Сессия

      После очередного объявления о задержке Сиэль окончательно сорвался, и они взяли такси до Дюссельдорфа. Злой он был, как собака, и голодный, как собака…       Им попался какой-то старый мерседес, и они оба устроились на заднем сиденье. За окнами тянулась тёмная трасса, редкие фонари вспыхивали и исчезали, отражаясь жёлтыми пятнами на стекле. Водитель впереди что-то негромко бормотал под радио, немецкая речь сливалась с шорохом колёс и, на удивление, убаюкивала.       Сначала Сиэль сидел всё ещё злой и вымотанный, пряча замёрзшие ладони под пальто. Он скрестил руки на груди, пытаясь быстрее отогреться, хотя в машине работала печка. Он подтянул воротник и неловко закутался в шарф, спрятав подбородок, но и этого оказалось мало.       Он немного поёрзал, потом ещё раз, и в конце концов сдался, сдвигаясь ближе и прижимаясь плечом к Себастьяну. Тот слегка повернулся налево, позволяя Сиэлю устроиться удобнее. Пальто у него было тёплое и плотное, лежать на Себастьяне было неожиданно комфортно…       Сиэль укутался окончательно и уткнулся лбом куда-то в плечо рядом, чувствуя, как постепенно перестаёт дрожать. Дорога качала, мотор ровно гудел, и злость, накопившаяся за вокзал, поезда и ожидание, начала отступать, оставляя после себя только усталость.       Через час они уже были на территории особняка. Когда ворота за ними бесшумно закрылись, их встретил просто неприлично огромный дом. Он стоял глубже на территории, от дороги его отделяла длинная подъездная аллея, и когда они вышли из машины, Сиэль машинально поднял взгляд, замерев на секунду. Ну и барин!       Дом был больше его родового поместья Фантомхайв раза в два, если не в три.       Их также встретил управляющий дома в тёмном пиджаке, кивнув им обоим. В холле было просторно и тепло, воздух пах старым деревом, камнем и чем-то нейтральным. Полы глушили шаги, а потолки уходили высоко вверх.       Сам Дитрих их не встретил, чему Сиэль не удивился: ему просто необходимо было побурчать и показать, что он тут бегать вокруг него не намерен, и вообще, у него куча дел!       Им помогли раздеться и проводили наверх в выделенные спальни. Спать, конечно же, придётся в разных комнатах, потому что обратного Дитрих бы просто не понял… Или наоборот, понял бы слишком хорошо, что было ещё хуже.       Он так любит говорить: «Что отец, что сын». Хоть в этой ситуации Дитрих бы так не сказал? Хотя, кто знает, что старший Фантомхайв творил в колледже… Сиэль аж вздрогнул от этой картины, тряхнув головой и прогоняя навязчивые мысли.        Дитриха они встретили уже за ужином:       — Зингер? — спросил тот, нахмурившись и слегка приподняв вилку. Спустя пару секунд последовал ожидаемый ответ: — Не знаю такого. В Англии после Тэтчер что, своих врачей не осталось?       Он хмыкнул, явно довольный собственной формулировкой, и наконец отправил кусок в рот.       Сиэль улыбнулся уголками губ.       — Остались. Но, как ты знаешь, нам редко могут помочь в чём-то обычные специалисты, — протянул он многозначительно. — Нужны люди думающие.       — Прекрасно, — отозвался Дитрих, жуя. — Это мой любимый ответ. Очень конкретно. Очень убедительно. Думающих у меня полный дом, — буркнул он. — Но почему именно этот? — он снова посмотрел на Себастьяна. — И почему, я так понимаю, он не горит желанием с вами разговаривать?       Себастьян невинно улыбнулся, потянувшись к бокалу.       — У меня… сложилась определённая репутация в Англии, которая немного осложняет дело.       — Неужели, — сухо сказал Дитрих, уже не глядя на того. — Кто бы мог подумать.       Люди Фантомхайва его, наверное, уже давно перестали удивлять. Тот ничем не брезговал. Винсент вообще был достаточно прагматичным: «Вот этого одеть, причесать да помыть, и вон в то место как раз пристроить», и главное, что такой подход действительно работал и найденные им люди оставались ему верны и полезны долгие годы.        У Винсента была одна странная привычка: выходить из дома приличным человеком, а возвращаться с бомжом. Дитрих в какой-то момент перестал спрашивать «кто это?», потому что ответ всегда был один и тот же.       Заметив нового бедолагу на его званом вечере, Дитрих уже с каким-то неподдельным азартом поглядывал на того украдкой и пытался угадать, откуда Винсент его взял и где использует на этот раз.        Фантомхайв же, абсолютно спокойным голосом, каким обычно объявляют: «Я купил новый диван», между делом бросал:       — Он пока поживёт у нас. Ничего, я его отмою.       