. Кто ещё поймёт немца, как не другой немец?       — Как скажешь, — спокойно отозвался Себастьян. — Так даже проще. Тогда можешь в этот раз не одеваться в беспризорника, — он улыбнулся, увидев недовольное лицо собеседника, — хотя так ты мне нравишься даже больше, что-то в этом есть. Надо тебе иногда приземляться.

***

      На ночь он всё же включил кассету с розовым шумом, хотя и не особо в это верил. К удивлению Сиэля, заснул он действительно быстро. Однако произошло ещё кое-что…       Ему приснился Себастьян. И на этот раз это даже был не кошмар (хотя с этим заявлением он бы поспорил). Ему снилось, как тот лежал с ним в кровати у него дома и бесстыдно шептал на ухо какую-то пошлятину, трогая того во всевозможных местах. Помимо этого, он ещё и неуместно трепал его по волосам. Сон был странный, слова смазанными, и он, слава богу, не запомнил ни одного, только томную интимную интонацию.       Такие сны ему никогда не снились. Но хуже всего было то, что у него стоял. Он выдохнул сквозь зубы и резко закрыл глаза, чувствуя, как лицо начинает гореть.       Сиэль отвернулся обратно к стене, уткнувшись лицом в подушку и подумав, что если бы Себастьян сейчас оказался рядом — это было бы совершенно невыносимо.       День пролетел как всегда быстро. Перед отъездом к Себастьяну он предусмотрительно поужинал, чтобы снова не спать у того дома голодным, взял небольшой чемодан и поехал на знакомый адрес.       Небо уже потемнело, и были видны редкие звёзды и полумесяц. По углам двора в некоторых местах ещё лежал снег. В этот раз Себастьян не заставил его ждать у забора, сразу же встретив того и открыв ворота. Чемодан застучал по дорожке к дому, когда Сиэль решил обернуться напоследок и проверить, идёт ли за ним Себастьян.       И замер.       Тот сидел за забором на бордюре, расстегнув пиджак и закатав рукава... Вокруг него вальяжно распластались кошки: одна растянулась поперёк колен, вторая устроилась у него под рукой, третья пыталась забраться на плечо, что его нисколько не смущало. Они разве что ему на голову не залезли (это был лишь вопрос времени).       Сиэль бросил чемодан и сделал несколько шагов обратно, прислушиваясь. «Блядь, да он ещё и разговаривает с ними!». Себастьян говорил с ними вполголоса, с каким-то абсурдно нежным выражением.       — Ну куда ты лезешь, — уговаривал он совершенно без злобы. — Я же сказал, по очереди. Нет, ты уже был. Да, ты. — Он погрозил кому-то пальцем, — не смотри на меня так, это не аргумент.       Кошка, похоже, посмотрела на него «именно так», потому что Себастьян тут же сдался, позволив ей ткнуться мордой ему в шею. Он почесал её за ухом, другой рукой машинально поглаживая вторую, и при этом что-то тихо бормотал, совершенно бессовестно сюсюкаясь.       У Сиэля задёргался глаз. Его передёрнуло от увиденного, и он поспешил забрать чемодан и зайти внутрь дома от греха подальше. Послал же бог подарок.       Он успел раздеться и разуться, когда тот только возвращался домой.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что тебе сейчас придётся хорошо так отряхнуться.       Себастьян остановился, будто пойманный с поличным, а потом медленно поднял руки перед собой, в жесте какого-то театрального примирения. Уголок его губ дрогнул, складываясь в невинную улыбку.       — Уже, — сказал он довольно.       Сиэль ничего не ответил, бросив на того удовлетворённый взгляд. Аллергия у него в этот вечер действительно не проявилась.       Гостиная была освещена тусклым светом торшера у стены. Тот ложился мягкими пятнами на мебель, край ковра и на тёмный журнальный столик. В его доме, как и в кабинете, было очень тепло и сухо, хотя Себастьян, очевидно, не нуждался в отоплении.       