Сессия

      Днём они поехали на встречу к Зингеру. За окном тянулись аккуратные улицы: ровные фасады, одинаковые палисадники, чёткие линии крыш, будто даже город был собран по инструкции и ни на сантиметр от неё не отступал.       Германия ощущалась иначе, чем Англия: здесь не было этой вечной викторианской игры в намёки и полутона, всё выглядело прямолинейно и даже скучно.       Сиэль сидел, поджав ноги, пальцами крутил край шарфа и время от времени смотрел в стекло, где отражался город.       — Не знаю, что Дитрих ему наплёл, что тот согласился принять нас в субботу, — бросил Себастьян, поглядывая на него искоса. — Я рассчитывал на понедельник, зная их педантичность.       Сиэль на это ничего не ответил. Перспектива встречаться у Зингера дома ему не нравилась: если он изначально был против этого разговора, то на своей территории права начнёт качать ещё больше. Он пока не мог решить, давить ли на того своим положением или наоборот прибедняться. Может, заплакать? Притвориться дурачком? Мол, посмотри, какой тяжелый клинический случай, изучай.       Такси свернуло с основной улицы в более тихий район. Дома здесь были ниже и компактнее. Участки аккуратно подстрижены, окна чистые, занавески неброские. Не богато, но безошибочно благополучно. Сиэль хмыкнул.       Дом, в котором жил Зингер, оказался именно таким, каким его можно было ожидать: четырехэтажный, светлый, с серой черепичной крышей и узкой дорожкой из камня, ведущей ко входу. Никакой вычурности и показного статуса. Квартира его была на первом этаже.       Зингер оказался старше, чем тот ожидал. Это тоже порядком осложняло дело: со старшим поколением разговоры у него обычно не складывались… Похоже, дурачком можно будет и не прикидываться.       На вид ему было порядка пятидесяти лет. На нём был плотный тёмный свитер, из-под которого выглядывал воротник рубашки. Лицо, конечно же, вежливое, но заметно настороженное и слегка недовольное заранее. Сиэль подумал, что он даже чем-то напоминает Дитриха.       Тот задержался взглядом на Себастьяне, и брови у него на секунду взметнулись вверх. Похоже, Зингер представлял его по-другому… Основываясь на репутации Себастьяна, должно быть, он ожидал увидеть клинического психопата с горящими глазами, а перед ним стоял идеально наглаженный, спокойный до неприличия англичанин. Он был похож, скорее, на налоговика, чем на скандального психотерапевта.       Зингер пожал ему руку, не отрывая взгляда, и на его лице всё ещё было чистое недоумение: и это — та самая проблема?       — Вы всё-таки доехали, — сказал он с нервной улыбкой.       Себастьян крепко пожал ему руку в ответ, накрывая её сверху второй ладонью, и повторил за ним, но уже с каким-то ироничным нажимом:       — Мы всё-таки доехали, — улыбнулся он многозначительно, не отводя от него глаз.       Зингер нервно сглотнул. Всё-таки что-то пугающее в Себастьяне было. Потом его взгляд наконец сместился на Сиэля, и на лице на секунду отразилось недоумение. Он помедлил, но всё же протянул руку и ему.       — А вы, простите?..       Сиэль уверенно пожал тому руку и назвал свою фамилию. Дитрих, определённо, должен был упомянуть о нём. Зингер слегка приподнял бровь. Очевидно, гости его сегодня не переставали удивлять.       — Интересно, — протянул он. — И какое отношение вы имеете к нашему разговору?       Себастьян ответил за него, будто заранее готовился к формулировке:       — Он мой пациент. — И, не церемонясь, втолкнул того внутрь, так что Сиэль споткнулся о порог, — в очень тяжёлом состоянии, стоит сказать.       Внутри было тихо и достаточно прохладно. Квартира казалась до скучности стерильной: узкий коридор, светлые стены, тёмный пол, приглушённый свет без теней, но это только пока они не прошли в кабинет…       Стены здесь были заставлены чёрт-те чем: повсюду были низкие столы, стеклянные витрины и металлические стойки. Сиэль удивлённо захлопал глазами, аккуратно проходясь вдоль рядов.       Себастьян о чём-то говорил с тем на фоне. Содержание разговора напоминало ему сейчас розовый шум и не несло вообще никакого смысла. Очевидно, они обсуждали что-то медицинское.       