Чего только стоил Питт, от которого пахло какой-то тиной с Темзы и рыбой. Весь в веснушках, он стоял в каких-то лохмотьях и улыбался, как дурак, пока управляющий дома молча протягивал ему тарелку, очевидно, подкармливая того не в первый раз.       Дитрих даже сказать ничего не успел, тяжело вздохнув, как Фантомхайв совершенно серьезно выдал:       — Глаз у него хороший, — его брови театрально поползли вверх, складываясь жалостливым домиком. — Жалко, если пропадёт. Постелю ему на кухне, он не будет мешать.       И ведь что особенно бесило: Винсент ни разу не ошибся. Оборвыш с Темзы действительно стал блестящим фотографом и корреспондентом, заняв его фотоателье в Лондоне.        Дитрих откинулся на спинку стула, сложив руки.       — Он тебе отказал, потому что не хочет проблем. И я его понимаю. Если бы ко мне пришёл мозгоправ, я бы тоже сначала закрыл дверь.       Сиэль наконец поднял взгляд.       — Поэтому мы и здесь. Мы не собираемся его уговаривать, но, может быть, — он сделал акцент на последней фразе, — он захочет поговорить с тобой. Врачи падки на возможное финансирование в наши дни.       Дитрих отчего-то довольно усмехнулся. Поймал чувство дежавю?       — Всё те же ходы. Ладно.       Он снова взял вилку.       — Я ему позвоню. Не сегодня, конечно. Завтра. И если он скажет «нет», — он посмотрел на них по очереди, на секунду его лицо посуровело, — вы это примете. Обещать ему золотые горы я тоже не буду.       Сиэль удовлетворённо кивнул.       — Спасибо, Дитрих, — тот уже вставал из-за стола.       — И не называй меня по имени, я тебе не пешка, — пробурчал он.       Они шли наверх молча. Под ногами тянулся длинный ковёр, глушащий шаги, и потому их движение было почти бесшумным.       По мере того как они поднимались, взгляд сам собой цеплялся за стены. Уже почти у выхода из холла Сиэль заметил небольшую фотографию на узкой консоли у перил. Было очевидно, что поставили её туда для себя лично.       Сиэль замедлил шаг и остановился. На снимке были его родители в день свадьбы, непривычно молодые. Мама с лёгкой улыбкой, светлые волосы аккуратно собраны, голубые глаза смотрят прямо в объектив, спокойно и открыто. Отец обнимает её рядом. Чуть поодаль стоит Дитрих, ещё худой и высокий, совсем другой, чем сейчас. «Эх, Дитрих, что же с тобой сделали немецкие булки…».       Себастьян остановился рядом, сразу заметив, как Сиэль задержал взгляд. Он тоже внимательно посмотрел на фотографию.       — Ты похож на маму, — сказал он тихо.       Сиэль поджал губы. Он продолжал смотреть на снимок: момент, застывший во времени, где все они ещё не знали, чем всё закончится. Потом губы у него дрогнули, и он горько усмехнулся.       — Мне все говорят, что я копия отца, — пробормотал он. — Но так заявляют только те, кто меня не знает.       Он перевёл взгляд на лицо матери и задержался на нём дольше.       — В детстве мне всегда говорили, что я очень похож на неё.       Сиэль постоял ещё секунду, потом сделал шаг дальше, и они продолжили подниматься по лестнице, оставляя фотографию позади.       Они одновременно остановились у дверей спален. Их комнаты были рядом. Они стояли бок о бок, почти касаясь друг друга плечами. Ни один не сказал ни слова. Сиэль первым протянул руку, будто случайно, и их ладони на секунду соприкоснулись. Пальцы коротко сжались. Себастьян ответил ему тем же, и тут же разжал хватку, не переглядываясь.       Сиэль шагнул к своей двери, Себастьян — к своей. Дерево тихо скрипнуло, щёлкнул замок, и коридор снова стал пустым.       В своей комнате Сиэль наконец позволил себе выдохнуть. Он наспех сходил в душ, переоделся в первое попавшееся и упал на кровать. К своему ужасу, он отметил, что отвыкает спать один. Сиэль лежал, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ветер, и тишина в комнате казалась ему излишне просторной для одного человека.       Раньше он никогда не замечал, сколько места занимает пустота, когда рядом никого нет, но теперь, после нескольких ночей, когда Себастьян вечно маячил где-то поблизости, дышал, двигался, поправлял одеяло или просто сидел у стены, эта пустота ощущалась как холодное пятно на простыне, которое нечем заполнить.       Сиэль поворочался, перевернулся на бок, потом на другой, взбил подушку кулаком и уткнулся в неё лицом, но сон не шёл, потому что не хватало чего-то... Он тихо выругался, сел на кровати и уставился на вторую подушку, лежавшую с той стороны, которую никто не занимал. В голову пришла мысль… настолько нелепая и унизительная, что он покраснел.       