Сиэль сидел на диване, забравшись с ногами и устроившись боком к нему. На нём был мягкий, светлый свитер, и короткие тёмные пижамные шорты. Ткань свитера собиралась складками на локтях, когда он тянулся за чашкой (у Себастьяна даже появился дома чай!).       Тот устроился напротив него, повернувшись к Сиэлю лицом. На нём были тёмные брюки и простая рубашка без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей.       Сиэль чувствовал себя странно взвинченным с самого утра. Периодически у него в голове сами по себе всплывали фрагменты сна с ощущением чужого присутствия рядом. От этого становилось неловко, даже как-то стыдно, и он ловил себя на том, что весь день избегал прямых мыслей о Себастьяне.       Сейчас, сидя в гостиной, он почти не смотрел на него. Когда Себастьян говорил о поездке и их планах, Сиэль слушал внимательно, но взгляд его был прикован к чашке. Он следил за тем, как в тёмной воде медленно кружатся чаинки. Иногда он переводил взгляд на стену или тёплое пятно света от торшера, словом, куда угодно, только не на лицо напротив.       Его плечи были слегка напряжены, пальцы то сжимали ручку чашки, то отпускали. Ноги, поджатые на диване, время от времени меняли положение, будто он никак не мог устроиться окончательно.       Потом он, покрутив чашку в руках, как бы между делом спросил:       — Слушай… а мы на чём поедем в итоге?       Себастьян посмотрел на него, на секунду задумавшись о чём-то.       — На машине будет где-то девять часов езды, не знаю, может, десять, — бросил он небрежно, не обращая внимания на недовольное лицо напротив. Сиэль поджал губы и даже как-то побледнел: снова пол дня ехать в машине!       — На поезде было бы около пяти часов, но—       — На поезде, — перебил его Сиэль, шумно выдохнув.       — Да, но поскольку мы едем в Германию… — снова начал тот, так и не закончив.       — На поезде, — отрезал Сиэль. — Да. Именно это я и хотел услышать.       — Но… — как-то неуверенно возразил Себастьян.       — Неважно, — отмахнулся Сиэль. — Пять часов — это вообще не аргумент против. Это счастье. Возьмём первый класс и я смогу лечь или сесть, меня никто не будет трогать, так ещё и вагон-ресторан есть. Я по-твоему резиновый? Меня уже достали эти хот доги с заправок, я не смогу опять есть их все дни, — воскликнул тот, взмахнув рукой в воздухе.       Себастьян медленно закрыл рот, поджав губы. Он отчего-то вздохнул, а потом перевёл взгляд на Сиэля и устало кивнул, признавая поражение.       — Хорошо, — выдохнул он как-то нервно. — На поезде так на поезде…       Также Себастьян напрочь запретил ему говорить Зингеру о временной петле, мистике, дьяволе и всех сомнительных вещах, после которых ему могут прописать галоперидол. Всё только о памяти, повторении и идентичности, чему Сиэль был только рад: хоть что-то понятное.       — Ты сегодня какой-то… — сказал он тихо, — взвинченный.       Сиэль едва заметно напрягся, посмотрев на того.       — В смысле?       — В самом обычном, — ответил Себастьян спокойно, кивая в его сторону. — Ты уже минут десять так теребишь свитер, ты его распустить решил?       Сиэль опустил взгляд и только сейчас заметил пряжу, торчащую из рукава. Он резко убрал руку, словно его поймали за чем-то неприличным, и смущённо выдохнул.       — …Я не заметил, — пробормотал он.       Он помолчал, подбирая слова. Его лицо чуть порозовело. «Ну что за наказание?».       — Это не… — начал Сиэль и запнулся. — Это не навязчивые мысли, если ты об этом. Ну, или… не совсем.       Себастьян не перебивал. Он слегка наклонился вперёд, локтями опираясь на колени, и говорил всё так же спокойно:       — Тогда в чём дело?       