Сессия

      Входная дверь его дома ударилась о стену с таким грохотом, что в холле дрогнули стеклянные вставки, а люстра под потолком качнулась. Себастьяну пришлось резко отступить в сторону, чтобы не получить тяжёлым полотном по голове.       — Не подходи ко мне, — бросил Сиэль, не оборачиваясь.       Он взлетел по лестнице и резко развернулся на верхней площадке, у мраморного столика с несчастной китайской вазой... Схватив её обеими руками, Сиэль, не глядя, швырнул её через перила вниз. Фарфор рассыпался как пазл, украсив первый этаж креативной, но немного болезненной мозаикой.       Следом пошла бронзовая фигурка, потом рамка с фотографией. Себастьян продолжал ждать внизу, не рискуя подняться по лестнице. Повезло, что хоть картины висят высоко и юному неврастенику в одиночку их не снять.       — Чёрт… чёрт… чёрт!       Он ворвался в спальню и захлопнул дверь так, что дрогнула дверная коробка. Сиэль провернул ключ до металлического щелчка и на секунду прислонился к дереву спиной, зажмурившись. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Подушки полетели в стену одна за другой, одна из них зацепилась за ночник на тумбочке, тот пошатнулся и упал, разбившись. Сиэль сорвал с кровати плед, запутавшись в нём на секунду, и с яростью швырнул в дальний угол. Затем он дёрнул ящик комода, и тот выехал с перекосом, рассыпав вещи на пол.       Им было плевать на университет, восстановленное членство, угрозы, пикеты под окнами, людей с плакатами, звонки, которые не прекращались сутками. Всем было важно только одно: кого он привёл. Сиэль опустился на ковёр, упёрся спиной в край кровати и обхватил колени руками, уткнувшись в них.       «Ты взрослый человек». «Мы просто беспокоимся». «Это ради твоего же блага».       «А вдруг теперь и Себастьян делает так же?». Новая версия старого сценария, только обёртка другая?       С другой стороны двери раздался тихий стук. Себастьян всё-таки преодолел полосу препятствий на лестнице. Не услышав ответа, звук раздался уже настойчивее.       — Сиэль.       Он не ответил.       — Откроешь? — стук повторился.       Сиэль прижал колени к груди и зажмурился. Слова Себастьяна доносились через дерево, однако он не разбирал фраз. Если он сейчас откроет, то либо сорвётся окончательно, либо скажет что-то, провоцирующее очередной конфликт. С чего он вообще так завёлся?       Всю жизнь он провёл на одном и том же неудобном стуле с выточенными пиками. Сначала это называлось воспитанием, потом дисциплиной, потом ответственностью, а в итоге оказалось просто длинной очередью обстоятельств, в которых нельзя расслабиться ни на секунду.       После трагедии он давился слезами, проглатывал обиды, учился не шуметь, не мешать, не требовать лишнего. Теперь давился совсем другим: тупыми переговорами, людьми, у которых на лице написано «партнёрство», а в глазах исключительно собственная выгода, разговорами, в которых никто никого не слышит, и этим вечным ощущением, что вокруг него крутится один и тот же ком из стыда, раздражения и усталости.       Он вдруг ясно увидел, что вырос не в свободного человека, а в профессионального глотателя. Он глотал ожидания, требования, чужие амбиции, грязные компромиссы, необходимость быть умным, взрослым, рациональным, улыбаться там, где хочется развернуться и уйти.       Всё это вращалось внутри него, перемешивалось, превращалось в тяжёлую массу, которую потом приходилось выносить в светском разговоре, в деловом письме и очередном обязательстве. И где-то между этим всем ему объяснили, что нормальный взрослый мальчик должен научиться сглатывать молча, не задавать вопросов и быть благодарным.       Надоело раз за разом доставать изнутри одно и то же, обсуждать это с умными людьми, анализировать, раскладывать на симптомы и механизмы, а потом возвращаться в тот же самый мир, где от тебя ждут эффективности, выдержки и вежливого участия.       Что-то должно остаться непроглоченным. Что-то должно быть выплюнуто.       Он медленно провернул ключ в двери, так и оставшись сидеть на полу. Волосы были взъерошены, ворот рубашки съехал набок, пальцы подрагивали после погрома.       Себастьян осторожно вошёл, прикрыв за собой дверь. Он замер на пороге спальни, сглотнув. Господи, спасибо, что не ему это убирать… Комната выглядела так, будто по ней прошёл ураган: перевёрнутая тумбочка, вывернутый комод, сброшенные вещи, на полу осколки лампы, плед с кровати сполз и собрался у стены, книги валялись раскрытыми, некоторые листы порвались и торчали.       Себастьян опустился рядом с Сиэлем на пол, согнув одно колено. Тот не повернул головы, продолжая неживым взглядом смотреть куда-то в сторону.       — Ужин закончился уже час назад. Ты всё ещё прокручиваешь один и тот же разговор. Ты накручиваешь себя, — сказал он тихо. Прохладная ладонь аккуратно коснулась его виска. — Ты сам берёшь эту эмоцию и крутишь, крутишь, поднимаешь и разращиваешь, ты её усиливаешь, пока она не превращается в монстра.       Сиэль медленно накрыл лицо ладонями, послышался тяжелый вздох.       — Я не хочу через это проходить ещё раз, — сказал он тихо, не оборачиваясь на того. — Я не хочу, понимаешь? Я не заслужил этого. Я сделал всё, что от меня требовали. Я выжил. Я вытянул имя. Я научился разговаривать с людьми, которые смотрят на тебя, как на недоразумение.       Слова начали вырываться сами собой непрерывным потоком.       — Мне было одиннадцать, — выкрикнул он, глядя в пустоту перед собой. — Одиннадцать, и я думал, что если просто буду молчать, если перестану плакать, если научусь сидеть прямо и не задавать вопросов, то это закончится, всё это давление на меня со всех сторон, я правда так думал.       Себастьян был перед ним, на расстоянии вытянутой руки, но Сиэль будто не видел его. Взгляд блуждал по полу и разбросанным вещам.       — В двенадцать я решил, что я стал умнее. Что понял правила. Что если всё делать правильно, если быть вежливым, собранным, аккуратным, если не мешать взрослым, то мир перестанет на меня давить. В пятнадцать мне казалось, что я уже прошёл худшее. Что я стал сильным. Что мне больше ничего не страшно. Я смотрел на себя в зеркало и думал: вот, ты выжил, ты справился, дальше будет проще!       Он истерично усмехнулся, а потом ударил ладонью по полу, звук разнёсся по пустому коридору.       — В двадцать я был уверен, что всё это осталось где-то позади… Что я научился контролировать себя, людей, ситуацию. Что времена изменились, я изменился! Я ведь больше не тот мальчик, которого можно сломать и унизить, тем более общественно!       Сиэль выпрямился и поднял на того голову, глаза блестели от слёз.       — А теперь посмотри на меня. Ничего не изменилось. — Он ударил кулаком по двери, отчего та жалобно захлопнулась.       — Ни-че-го!       Его волосы растрепались и прилипли ко лбу.       — Мне будет семьдесят, понимаешь? Семьдесят. И я всё равно буду сидеть на этом полу, давиться этим же самым, вспоминать те же руки, те же взгляды, те же суды, ту же грязь, тот же страх. Это будет повторяться снова и снова, потому что это никогда не закончится. Никогда! Это никогда не закончится!       Он обхватил голову руками.       — Я не заслужил этого! Я не просил такой жизни! Мне хватило подвала, хватило месяца, когда меня трахали как вещь, хватило понимания, что ты никому не нужен, хватило учиться заново жить и не ждать удара! Мне хватило этих судов, допросов, чужих рук в бумагах, в показаниях, в моей голове. Хватило бизнеса, где тебя годами не воспринимают всерьёз, потому что ты «слишком молодой», где тебе улыбаются и называют мальчиком.       Он резко рассмеялся, хватая Себастьяна за рукав пиджака. Тот сглотнул.       — Ты знаешь, как это унизительно? — спросил он, заглядывая ему в глаза. Его зрачки бегали, — когда тебе объясняют твой же рынок. Когда спрашивают, а не позвать ли кого-то постарше? Когда каждый контракт приходится выгрызать, потому что тебе не верят!       Он рывком отпустил его руку, накрыв лицо ладонями и опустив голову вниз.       — Всё против меня. Всегда. Тогда, в подвале. Потом на судах, в кабинетах. Сейчас… Всегда находится что-то новое.       — Сиэль…       Тот дёрнулся, убрав руки с лица и всплеснув ими по сторонам.       — Не говори мне успокоиться! Твоя терапия не помогает и не поможет!       — Я и не собирался, — голос оставался спокойным.       — Я не хочу быть сильным ещё раз! Я не хочу быть примером! Я не хочу снова вылезать из этого дерьма и делать вид, что я молодец! Я не хочу! Я не хочу! Я не хочу! Я не хочу!       Себастьян протянул руку и наконец коснулся его плеча, удерживая. Слова у того вырвались уже криком:       — Я не просил быть сильным, умным, выжившим, устойчивым! Я просто хотел, чтобы это наконец закончилось…       Себастьян медленно притянул его к себе, обхватив обеими руками, тот уткнулся ему в плечо. Ладонь гладила Сиэля между лопаток, вторая обхватила затылок, пальцы запутались во взъерошенных прядях, притягивая ближе. Он захлебнулся рыданием, вцепившись в Себастьяна обеими руками и сжимая ткань у него на спине.       — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Это рецидив. Просто рецидив. Это пройдёт.       