Поколебавшись ровно три секунды, он схватил эту подушку, скомкал её в руках, прижал к груди и уткнулся в неё носом, сворачиваясь калачиком под одеялом. Она была прохладной и пахла свежим бельём, а не чаем или лекарствами, но объём был примерно тот же, и если зажмуриться и не думать о том, как это выглядит со стороны, можно было представить, что рядом кто-то есть.       Ему было семь, и тёплый шарф колол шею даже через воротник. На улице уже было тепло, но мама всё равно каждый раз просила няню не отпускать его никуда без шарфа, чтобы он снова не начал кашлять.       В усадебном саду было шумно, на столах стоял сладкий сок, остатки ванильного торта и мини-сэндвичи. Дети носились вокруг кругами, играя в «горячо-холодно». Кто-то спрятал подарок, и теперь все кричали, перебивая друг друга: «Горячо!», «холодно!», «мороз-мороз!», смеялись, сталкивались плечами. Кажется, это были чьи-то именины.        Сиэль сидел чуть в стороне, на низкой скамейке у дерева, прижимая ладони к коленям. На миг он вставал, пытаясь включиться в игру, но потом снова неловко садился обратно.        Он знал правила и знал, как играть, но каждый раз, когда он подходил ближе, кто-то уже успевал крикнуть громче, влезть вперёд и перехватить на себя внимание. Его не отталкивали специально, а просто не замечали. Это было хуже.       Его брат носился вместе со всеми — красный от бега, с растрёпанными волосами, а Лиззи держалась рядом с ним, смеялась и хватала его за рукав, тянув туда, где, по её мнению, и спрятали подарок. Они выглядели так, будто мир вокруг был сделан под них: шумные, живые и простые.        Сиэль смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается какая-то обида, но её причину он понять не мог.       — Сиэль и Лиззи сидят на дереве, — протянул кто-то из старших, нарочито растягивая слова. — Це-лу-ю-тся!       Смех прошёлся волной. Лиззи вспыхнула и шутливо толкнула обидчика в плечо. Старший близнец что-то выкрикнул в ответ, тоже смеясь и делая вид, что ему всё равно. Дразнилку повторили ещё раз, теперь громче.       Сиэль продолжал сидеть на лавочке и лишь удивлялся, как легко внимание снова нашло их. И как легко они прошли мимо него. Почему у него так не получается?       Внезапно чужая рука аккуратно легла ему на плечо. Сиэль обернулся. Это была мама.       — Ты чего тут один? — спросила она осторожно. На ней был накинут тёплый джемпер: она тоже совсем недавно переболела простудой. — Не нравится игра?       Он пожал плечами, снова отворачиваясь в сторону детей. Пока он думал, сам незаметно для себя нервно болтал ногами.        — Нравится, — сказал он после паузы. — Просто… им и без меня весело.       Несколько секунд она просто смотрела на него, словно пыталась понять, с какого конца к нему подступиться. Она медленно села рядом. Сиэль поджал губы, продолжая:       — Не знаю…  — он теребил одной рукой пуговицу на рукаве куртки, — они бегают, кричат, зовут друг друга. Я вроде рядом, но если не подойду сам, меня никто не позовёт. И если я уйду, никто даже не заметит.       Она отчего-то нахмурилась.       — Ты думаешь, — сказала она медленно, — что это из-за тебя? Что это потому, что ты какой-то не такой?        Он чуть помедлил, а потом кивнул.       — Наверное. Или просто… может, со мной неинтересно играть. — Сиэль опустил голову, задумываясь о чём-то. — Я бы сделал их в шахматах, но они не хотят.       Она вздохнула и придвинулась ближе, положив ладонь ему на плечо.       — Иногда люди действительно не замечают друг друга, — продолжила она спокойно. — Не потому что кто-то плохой, а потому что все слишком заняты собой. И дети, и взрослые.       Он слушал внимательно, не перебивая.       — Есть люди, рядом с которыми тебе не нужно всё время проверять: «Я тут? меня видят?» — сказала она. — Твой брат, например.        В доказательство своих слов она помахала рукой, и мальчишка тут же заметил их издалека, помахав в ответ.       Сиэль нахмурился.       — А как понять, что это такие люди? Кроме Сиэля таких больше нет.       Она чуть улыбнулась и по привычке поправила ему шарф.       — Потому что рядом с ними становится спокойно, — сказала она. — Необязательно весело и интересно, просто хочется быть с ними рядом, вот как мне с папой.       Он помолчал, задумываясь. Взгляд скользнул по его брату и Лиззи: кажется, они всё-таки нашли подарок под одним из кустов бузины.       — А вы с папой тоже были вместе с детства, как Сиэль с Лиззи?        Она рассмеялась, тоже переводя взгляд куда-то вперёд.        — Нет, мы встретились намного позже.       Он непонимающе вскинул на неё взгляд. Как люди вообще знакомятся? В детстве вас знакомят родители, водят на совместные праздники. Вдруг когда он вырастет, вообще никого не найдёт?       — А как ты его нашла?       