Сиэль отвёл взгляд, снова уставившись в чай.       — Мне просто… — он нервно усмехнулся. — Мне немного неловко. За… — он протянул слово, не зная, как корректнее выразиться. — Я не жалею ни о чём, нет, просто… — он неопределённо махнул рукой. — Я не знаю, как это нормально объяснить. Это глупо, но я весь день чувствую себя так, будто сделал что-то слишком личное и теперь не понимаю, куда с этим деваться.       Себастьян слушал внимательно, не меняя выражения лица.       — Это не глупо, — сказал он наконец. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.       — Это идиотизм, — выдал Сиэль, смотря на того исподлобья. — У моего отца в моём возрасте уже был я. А я сижу тут с тобой и неделю мусолю этот перепихон. — Он фыркнул, поставив чашку на столик.       — Ты как всегда самокритичен, — отозвался он спокойно, разглядывая того в мягком свете. Сиэль сидел профилем к нему, снова глядя куда-то вперёд. — Знаешь… — начал он, заставляя повернуться к нему.       Голос Себастьяна стал тише. Он не улыбался.       — Есть мнение, что если человек пережил сексуальное насилие, то он навсегда связан с этим опытом, и любое проявление сексуальности делает его «запятнанным», а любое сексуальное влечение по отношению к нему — эксплуатацией. — Он внимательно посмотрел на него, лицо Себастьяна стало серьёзнее. — Это двойная ошибка.        Сиэль непонимающе заморгал, и сам не заметил, как снова принялся теребить свитер.       — Такое мышление сводит всю твою личность к травме, это во-первых. Во-вторых, оно отнимает у тебя право на удовольствие, — Сиэль фыркнул, закатив глаза, а Себастьян продолжил, — да, представляешь, удовольствие, как и радость, счастье и прочие чувства положены тебе просто по праву.        Он не знал, что на это отвечать. На какое-то время повисла тишина.       — Тебе ведь никогда не задают вопросы касательно отношений, семьи и близости, я правильно понимаю? В твоём возрасте об этом опрашивают всех, хотя бы пресловутое «невеста-то есть?» должно быть. Но не в твоём случае. Как ты думаешь, почему?        Сиэль удобнее устроился на диване, откидываясь на спинку.       — Если ты имеешь ввиду моих прошлых опекунов, то они просто понимают, что эта тема — последнее, о чем я вообще хотел бы говорить. И я за это им благодарен —       — Вот видишь, — перебил он его. — Ты воспринимаешь это как заботу, хотя по факту это та же форма насилия, просто социально приемлемая.        Сиэль непонимающе наклонил голову, нахмурившись.       — Это называется объективизация под видом защиты. Если про человека, пережившего сексуальную травму, говорят, что он «слишком травмирован для желания» и не верят, что он вообще после этого может заниматься подобным по собственной воле, — Себастьян закатил глаза, передразнивая кого-то, — его же, конечно, обязательно снова используют, иначе и быть не может — это всё только вредит ему.        Он придвинулся ближе, заглядывая тому в глаза.       — Давай я тебе покажу, как это выглядит на самом деле? Переведу тебе эти фразы. — Его голос стал строже, — на самом деле таким отношением твое тело и желания снова объявляют чужими, снова твою сексуальность ставят под внешний контроль. Это точно такая же схема, что и при насилии: раньше тебе говорили «ты должен хотеть», а теперь говорят «ты не имеешь права хотеть». В обоих случаях лезут к тебе в трусы и решают за тебя, ты этого не заметил?       Он поджал губы, задумавшись о чём-то. Действительно, никто из его окружения никогда не заводил с ним разговоров об отношениях, браке или тем более какой-то иной близости. Даже более того, при нём о таких темах вообще не говорили.       — Человека нельзя упрощать до абсурда и ставить в две полярности, превращая либо в жертву, либо в грязное озабоченное животное. Это очень примитивная модель, ты либо чистая, хрупкая, асексуальная, недосягаемая жертва, либо ты вообще не человек, а «сексуальный субъект», «грязный» и «опошлённый».       Сиэль издал смешок. Себастьян со своим прозвищем определённо относил его к первой категории.       Однако тому было не смешно. Он нахмурил брови и положил свою ладонь на его, вынуждая наконец-то поднять на него взгляд.       — Ты же постоянно на взводе рядом со мной, ты постоянно красный до ушей. Откуда взялся этот стыд? Тебе транслируют, что ты не должен хотеть после пережитого, а значит, если ты возбуждаешься, с тобой что-то не так. И тебе удобно думать, что я дьявольски извращенный психотерапевт, который, тебя, непорочного Франциска, развращает. Ты начинаешь стыдиться своего возбуждения и воспринимать удовольствие как предательство себя прошлого. Тебе не станет от этого легче.        Со стороны Сиэль выглядел неожиданно тихим. Румянец, который раньше был резким, сменился мягким, неровным теплом на скулах. Нижняя губа дрогнула и тут же замерла. Он ничего не ответил.       — Сексуализация становится проблемой только когда она навязана и игнорирует твоё согласие. С желанием, уважением, вниманием — это не грязь и не эксплуатация. Это даже один из способов переписать опыт. Ты помнишь, как мы переписывали твой сон?        Сиэль кивнул.       — Теперь ты выбираешь, теперь тебя слышат и твоё тело принадлежит только тебе, как и твои желания. Человек может быть травмированным и при этом желающим. Ты имеешь право на удовольствие, если сам этого хочешь.       Себастьян медленно потянулся к нему, его ладонь скользнула по краю дивана, пальцы чуть коснулись колена. Он наклонился и легко поцеловал его, так же медленно отстраняясь обратно.       — Тебе пора спать. Нам рано вставать.       Поцелуй был слишком коротким, чтобы успеть на него ответить. Сиэль медленно выдохнул. Плечи, до этого приподнятые, опустились. Он сидел всё так же с ногами на диване, ладонь лежала на ткани рядом с тем местом, где только что были чужие пальцы.       — Ладно, — сказал он тихо. Его голос был ниже обычного. — Да. Наверное, ты прав. — Он не стал уточнять, к какой именно реплике адресован этот ответ.       В приглушённом свете торшера лицо Себастьяна казалось мягче обычного.       Сиэль уже поднялся с дивана, обернувшись на того следом:       — Ты останешься со мной? — спросил он ровно. Вопрос не требовал уточнений.       Себастьян встретил его взгляд и аккуратно кивнул, как на что-то очевидное.       — Останусь, — сказал он.       Сиэль поднялся на второй этаж в спальню, не сдержав смешка при виде этой дурацкой лестницы. Снизу и правда было несколько круглых датчиков света, которые уже не работали. Интересно, что он с ними сделал…       Он залез в кровать, подтянул одеяло выше, устроился на боку и только тогда почувствовал, как матрас рядом снова прогнулся. Себастьян лёг рядом. Его рука легла тому на бок, и он аккуратно подтянул Сиэля ближе.       Сиэль уткнулся щекой в чужое плечо, свитер смялся под подбородком, и внезапно стало очень спокойно. Себастьян обнял его уже полностью, одной рукой обхватив спину, второй придерживая так, чтобы Сиэль оказался почти целиком прижат к нему.       Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине чужого дома и к мерному дыханию рядом. Оно было ровным, тихим, даже как будто чуть глубже человеческого, и после нескольких дней одиночества это ощущалось непривычно. Его плечи опустились и дыхание выровнялось само собой.