На одной из подставок была прозрачная конструкция, похожая на сплетение нитей. Может быть, это была модель нейронной сети? Сиэль видел тончайшие полупрозрачные волокна, узлы, ответвления, некоторые участки были подсвечены слабым холодным светом.       На полках стояли предметы, назначение которых невозможно было угадать без специального знания: странные шлемы с датчиками, пластины с гравировкой формул, цилиндры с жидкостью, в которой плавали тонкие металлические структуры. Некоторые из них издавали едва слышный гул, похожий на шум холодильника.       Сиэль перешёл к стеклянному столу, на котором лежала плоская, на первый взгляд безобидная пластина, покрытая тонкой сетью металлических дорожек. Он наклонился, разглядывая, и машинально коснулся пальцем одного из контактов.       — Ой!       Его как будто укололи иголкой или цапнули за палец, и он выругался, вздрогнув, и машинально отдёрнул ладонь.       Зингер обернулся на того через плечо, прервав разговор:       — Ничего не трогайте, пожалуйста.       Себастьян, пользуясь тем, что тот отвернулся, широко раскрыл на Сиэля глаза, замахав ему рукой. Он беззвучно, но очень отчётливо сформировал губами: «Что ты делаешь?!»       Сиэль недовольно вскинул брови и прошептал тому в ответ: «Оно меня укусило!»       Зингер снова обернулся на Себастьяна, и тому пришлось продолжить разговор, натянув непринужденное выражение лица.       — О, да, конечно, это можно проверить. — После этих слов они оба обернулись на него. Сиэль сглотнул.       Зингер подвёл того к рабочему столу у окна, заваленному аппаратурой, и указал на обычный стул.       — Сядьте. Спина пряма, ноги на пол. Руки положите на бёдра.       Сиэль молча сел. Стул был деревянный и неудобный, без мягкой спинки и сиденья. Себастьян стоял неподалёку, наблюдая за ним.       Зингер выдвинул из-под стола компактный прибор с экраном, на котором уже бежали какие-то линии: ЭКГ, дыхание, кожно-гальваническая реакция. Он быстро закрепил на Сиэле датчики, для чего тому пришлось расстегнуть рубашку.       — Два электрода на грудную клетку, — говорил он вслух, закрепляя те на коже, — это датчик дыхания.       На него надели тугую ленту под рёбра. Сиэль широко распахнул на Себастьяна глаза, показывая, что он на это не соглашался. Тот махнул ему рукой, мол, не начинай.       На указательный палец надели клипсу.       — Итак, — начал он, и голос его был активнее и даже как-то взбудораженнее, чем прежде. — Посмотрим на ваши бессознательные реакции. Что же там такого интересного.       Зингер нажал кнопку. На экране замигал маркер.       — Сейчас вы услышите звук, — предупредил он. — Не пугайтесь. Если почувствуете, что вас сильно ударило током, не символически, а прям сильно и больно, — добавил он с нажимом, не обращая внимания на чужие ошарашенные глаза, — обязательно скажите.       Сиэль снова сглотнул. Он хоть тикать не начнёт?       — Я обязательно вам скажу…       Первый стимул был действительно простым: сухой щелчок, похожий на выключатель. Сиэль вздрогнул, но сразу расслабился. Датчики на теле были холодными.       Те ничего не сказали. Себастьян вместе с Зингером смотрели на экран.       — Ещё раз, — подал тот голос.       Второй щелчок был идентичным, но тело отреагировало иначе: грудная клетка замерла на вдохе и дыхание оборвалось на долю секунды.       — Вот, — спокойно сказал Зингер. — Видите?       Он повернул экран поближе к Себастьяну, чтобы тому не отсвечивало. — Задержка дыхания началась за 200 миллисекунд до осознанной реакции.       Он повернулся к Сиэлю, бросив тому:       — Вы не решили задержать дыхание, это произошло само по себе.       Сиэль нахмурился.       — Да я просто… напрягся. — Про себя он подумал, что не напрячься в такой ситуации было бы странно.       — Нет, — перебил Зингер, будто сказанное им ранее было самим собой разумеющимся. — Вы исчезли.       Сиэль непонимающе поднял бровь. Тот изменил параметры. Себастьян всё ещё не смотрел на него, покусывая губу. Взгляд у него был какой-то озабоченный.       — Теперь добавим тактильный компонент.       К запястью Сиэля прикрепили небольшой вибростимулятор. Тот выглядел безобидно и был плоский, размером с монетку. Происходящее начинало его смущать…       Теперь щелчок и вибрация раздались одновременно. Тело мгновенно отреагировало: плечи ушли вперёд, подбородок чуть опустился, дыхание снова оборвалось. На экране вспыхнула линия кожной проводимости: резкий скачок вверх.       — Один и тот же паттерн, — сухо констатировал Зингер тому. — Замирание, — он показал пальцем на строку в экране. — Полная автоматическая защита.       Он повторил стимул пять раз. Каждый раз следовала одинаковая реакция, которую Сиэль изменить не мог.       — Теперь внимание, — сказал он и посмотрел Сиэлю прямо в глаза. — Сейчас я скажу вам: попробуйте сделать что-то другое.       Он снова подал сигнал. И всё равно произошло то же самое.       — Видите? — сказал Зингер, обернувшись на коллегу, — сознание здесь лишнее.       Себастьян стоял неподвижно. Его взгляд был прикован к экрану.       — Это и есть ваша повторяющаяся петля, — продолжил Зингер. — Если я усилю стимул, добавлю усталость, понижу корковый контроль, лишу его сна, добавлю перегрев, кислородное голодание — реакция станет абсолютной.       Себастьян тихо спросил:       — А если наоборот?       Тот внимательно посмотрел на него и вздохнул, выключая аппарат.       — Вам нужно состояние, где привычная реакция ещё не успела включиться. Тогда, возможно, вам получится обойти его бессознательные реакции.       — То есть лиминальное состояние, — сказал Себастьян.       Сиэль непонимающе переводил взгляд с одного на другого, застёгивая рубашку. А ему ничего не хотят объяснить? Подумать только: привезли в Германию, два мужика связали его ремнями, побили током с вибратором… И никому же не расскажешь. Не так он хотел проводить свои выходные, далеко не так.       — Именно, — кивнул Зингер. — И чем оно глубже, тем выше шанс. И тем рискованнее, конечно…       Он опёрся рукой на один из столов.       — Во сне, например, паттерны временно обрываются, под наркозом, в состоянии гипноза, медитации…       Он наконец-то повернул голову к Сиэлю, очевидно, вспомнив про того.       — Я говорю о границе, — сказал он. — Если вы хотите избавиться от своей проблемы повторяющихся бессознательных реакций и выборов, то нужно найти точку, в которой повтор невозможен, потому что некому его воспроизвести. Вы понимаете?       Сиэль осторожно кивнул. Тот снова обернулся на Себастьяна, его лицо стало строже:       — Я не предлагаю вам решение. Я объясняю, где именно в системе находится уязвимость. Что вы с этим сделаете — не моя компетенция.       Себастьян всё это время молчал. Теперь он медленно перевел взгляд на Сиэля, сидящего напротив.       — То есть, если эта петля существует потому, что мы оба каждый раз неосознанно ищем, — произнёс он, — то единственный способ её прервать — оказаться в состоянии, где поиск невозможен как функция?       Зингер коротко кивнул.       — Где нет субъекта, способного хотеть, помнить или повторять. Да. Пока человек бодрствует, думает, чувствует, выбирает — эта настройка активна. Даже во сне она полностью не отключается, но ослабляется.       Сиэль сжал пальцы.       — Тогда… что может её изменить?       Зингер посмотрел на того сверху вниз, не спеша с ответом. Возможно, он взвешивал, как именно подать ему эту информацию.       — Вам нужно состояние, в котором эта система повторения временно перестаёт работать. Где нет «я ищу», потому что нет «Я» как функции. Где мозг не может автоматически воспроизвести старую настройку, потому что он находится между режимами.       — Между… — Сиэль замялся.       — Между жизнью и смертью, если говорить грубо, — кивнул Зингер. — В медицине мы называем это предельно выраженным лиминальным состоянием. Там нет привычного времени, нет последовательности, нет личности в обычном смысле. Это как выключить проигрыватель из розетки, чтобы его перенастроить.       Он сделал паузу, видя чужие ошарашенные глаза.       — Я не говорю, что это безопасно и не говорю, что это единственное решение. Но вы можете погрузиться в глубокое переходное бессознательное состояние, вроде сна, медитации, комы, — Сиэль вздрогнул, глаза полезли на лоб, — чтобы временно выключить механизм, который автоматически повторяет один и тот же выбор. Появится шанс, что при возвращении он соберётся иначе, а не по привычному кругу.       — Не бойся, никто тебя в кому вводить не будет, — рассмеялся Себастьян, видя чужое напряжение. — У нас много вариантов, как пересобрать твоё бессознательное.       