Она улыбнулась, будто вспоминая что-то. Подумала какое-то время и развернулась к нему, аккуратно беря того за плечи.       — Я просто почувствовала, что это мой человек. Истина в том, что подлинная связь — это лёгкость. Это покой. — Сказала она спокойно. — Когда ты её найдёшь, ты поймёшь. Ты почувствуешь, что тебя видят. Ты почувствуешь важность без тревоги, чтобы её удержать. В конце концов, те, кто тебя окружает, не должны истощать тебя, опустошать или заставлять чувствовать, будто ты «трудный». Тебе не нужно играть в «горячо/холодно», чтобы удерживать заинтересованность к себе или просить кого-то заботиться о тебе так же глубоко, как ты заботишься о них.       Свет, упрямо пробивающийся сквозь неплотно задвинутые шторы, бил в глаза. Сиэль лежал так какое-то время, вытянув ладонь перед собой. Лучи просвечивались сквозь пальцы, тень от руки падала на глаза.       Сон? Кажется, нет. Это было одно из его воспоминаний. «Почему сейчас», — подумал он вяло, переворачиваясь набок. Ответ был слишком очевидным, чтобы его проговаривать: вчера они говорили о родителях.       «Подлинная связь — это лёгкость»? Подсунуло ли это воспоминание его бессознательное после мыслей о Себастьяне? Действительно, как он и говорил, всё приходит в нужный момент.       И теперь, думая о нём, он понял, что именно не совпадает.       Себастьян не создаёт вокруг себя ощущение безопасности так, как это делают «правильные» люди. Рядом с ним не спокойно в бытовом, человеческом смысле. Он не снимает напряжение, не сглаживает углы и даже не обещает стабильности. Наоборот: он опасен, противоречив, иногда пугающе честен. Он разрушает иллюзии. Себастьян не бережёт Сиэля от боли, а просто не использует её.       Сиэль вдруг осознал, что всю жизнь его видели через призму его уязвимости. Даже когда любили, то любили того, кого нужно защищать, удерживать и оберегать. Его спокойствие для других всегда было чем-то хрупким, требующим внешних условий: правильного поведения, особого окружения, аккуратной заботы.       Его важность существовала только вместе с тревогой за него или вокруг него.       Себастьян этого не делал. Он не держал его в хрустальном шаре и не выстраивал вокруг него мягкий мир, в котором нельзя оступиться. Он смотрел на него так, будто тот уже выдержал всё, и теперь с ним можно говорить напрямую, без упрощения и жалости.       И это оказалось неожиданно… освобождающим.       Рядом с Себастьяном ему не нужно доказывать, что он справляется, потому что Себастьян исходит из того, что он справляется по умолчанию. Это не поддержка, а признание равенства. Он не смотрел на него сверху вниз, как на человека, и не снизу вверх, как на объект желания: он смотрел прямо.       В его взгляде никогда не было вопроса: «Ты выдержишь?», только «Ты хочешь?».       Какое-то время он сидел на краю кровати, прежде чем решиться встать. Хоть в доме Дитриха и было достаточно персонала, из-за его габаритов не было слышно ни звука. Даже как-то тоскливо стало. Он накинул свитер поверх пижамы, не особо заботясь о том, как выглядит, и, не обуваясь и не причёсываясь, прошёл по коридору к комнате Себастьяна.       Дверь была приоткрыта. Себастьян, разумеется, не спал. Он сидел в кресле у окна и снова читал что-то. Сиэль чуть приоткрыл дверь и отчего-то остановился на пороге. Снова возникло чувство дежавю. Кажется, так он заходил в родительскую спальню. Себастьян сразу поднял на него взгляд и издал небольшой смешок, его лицо смягчилось.       — Чего ты там стоишь? — сказал он просто.       Сиэль тихо закрыл дверь на щеколду и сонно подошёл к нему. Себастьян, отложив книгу, притянул его к себе без лишних движений. Ладонь легла ему на затылок, пальцы мягко прошлись по волосам. Он поцеловал его в лоб, задержавшись чуть дольше, чем требовала ласка, и Сиэль невольно прикрыл глаза. Похоже, Себастьяну он действительно нравился таким: ещё не собранным и не ощетинившимся в своём привычном сарказме.       — Ты сегодня какой-то непривычно тихий, — заметил он спустя какое-то время.       Сиэль постоял так несколько секунд, а потом выдохнул.       — Мне снилось детство, — сказал он негромко.       Он устроился рядом на широком подлокотнике кресла, и какое-то время просто смотрел в пол, подбирая слова. Чужая рука поглаживала его лопатки сквозь рубашку.       Воспоминание не было цельным, однако, он вспомнил одно чувство, которое раньше постоянно преследовало его.       — Знаешь… — начал он и замолчал, снова выдохнув. — Есть одна реакция, которая у меня всегда возникала в прошлом.       