***

      Они стояли на пересадке в Кёльне уже больше двух часов. Перрон продувало, но каждый раз, как Сиэль уже хотел плюнуть и зайти внутрь вокзала, делали новое объявление об их поезде. Сначала он задержался на пятнадцать минут, потом ещё на сорок пять…       Спустя два часа он перестал чувствовать кончики пальцев. Табло постоянно обновлялось, моргало, и вместо цифр появлялось проклятое «задерживается», от которого у него уже дёргался глаз.       Сиэль стоял, оперевшись спиной о колонну, с красными руками, которые он то засовывал в карманы, то снова доставал и дышал на них. Он был голодный, замёрзший и злой. По расписанию они должны были уже прибыть в Дюссельдорф. Сиэль выругался и повысил голос, уже совершенно не заботясь о людях рядом:       — Почему мы поехали на этом грёбаном дойче бане?!       Себастьян стоял рядом. По сравнению с Сиэлем он выглядел удивительно спокойным, если не приглядываться. Однако, его плечи устало опустились, а взгляд время от времени скучающе уходил к табло и возвращался с тем же результатом (ни с чем). Пальто на нём сидело безупречно, а волосы даже не растрепались от сырого ветра.       Он молча слушал Сиэля, не перебивая и давая тому выговориться. Когда он замолчал, но только чтобы перевести дыхание, Себастьян сделал шаг ближе, перекрывая того от ветра:       — Потому что ты не хотел ехать девять часов в машине, — сказал он устало. — Я пытался тебя предупредить.       Сиэль махнул рукой в сторону табло, задел чей-то рюкзак и так же гневно извинился, что бедолага испуганно на него обернулся и ускорил шаг.       — Я имел в виду нормальную поездку! Сесть, доехать и выйти! Ты должен был меня остановить! Закрыть мне рот рукой, я не знаю. Когда не надо, ты умеешь меня затыкать, а когда… — он оборвал речь, увидев на табло новое объявление.       Сиэль медленно поднял глаза, прочитал строчку и истерично рассмеялся, опираясь рукой о колонну.       — Потрясающе, — сказал он. — Теперь платформа изменилась. Конечно, почему бы и нет. Давайте побегаем по вокзалу с чемоданами. — Он поднял на того голову, тяжело дыша от быстрого потока речи, — здесь даже эскалаторы не работают!       И, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и пошёл к выходу, таща за собой чемодан.       — Я всё ещё считаю, что это твоя вина, — бросил он через плечо уже тише, услышав рядом шаги.       — Разумеется, — спокойно ответил Себастьян, догоняя его.       — Это просто цирк, — пробубнил он, не оборачиваясь. Чемодан стучал по бетону.       — Не знаю, — усмехнулся тот, аккуратно выхватывая у него ручку чемодана, — я никогда не смеюсь, когда пользуюсь их услугами…       Раз уж они всё равно зашли обратно внутрь вокзала, Сиэль решил, что надо позвонить Дитриху и предупредить того. Лучше поздно, чем никогда, правильно? Он нашёл телефонную будку почти в самом конце зала за газетным киоском.       Она была стеклянная, затёртая, с мутными следами ладоней на стенках и объявлениями, наклеенными поверх друг друга. Внутри пахло холодным пластиком.       Он зашёл внутрь, закрыл за собой дверь, и шум вокзала сразу стал приглушенным. С закрытой дверью он внезапно почувствовал, что внутри ещё и пахнет пивом. Сиэль хмыкнул и расстегнул пальто, доставая из внутреннего кармана небольшой ежедневник.       Пальцы всё ещё плохо слушались от холода и на какие-то две минуты он мог представить себя контуженым. Ему не понравилось.       Он нашёл нужную закладку, пробежал взглядом по почерку и остановился. Номер был подчёркнут дважды.       