Спустя какое-то время они покинули дом Зингера, и дверь глухо закрылась за ними. Улица оказалась неожиданно тихой и узкой, вымощенной камнем. Где-то вдалеке звякнул велосипедный звонок, пахло холодным воздухом.       Сиэль шёл рядом, сунув руки в карманы пальто. Некоторое время они молчали.       — Знаешь… — наконец сказал он, не глядя на Себастьяна, — а если вообще ничего не делать?       Он замедлил шаг, чуть повернув на того голову, будто проверяя, услышали ли его.       — Если просто… отпустить? Допустим, тебя забывают. Пусть ты сам забываешь, что было раньше. Я ведь всё равно каждый раз тебя нахожу, — он попытался улыбнуться, но вышло неискренне. — В этот раз, смотри, мы вообще встретились довольно быстро.       Себастьян остановился посреди дороги. Сиэль машинально прошёл ещё шаг и только потом удивлённо обернулся. Тот возмущённо развёл руками в воздухе, будто только что услышал абсолютную нелепицу. Его лицо стало жестче.       — Быстро? — переспросил Себастьян, повысив голос. Ветер развевал полы его пальто. — Мы встретились спустя четверть твоей жизни.       Сиэль распахнул на него глаза. На несколько секунд он замялся, сбитый с толку.       — …Четверть… моей жизни? — отозвался он глухо.       Себастьян бросил так же раздражённо:       — Если не треть, с твоим здоровьем.       Брови взлетели вверх, его лицо вытянулось. Он крикнул на того:       — Уже треть?!       Как будто за одну секунду тот отнял у него пол жизни, махнув рукой. Сиэль стоял в замешательстве. Он никогда не смотрел на это с такой точки зрения. Ему казалось, что они встретились очень рано, он же ещё совсем зелёный…       Он растерянно перевел глаза на мокрую брусчатку перед собой, так и не сдвинувшись с места. Так вот, что имел в виду Себастьян, говоря, что он живёт два понедельника. Да, должно быть, для него это так и ощущается.       Себастьян подошёл ближе, уже без прежней резкости. Он остановился рядом, чуть коснувшись его ладони.       — Ты считаешь это быстрым, потому что для тебя это ощущается как мгновение, — его голос стал заметно тише. — А для твоей жизни — это целое состояние, которое ты просто вычёркиваешь.       Он задержал на нём взгляд. Его глаза отчего-то потемнели.       — И каждый раз это происходит заново.       После этого диалога на Сиэля налегла какая-то фрустрация: сколько ни думай, выход всё равно где-то за пределами его досягаемости. Он шёл молча, глядя себе под ноги.       Свернув за угол, они вышли к Рейну. Река была широкая, серая, спокойная и тянулась вдоль всего города. Над водой кричали чайки. Это место напомнило ему Лондон.       Чайки вдоль Темзы часто выхватывали у туристов кусочки картошки из кульков и рожки мороженого.       Он шёл вдоль набережной, шарф сползал из-за ветра, и он машинально одёргивал его обратно, но всё равно оставался каким-то растрёпанным. Себастьян какое-то время просто шагал рядом, а потом не выдержал и остановил того рукой за плечо, насильно перевязав ему шарф. Негоже при живом Себастьяне ходить в таком виде.       Сиэль с удивлением подумал, что тому как будто было неловко. Сказанное ранее повисло между ними, и теперь Себастьян не знал, куда себя деть. Не извиняться же, о, конечно, нет, это было бы слишком человеческим.       Сегодня была суббота, а значит, выбор мест для обеда у них был сильно ограничен. Сколько они ни оглядывались на заведения, почти все были закрыты. Сиэль уже давно был голоден, и это не сулило ничего хорошего.       В итоге они свернули с набережной в небольшой турецкий ресторан: оказалось, что тот работает аж до самой ночи! Неслыханная роскошь. В Англии тоже многие заведения давно начали конкурировать с индийскими ресторанами, но те Сиэль не любил за… экстравагантного вида еду, так скажем, и множество специй. В общем, он не особо любил, когда ему срут в тарелку.       Сотрудницы за стойкой явно прислушивались к их разговору, потому что, принимая заказ, одна из них уломала Себастьяна на кусок чизкейка:       — Себастьян? — протянула она, многозначительно улыбаясь. — Тогда вам обязательно нужно попробовать наш сан себастьян. Он у нас сегодня как раз в наличии.       