Он медленно перевёл взгляд на Себастьяна. Тот спокойно смотрел на него, солнечный луч касался его лица.       — «Я прошу прощения». Где бы я ни находился, раньше мне всегда нужно было извиниться за своё присутствие. Ну, знаешь… я просил прощения, что занимаю место, даже если мне там были рады. Куда бы я ни пришел, там было место только по условиям: «Здесь — место для тихих. Здесь — для умных. А ты сам кто?». Недостаточно тихий и недостаточно громкий, недостаточно умный и недостаточно глупый. И я думал, правда, а я сам кто?       Он снова посмотрел куда-то вниз, принявшись теребить край рубашки руками.       — Сейчас я понимаю, что мне приходилось отказываться и холодно предавать себя, чтобы найти, где мне разрешат остаться. Однако там, где я оставался, я ощущал себя живым примером благотворительного акта: «Мы разрешили ему остаться». Все детство меня преследовало чувство, что я родился не в мире, а на его пороге, и вся последующая жизнь казалась попыткой попасть внутрь.       Тоска по месту, которое не нужно заслуживать.       Себастьян не спешил с ответом. Он чуть сильнее притянул Сиэля к себе, заставляя того пересесть с подлокотника ему на колени.       — Быть другим — это привилегия, потому что в инаковости то, что является талантом. Когда мы не вписываемся, мы учимся вынашивать свою форму закона.       — Для тебя возможно и так, — отозвался он негромко, медленно зарываясь пальцами в копну волос перед ним. — Ты можешь позволить себе это инакомыслие, человека же это обрекает на вечное недопонимание и одиночество.       Себастьян чуть потянулся к нему и невесомо коснулся губами чужого виска. Сиэль на секунду прикрыл глаза и выдохнул, не шевелясь.       — А что, если одиночество начинается не там, где тебя не понимают? Обычно одиночество объясняют внешним: отсутствием отклика, поддержки, зеркала. Но непонимание само по себе ещё не изолирует. Человека могут не понимать, но всё равно оставлять в контакте, спорить с ним, объяснять что-то, находить общий язык, сохранять за ним право быть услышанным.       Себастьян провёл пальцами по его волосам у виска и пригладил выбившуюся прядь.       — Перелом происходит в другой точке, в той, где человек перестаёт считать своё присутствие безусловным. Где он внутренне принимает идею, что его существование в пространстве должно быть оправдано: пользой, тишиной, удобством, соответствием ожиданиям, — он внимательно посмотрел на него. — В этот момент он больше не ждёт отклика, а заранее отступает.       Сиэль слушал, не споря, только время от времени чуть сильнее сжимал ткань на плече Себастьяна. В свете окна выражение его лица казалось мягче, чем обычно.       — Согласие считать себя лишним — это не мысль «меня не любят». Это убеждение, что если тебя не зовут, значит, ты не должен приходить. Если ты мешаешь, значит, ты обязан исчезнуть. Если тебе не рады, то это закономерно. Человек начинает сам убирать себя из мира, ещё до того, как мир успеет что-то решить.       Сиэль медленно провёл пальцами по волосам Себастьяна, от макушки к затылку, и на словах про «исчезнуть» его рука на секунду замерла. Себастьян не отводил от него взгляда.       Он смотрел на него прямо и спокойно, как будто не давал Сиэлю привычной лазейки отвернуться и сделать вид, что речь идёт о ком-то другом.       — В этом смысле одиночество — не отсутствие других, а отсутствие права на присутствие, которое человек перестаёт себе давать. Его не выталкивают, тогда он выходит сам, чтобы не мешать, потому что научился считать себя лишним элементом в любой системе.       Перед глазами снова всплыли давние воспоминания.       Он стоит в холле уже собранный и одетый в матроску. Холодная ладонь аккуратно касается его лба.       — Температура спала, но кашель просто ужасный, — сказала мама с тревогой в голосе. Сиэль растерянно посмотрел на неё. — Боюсь, тебе нельзя сейчас кататься на лодке.       Он стоял посреди комнаты, сжимая край рубашки между пальцами. В груди что-то сжалось. Ему стало обидно и горько, но он тут же попытался это спрятать: выпрямился и отвёл взгляд в сторону.       — Ничего, — сказал он после короткой паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Он даже кивнул, будто подтверждая собственные слова, хотя глаза предательски защипало. Сиэль быстро моргнул, не желая, чтобы это заметили, и натянул на лицо привычное спокойствие.       Где-то сбоку отозвался его брат:       — Покатаемся в другой раз…       — Вы должны идти без меня. — Он даже попытался улыбнуться. — Не хочу, чтобы все остались дома из-за меня.       