Сиэль вытащил из кармана пластиковую телефонную карту, заведомо купленную Себастьяном и вставил её в щель автомата. Механизм внутри щёлкнул, экран ожил, показав количество оставшихся единиц. Он поднёс холодную трубку к уху и стал набирать номер.       С первого раза никто не ответил. Сиэль никогда не понимал, в чём проблема всё бросить, когда он звонит. Как будто у людей есть личная жизнь, ей-богу, придумают тоже.       Со второго звонка в трубке раздался знакомый голос:       — Ja?       Сиэль на секунду закрыл глаза и облегчённо выдохнул: он дома!       — Дитрих, я же не шпрехаю. Это Фантомхайв.       Послышалась короткая пауза. Потом в трубке что-то зашуршало, скрипнул стул.       — …Чёрт побери, — сказал Дитрих уже яснее. — Ты с ума сошёл звонить мне по международному? Что там случилось, что ты не мог написать?       — Я звоню не из Лондона. Ничего страшного в этот раз, я в Германии и еду к тебе в Дюссельдорф, — огласил он довольно, и тут же поправил себя, — мы едем.       — Что значит ты едешь ко мне?! — рявкнул Дитрих так, что Сиэль рефлекторно отодвинул трубку от уха и поморщился. — И ты решил мне позвонить сейчас? Когда ты уже в Германии?!       Сиэль закатил глаза и прислонился плечом к стеклу будки.       — Я представляю, как это звучит, поверь. Но если тебя утешит, я бы предпочёл сообщить тебе об этом в более комфортных условиях, а не замерзая на вокзале в Кёльне.       — О, прекрасно, — фыркнул тот. — Ты в Кёльне. Ко-онечно, ты в Кёльне. И, разумеется, на вокзале. И, разумеется, что-то пошло не так. — Он сделал паузу и добавил с нажимом: — Что отец, что сын!       Сиэль не удержался и усмехнулся.       — Рад, что традиции живы.       — Не остри, — отрезал Дитрих. — Ты сказал «мы». Объясни мне сейчас же, что значит «мы».       Сиэль замялся. Он машинально посмотрел сквозь стекло будки туда, где стоял Себастьян. Потом снова поднёс трубку к уху.       — Я и… — протянул он. «Да как тебя назвать-то?!» — Я и мой… товарищ. Коллега, — поправил он себя тут же, откашлявшись. — Мы едем по делу.       — По делу, — эхом отозвался Дитрих. — Фантомхайвы никогда не ездят по делу. Вы ездите, потому что вам в голову пришла очередная блестящая идея, а потом почему-то все остальные должны срочно всё бросить и вас спасать.       — Я даже спорить не буду, — честно сказал Сиэль. — Но да, нам правда нужна твоя помощь.       Он тяжело вздохнул, снова скрипнул стул. На фоне раздалось какое-то уставшее причитание:       — Ох-ох-ох… ach du lieber Gott…Ладно. — Он замолчал, и в трубке было слышно, как он тяжело выдыхает, словно принимая неизбежное. — Когда вы приезжаете?       Сиэль посмотрел вверх на табло, которое как раз в этот момент снова щёлкнуло, но ничего полезного не показало.       — К вечеру, — ответил он спокойно, добавив, — мы ждём дойче бан.       На другом конце послышался громкий, довольный хохот. Сиэль даже отодвинул трубку от уха. Было слышно, как тот откидывается на спинку стула и хохочет вслух, не пытаясь остановиться, будто это лучшее, что он услышал за последнее время.       Сиэль непонимающе напрягся, приподняв бровь. Он машинально схватился рукой за автомат:       — Что смешного?       В трубке послышались помехи.       — Ну, жду вас к ночи, — сказал он наконец.       Сиэль на секунду застыл. Потом глаза у него резко распахнулись и полезли на лоб:       — Что значит к ночи?!       Люди вокруг будки испуганно дёрнулись.       — Дитрих!       В трубке раздался короткий, сухой щелчок, а затем послышались такие же короткие гудки. Он сбросил.       Сиэль замер с открытым ртом, уставившись в пустоту перед собой, а потом медленно опустил трубку. Надо было ехать на машине…