Тот на секунду задержался, но, узнав, что торт подаётся с шоколадом, скосил взгляд на Сиэля и удовлетворённо кивнул.       Сиэль закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке. Ладно, такое внимание к деталям было приятно.       Себе он взял запеченную рыбу, салат, и, конечно же, чай, который оказался намного крепче английского.       — Да это же чифирь какой-то, — поморщился он, отставляя стакан.       — Моя вина, — отозвался тот, улыбаясь, — всё время забываю, что тебе нужно что-то понежнее.       Сиэль хотел как-то съязвить в ответ, но на стол поставили тарелку с десертом. Себастьян молча пододвинул его ему, как будто извиняясь. Однако, лицо у него было далеко не виноватое, а даже очень довольное.       Когда чизкейк оказался перед ним, Сиэль хмыкнул, подумав, что тот действительно напоминает Себастьяна. Даже цветовая гамма та же.       — Ты себя в честь него и назвал? — пробубнил он, отправляя кусок в рот.       — Да, как Наполеона назвали в честь торта, — мгновенно отозвался тот, откинувшись на спинку стула.       Сиэль задумался, разглядывая того. Если он никогда не делал ничего просто так и не верил в случайности, какова вероятность, что имя он выбрал первое попавшееся?       — А если серьёзно? — спросил он уже тише. — Почему ты назвался Себастьяном?       Его, казалось, удивил этот вопрос. Он задержал взгляд на Сиэле, словно раздумывая о чём-то.       — Ты ведь атеист, как я мог забыть. В противном случае уже давно мог бы догадаться. Тебе не знаком образ Святого Себастьяна в католичестве?        Сиэль нахмурил лоб и многозначительно приподнял бровь. Он что, серьёзно?       — И зачем ты выбрал имя святого? Это какая-то ваша местная дьявольская шутка, играть на несоответствии?        — Да нет, — отозвался тот лениво. — Этот выбор куда более извращённый, чем ты думаешь.       Он ехидно улыбнулся, придвинувшись ближе и поставив локти на стол.       — С течением веков люди перестали смотреть на мученичество Себастьяна, и стали… — он опустил взгляд куда-то ниже лица собеседника, выдержав паузу, — …смотреть на тело. На каждой новой картине его изображали всё более красивым, уязвимым, напряженным, я бы даже сказал, сладострастным, — промурлыкал он довольно.       Сиэль удивлённо распахнул глаза, не перебивая.       — В монастыре Сан-Марко во Флоренции даже решили убрать из церкви изображение святого Себастьяна, — он рассмеялся, не спуская с того глаз. Реакция собеседника ему явно нравилась. — Многие прихожане на исповеди сознавались в том, что картина вызывает у них греховные мысли…       При этой фразе Себастьян всмотрелся в его глаза, словно намекая: «Узнаёшь? Ты чувствуешь то же самое?».       Да, Себастьяну такой порядок вещей определённо подходил…       — «Себастьян» — это имя, под которым страдание будет всегда выглядеть красивым, а верность — двусмысленной. Под этим именем мученик становится объектом желания, а желание — формой греха, — он медленно развёл руки в стороны, жестикулируя, — посмотри, мир начинает путаться: кого он осуждает, а кем любуется. Кого жалеет, а кого вожделеет.        Сиэль сглотнул. Тому определённо нравилась невозможность отделить верность от греха. Он облизал пересохшие губы, снова возвращая зрительный контакт.       — А Михаэлис? Что насчет фамилии?        Себастьян отчего-то медленно закатил глаза, улыбнувшись, мол, нашёл, что вспомнить.       — Ах, это… это моя маленькая шалость, — сказал он с театрально-виноватым видом, поджав губу.       Сиэль устроился на стуле поудобнее, пододвигаясь ближе к нему. Ну же, что может быть ещё более извращенное, чем выбор его имени?       — Тебе знакома фигура архангела Михаила? — Сиэль кивнул. Что-то такое он слышал. — «Michaelis» — это форма его имени на латыни, дословно означающая «относящийся к Михаилу».       Он проводил пальцем по ободку стакана, явно наслаждаясь возможностью поведать эту историю.       — Архангел Михаил не просто так изображается вами с мечом. Он фигура суда, низвергающая дьявола, — он поднял на него глаза. — Однако, посмотри, спустя тысячи лет…       Себастьян выпрямился на стуле, разведя руками.       — Я живу под этим именем, и я… всё ещё существую, — сказал он медленно. — Я хожу под именем того, кто должен был меня стереть, и мир это принимает. Люди называют меня этим именем каждый день, оно записано во всех моих работах.       Он полез во внутренний карман пальто и показал зажатую между двух пальцев небольшую карту.       — Это имя стало моей визиткой. И пусть я не имею права даже на собственную память, поверь, это имя, — он сделал акцент на последних словах, и его лицо внезапно потемнело, черты стали резче, —… я никогда не забуду. В некоторых апокрифах считается, что демоны помнят имена тех, кто их низверг, даже если не помнят всего остального. И это чистая правда. Я надеюсь, что он смотрит на меня периодически и видит, что я не просто все еще жив…        Он наклонился к нему через стол, и Сиэль почувствовал тепло его дыхания рядом.       — Я хожу под его именем, — чеканил он медленно каждое слово.       В Себастьяне было что-то пугающе изящное: он говорил о собственном уничтожении так же, как другие говорят о вкусе вина или выборе ткани для костюма. Выбранные имена были его украшением, выточенным из приговора.       Себастьян носил его так же, как Сиэль носил фамильный перстень с гербом его уничтоженного и униженного рода. Его палач стал частью его собственного силуэта.       При этой мысли Сиэль ощутил странное притяжение. Узнавался отказ быть удобным даже перед лицом абсолютной власти. Холодное, безупречное несогласие исчезнуть. Как же они чертовски похожи даже в этом, столько совпадений уже начинают пугать.       Возможно, его тянет к нему не вопреки демонической природе, а потому что тот существовал как произведение, созданное из приговора, но доведённое до эстетического совершенства.

***

      Вечером они поехали в местный исследовательский центр, где хранились кассеты с микрофильмами похожих экспериментов. Внутри был тёмный коридор, глухие стены, запах пыли и старой электроники. Их провели в маленькую затемнённую комнату без окон, где стоял стол и низкий шкаф с техникой, выглядевшей так, будто её не обновляли лет десять.       На столе был микрофильм-проектор: массивный, с металлическими катушками и матовым экраном, который опускался с потолка.       Рядом стоял видеомагнитофон, стопка подписанных кассет, аккуратно разложенных по порядку. Всё это тихо гудело, словно живое.       Себастьян закрыл за ними дверь, щёлкнул замком и полностью приглушил верхний свет, осталась только тусклая лампа над столом.       Он включил аппарат, и экран ожил: появились зернистые чёрно-белые изображения, графики, силуэты человеческих фигур, зафиксированные в разных фазах сна, комы и даже гипноза.       Микрофильмы, разумеется, были сняты на немецком, которого Сиэль толком не понимал, да если бы и знал его, то не понял бы этой научной лексики.       Он сидел рядом с Себастьяном, их колени соприкасались. На экране проходили кадры какой-то мозговой активности, линии, которые то сходились, то распадались, подписи, которые он не успевал даже прочитать.       Себастьян наклонился к нему, он мог чувствовать щекой его дыхание. Он начал говорить вполголоса, переводя Сиэлю, что те делали в эксперименте и к чему это приводило.       — Вот здесь… — он кивнул на экран, — момент, где сознание ещё присутствует, но уже не управляет процессом.       Пауза.       — А вот здесь его уже нет. Только автоматические циклы. Они их и ищут, — он показал пальцем в сторону экрана, — эти точки.       Он говорил спокойно и тихо, иногда останавливал кассету, перематывал или показывал снова. Сиэль ловил себя на том, что всё больше смотрит не на экран, а на профиль Себастьяна в этом полумраке: он был сосредоточенный, собранный и даже как-то пугающе уверенный.       Сиэль сглотнул. Экран снова мигнул, зашуршала плёнка. Он кивнул ему, не отрывая взгляда от экрана.       — Я не понимаю, — честно сказал он.       Себастьян едва заметно улыбнулся и накрыл его руку своей.       — И не нужно. Достаточно, что ты хотя бы видишь процесс. — Он снова отвернулся к экрану, но отчего-то чуть усмехнулся, опять искоса поглядывая на него, — помотали тебя сегодня, да?       Он легко взъерошил ему волосы на голове ладонью, видимо, вспоминая лицо Сиэля во время сегодняшнего эксперимента. Это было странно мило.       Проектор продолжал гудеть, плёнка медленно крутилась.