Потом была Пасха. Каждую весну он тяжело заболевал и кашлял. В тот раз он сидел за столом на веранде с братом и Лиззи. Тот аккуратно держал яйцо, выводя узоры. Потом все яйца должны были сложить в корзинку и спрятать по отдельности.       — А это будет синий? — радостно воскликнула она.       — Если не передержишь, — ответил тот с излишней серьёзностью, и, доделав рисунок на скорлупе, обернулся к Сиэлю.       — А ты пойдёшь искать с нами?       Он отрицательно покачал головой.       — Я потом. Вы бегите.       Он смотрел из-за стола, как остальные носятся по саду, и в какой-то момент перестал ждать, что кто-то вернётся за ним. Со временем это стало естественным: оставаться. И даже когда его звали, он уже знал, как сказать «ничего страшного» первым, будто это и правда был его выбор.       Сиэль слушал и не перебивал, но по нему было видно, что каждое слово в нём откликается: взгляд чуть уходит вниз, пальцы начинают теребить край рубашки.       Себастьян аккуратно перехватил его руку и накрыл своей. Пальцы у них лежали внахлёст, и Сиэль поймал себя на том, что перестал теребить рукав.       Себастьян наклонился ближе. Ладонь на затылке сдвинулась, пальцы чуть глубже вошли в растрёпанные волосы. Он коснулся губами виска, затем лба, задержался на секунду дольше, чем раньше, и только потом нашёл его губы.       Поцелуй был медленный и осторожный. Сиэль сидел у него на коленях неловко и уютно одновременно, тёплый, ещё сонный, с какой-то уязвимой мягкостью. Он едва заметно выдохнул и медленно наклонился сам, позволяя поцелую случиться, не торопя его. Его пальцы снова нашли волосы Себастьяна, перебрали пряди у затылка и задержались.       Свет из окна всё ещё падал сбоку, и в нём глаза Себастьяна казались темнее, с красным отблеском, который Сиэль заметил ещё раньше и теперь почему-то не мог отвести взгляд.       Он чуть сдвинул Сиэля ближе, чтобы тот сидел устойчивее и поцеловал его снова, уже иначе: медленнее, глубже, задерживаясь, позволяя почувствовать, что его не торопят и не ведут, а ждут ответа.       Ладонь на затылке легла увереннее, пальцы разошлись в волосах, удерживая. Вторая рука легла Сиэлю на спину, ниже лопаток.       Он выдохнул ему в губы и подался вперёд сам. Колени сильнее сжали бёдра Себастьяна, и он машинально вцепился пальцами в его плечи, собирая ткань рубашки в складки.       Себастьян чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, и на секунду прижал Сиэля к себе целиком, так что тот почувствовал его грудь. И… что-то ещё… Большой палец медленно провёл по спине вверх и вниз. Сиэль вздрогнул и невольно прижался ближе, спрятав лицо у щеки Себастьяна, прежде чем снова подняться к губам.       Они долго целовались так: близко и медленно. Ладонь аккуратно скользнула ниже по спине Сиэля, нашла край свитера и задержалась, будто спрашивая разрешения. Потом пальцы осторожно нырнули под ткань: сначала под свитер, затем под тонкую рубашку, касаясь тёплой кожи спины.       Прикосновение было спокойным, уверенным, и от этого ещё более ощутимым. Ладонь Себастьяна была прохладной.       Сиэль вздрогнул и непроизвольно заёрзал у него на коленях, пытаясь устроиться удобнее и одновременно не выдавать, насколько сильно он это чувствует. Чужой стояк упирался ему в бёдра. Колени чуть сжались, плечи напряглись, а пальцы сильнее вцепились в плечи Себастьяна, пока чужая ладонь медленно двигалась по коже, оставляя за собой прохладный след.       Себастьян чуть наклонился вперёд, удерживая Сиэля ближе, и продолжил гладить чужую спину под одеждой, не торопясь и изводя того. Сиэль снова заёрзал, на этот раз тише. Он уткнулся лбом ему в плечо и замер, позволяя этому ощущению просто быть.       Потом Себастьян остановился и отстранился, не выпуская Сиэля из рук, так, чтобы тот всё ещё сидел у него на коленях. Он поднял взгляд снизу вверх.       — Ты закрыл дверь? — спросил он негромко.       Сиэль моргнул, будто вопрос застал его врасплох. На секунду он замялся, растерянно хлопая глазами, а потом кивнул.       Себастьян подхватил его под бёдра, заставляя того сдавленно охнуть от неожиданности. Он легко приподнял его и одним плавным движением усадил в кресло. Сиэль едва успел опереться руками о подлокотники. Он чувствовал, как обивка холодит кожу через одежду.       Себастьян тут же опустился перед ним на колени. Глаза у Сиэля полезли на лоб, щеки сразу же покраснели. «Он что собрался делать?!» Тот не стал сразу касаться его. Себастьян поднял голову, удовлетворенно поймав его ошарашенный взгляд.       Пальцы сжались на подлокотниках, выдавая напряжение, а губы чуть приоткрылись: он хотел что-то сказать, но вместо этого только сдавленно выдохнул, когда чужие руки начали стягивать с него пижамные шорты.       Сиэль решил, что подарит Дитриху новое кресло на Пасху.       Себастьян стянул с него шорты вместе с бельём, оставляя их болтаться где-то на щиколотках. Не церемонясь, он обхватил его эрегированный член рукой, сжимая головку и проводя по ней большим пальцем.       Сиэль закрыл лицо ладонями, не зная, куда деться от этого бесстыжего самоуправства. Вдобавок, в комнате было светло, утро было в самом разгаре.       Себастьян начал облизывать член сверху вниз, одновременно лаская тот ладонью. Сиэль поджал губы, сильнее сжав руками подлокотники. Левая ладонь Себастьяна переключилась на мошонку, аккуратно оглаживая ту, и, не давая привыкнуть к ощущениям, он взял член в рот, лаская головку и всё ещё орудуя руками.       Он выгнулся на кресле, прикусив костяшки пальцев, чтобы не издавать ни звука. Себастьян бросил на него быстрый взгляд снизу вверх и начал двигаться, вбирая член в рот глубже и проводя по нему языком.       Тот зарылся одной рукой ему в волосы, потягивая на себя. Себастьян взял член в рот целиком, и Сиэль не сдержался, издав сдавленный стон, тут же испуганно прикрыв рот рукой.       Он с смачным звуком выпустил член изо рта, поднимая на Сиэля взгляд и вытирая тыльной стороной ладони нижнюю губу. Сиэль нервно сглотнул от такого зрелища. Да… Такое, конечно, не приснится.       После Себастьян опять взял член в рот, вбирая глубоко снова и снова, от головки до основания. Периодически он приостанавливался и втягивал щеки, сжимая тот сильнее и заставляя Сиэля метаться на кресле, поджимая ноги.       Потом он обхватил член одной рукой, помогая ей, и Сиэль не выдержал, кончив ему в рот.       …И даже после этого Себастьян не остановился, снова медленно вбирая его в рот и нежно проводя языком по головке, заставляя того вздрогнуть и отпрянуть на кресле.       — Стой! — ноги свело судорогой, но Себастьян не прекращал, дразня того, пока в уголках глаз не выступили слёзы. Член был слишком чувствительным сейчас.       Насладившись зрелищем, он всё же оставил его в покое, отстраняясь и позволяя Сиэлю надеть бельё с шортами обратно. Руки дрожали и не слушались, лицо горело. Он не хотел видеть Себастьяна сейчас.       — Пойдём завтракать? — спросил тот довольно, всё ещё сидя перед ним на полу.       Сиэль медленно моргнул. Он посмотрел на Себастьяна, всё ещё красный до ушей, смущённый и совершенно выбитый из колеи. Мысль о завтраке выглядела абсурдно: у него из головы вылетело вообще всё, что не происходило прямо сейчас. Он неловко сжал пальцы на подлокотнике, будто искал опору.       — А… как же ты?.. — он сразу же пожалел, что сказал это.       Себастьян прищурился, и на его лице медленно растянулась та самая недобрая улыбка, как у хищника.       — Что — я? — уточнил он невинно.       Сиэль цокнул языком и отвёл взгляд в сторону, уставившись куда-то в стену. Он бросил сердито:       — Ну, если ты не хочешь…       — Ну, — тут же отозвался Себастьян с тем же довольным тоном, не давая паузе повиснуть, — если ты предлагаешь…       Сиэль резко повернул к нему голову, ошарашенно распахнув глаза от такой наглости. Что значит, он предлагает?! «Вот дьявол. Надо было и правда идти завтракать…».       У Себастьяна в глазах, кажется, заплясали чертики. Он не скрывал улыбки, на мгновение азартно обнажив клыки, и, подперев голову кулаком, выжидающе смотрел на Сиэля.       — Ну же, — протянул он негромко, с лёгкой насмешкой. — Я весь твой.       Сиэль снова покраснел, но отвести взгляд уже не смог. Себастьян подался ближе и поцеловал его, зарываясь пальцами в волосы и удерживая за затылок так, что отступать было уже некуда.       Он мягко потянул Сиэля за собой, побуждая подняться с кресла, не разрывая поцелуя. Когда Сиэль оказался совсем близко, Себастьян выпрямился перед ним, положил ладони ему на плечи и легко, почти шутливо надавил, намекая, чтобы тот опустился.       Сиэль поджал губы, чувствуя, как смущение накрывает с головой. Это довольное, выжидающее лицо напротив выбивало из равновесия. Он не рискнул встретиться с Себастьяном взглядом. Плечи чуть напряглись, дыхание стало тише, и он опустил глаза, будто так было проще.       Он медленно опустился перед ним на колени. Движение вышло осторожным и неуверенным. Взгляд упёрся в чужой ремень. Нервно выдохнув, он принялся расстёгивать тот. Звякнула пряжка, и брюки упали вниз. Сиэль прикрыл глаза, мысленно досчитал до трёх и стянул с того бельё до бёдер.       Наверное, впервые он видел его член при свете… Это смущало ещё больше. Сиэль сглотнул и провёл по нему рукой сверху вниз, аккуратно сжимая. Чужая рука легла ему на макушку, играясь с волосами.       Сиэль аккуратно подался ближе, прикрыл глаза и облизнул головку, проводя по ней языком круговым движением. Правая ладонь продолжала массировать член у основания. Он медленно провёл языком со всех сторон, дабы сделать тот влажным, а после, не церемонясь, взял его в рот примерно наполовину, продолжая при этом двигать рукой.       Себастьян ободрительно выдохнул и подался навстречу, слегка сжав волосы Сиэля. Тот принялся двигаться взад-вперёд, обхватывая член губами. Спустя некоторое время Сиэль отстранился, тяжело дыша. Губы очень быстро начинали болеть и саднить.       Он принялся помогать себе рукой, сжимая ею головку и лаская ту большим пальцем. Вместе с этим он провёл кончиком языка от основания до головки, и тогда Себастьян дёрнулся ему навстречу, намекая, чтобы Сиэль снова взял член в рот.       Сиэль подчинился, снова вобрав тот наполовину, и Себастьян начал двигаться ему навстречу, от чего Сиэль опешил и широко распахнул глаза. Он вошел целиком, придерживая того за затылок, и Сиэль замычал, принуждая отпустить его.       Он откашлялся, недовольно пронзая того взглядом снизу вверх. Себастьян хищно смотрел на него. Губы у Сиэля раскраснелись и были влажными, на уголках глаз рефлекторно выступили слёзы из-за задетой глотки.       Сиэль снова отвёл взгляд, не став ничего говорить. «Хочет жестче? Будет ему жестче…». Он с силой обхватил его член рукой, сжимая и делая быстрые движения, и, на удивление, действительно получил одобрительное поглаживание по голове.       Сиэль чуть покачал головой, мол, ну и дела… И, не тратив больше времени, снова взял член в рот, стараясь брать глубже. Он сжал его губами и одновременно помогал себе рукой, лаская у основания. Себастьян подался навстречу, но уже мягче, направляя. Сиэль попробовал расслабиться, и так оказалось легче.       Себастьян начал вдалбливаться тому в рот, снова вызывая слёзы в уголках глаз, и, сделав несколько рваных толчков, кончил.       Сиэль рефлекторно отпрянул, почувствовав, что тот близок к разрядке, но не успел: сперма попала ему на лицо и шею, и он выругался, не сдержавшись.       — Извини, — Себастьян виновато потрепал его по голове, — никогда не могу с тобой сдержаться, что за напасть…       Сиэль недовольно вскинул на того глаза и сразу же отвёл их, встретившись взглядом. Он быстро прошмыгнул в ванную комнату, которая, слава богу, прилегала к гостевой спальне. Он умылся тёплой водой и снял свитер, чтобы вытереть шею. Рубашку пришлось снять совсем из-за мокрого воротника.       Он посмотрел на себя в зеркало, устало вздохнув. На щеках всё ещё был румянец, волосы были растрёпаны, а зрачки расширены. «Ну и утро…».       В своей комнате Сиэль переоделся, причесался, и, к слову, привёл себя в порядок. Когда они спускались вниз к завтраку, шаги глухо отдавались по лестнице.       В столовой было тепло и светло. У Дитриха, разумеется, был повар, поэтому Себастьян был временно освобождён от каторжных работ и помилован.       На столе уже стояли горячие брётхены с хрустящей коркой, тарелки с нарезанным сыром и копчёным мясом, белые колбаски, запечённый картофель с травами, миски с густым йогуртом, мёд, фрукты, крепкий кофе и отдельно в сторонке даже был небольшой чайничек с чаем. Очевидно, повара предупредили, что едут англичане.       Стоило им сесть за стол, как дверь распахнулась и в столовую по-хозяйски вошёл Дитрих, бегло оглядев их. Не здороваясь, он сразу перешёл к сути:       — Радуйся, — бросил он с ходу, усаживаясь. — Твой Зингер согласился.       Сиэль тут же поднял взгляд и переглянулся с Себастьяном. У того на мгновение удовлетворённо блеснули глаза.       Он поблагодарил его за помощь, но голос вдруг подвёл: в горле неприятно першило. Сиэль несколько раз прокашлялся, потянувшись к чайнику.       Дитрих прищурился, окидывая его косым взглядом. Он намазывал на хлеб масло ножом.       — Простыл, что ли?       Сиэль не ответил. Он отвёл глаза, щеки слегка покраснели, и в этот момент он отчётливо почувствовал на себе прожигающе-внимательный взгляд Себастьяна напротив.       Дитрих, не дожидаясь ответа, продолжил уже сам с собой, откусывая кусок булки:       — Неудивительно. Столько торчать на вокзале, — пробурчал он, не глядя на него. — Знаешь, как у нас говорят про дойче бан?       Сиэль неловко повернулся к нему.       — Девяносто процентов самоубийц, лежащих на путях дойче бана, умирают от голода, — рассмеялся он, отхлёбывая кофе.       Сиэль так же неловко кивнул и улыбнулся, переводя взгляд в тарелку.