Сиэль втянул воздух, закалявшись, и срывающимся голосом выдавил:       — Какого хрена у меня вообще рецидив?.. — он нервно сглотнул, грудь снова заходила ходуном. — Из-за такой ерунды…       Он попытался вдохнуть глубже, и вместо этого вырвался короткий смешок, сразу же перешедший в истерический смех. Себастьян напрягся и второй рукой сильнее прижал его к себе.       Сиэль вслепую вытер лицо рукавом рубашки, размазывая слёзы по щеке.       — Точно… Как я мог забыть…       Он снова болезненно рассмеялся.       — «Иногда повод не нужен».       Себастьян молча взял Сиэля в кольцо рук, сомкнув ладони за его спиной. Он коснулся подбородком чужого виска и медленно провёл ладонью по спине, успокаивая.       Утро уже было неожиданно тихим и осторожным. Сиэль лежал на кровати в одной ночной рубашке, глаза были чуть припухшими, волосы растрёпанными. В эту ночь он спал в гостевой спальне, в его собственную заходить было страшно.       Дверь беззвучно приоткрылась и вошёл Себастьян с чашкой чая в руке. Он поставил её на тумбочку перед ним и сел на край кровати.       Сиэль нахмурился спросонья, повернул к нему голову и сонно протёр глаза. Он неловко откашлялся, не поднимая на него глаз.       — Это… это было довольно драматично, — начал он как-то смущённо, — давай просто сделаем вид, что я ничего из этого не говорил… — Сиэль потянулся к чашке на тумбочке, аккуратно беря ту по бокам.       Себастьян издал тихий смешок, откидываясь на кровати назад. Он упирался спиной в чужие согнутые под одеялом колени.       — Боюсь, это я забуду не скоро, придётся ждать следующего воплощения здесь, — он рассмеялся, увидев недовольный взгляд напротив. — Но это нормально, в ходе терапии такое бывает.       Сиэль осторожно сделал глоток.       — Мне каждый раз кажется, что если это вернулось, значит, я всё делал зря. Все эти годы, работа, попытка жить иначе… Будто меня просто отбросило назад, и всё.       Себастьян внимательно посмотрел на него, не перебивая.       — Тебя не отбросило. Подъёмы и спады не одинаковы по форме. Каждый новый подъём выше предыдущего, даже если промежуточные падения ощущаются болезненнее. Новый спад — сигнал, что ты снова вышел на следующий уровень глубины. Значит, терапия работает.       Он наклонился ближе и легко поцеловал Сиэля в лоб.       Тот закрыл глаза и медленно выдохнул, опустив взгляд в чашку. Себастьян улыбнулся уголком губ.       — Тебе нужно позволить себе быть в этом состоянии и реагировать на него адекватно. Без самобичевания, приговоров и попыток доказать себе, что ты обязан всегда быть несгибаемым Франциском.       Себастьян ещё несколько секунд наблюдал, как Сиэль осторожно пьет горячий чай, а потом осуждающе покачал головой, оглядывая «новую» спальню.       — Знаешь… теперь я понимаю, почему у тебя всего одна горничная. Остальные тебя не выдерживают, да? — он усмехнулся. — Это был риторический вопрос. Я бы тоже уволился на их месте, только пятки бы сверкали…       Сиэль фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони, и покачал головой:       — Так я тебе даже не плачу.       — Ты мне даже не платишь! — повторил он в ответ, драматично поваливаясь на кровать. — Я оказываю психологическую поддержку, терплю твои перепады настроения, добровольно вхожу в контакт с твоими близкими и их коллективными неврозами, — он загибал пальцы, перечисляя, — а у меня даже нет медстраховки в контракте…       Сиэль издал смешок, подтягивая к себе край пледа:       — Ты сам сюда пришёл.       — Да, — согласился Себастьян без колебаний. — Это моя самая плохо продуманная инвестиция.       Он перевернулся на бок, опираясь локтем о матрас, и добавил уже мягче, внимательно глядя на него:       — Но с очень сомнительной доходностью и неожиданно высокой вовлечённостью.       Сиэль отвёл глаза в сторону и пробормотал:       — Мог бы выбрать кого-нибудь попроще…       Себастьян усмехнулся:       — Где ты видел дьяволов, выбирающих лёгкие пути?       Он протянул руку, забрал пустую чашку и поставил обратно на тумбочку, а потом провёл ладонью по его растрёпанным волосам:       — К тому же, если честно, ты был бы ужасно скучным без всего этого. Занимайся ты психоанализом по тетрадкам, я бы уже умер от тоски.       Сиэль одарил его какой-то выстраданной улыбкой и опустился обратно в подушки. Потом Себастьян продолжил уже другим тоном, более оживленным:       — Знаешь, что я вчера узнал?       Сиэль фыркнул, приподняв бровь.       — Судя по интонации, сейчас будет лекция. Давай, — он легко махнул ладонью в воздухе, — просвещай.       — Я увидел, как людей извращают в цивилизованных гостиных, — заявил он довольно, будто это был очень полезный опыт, вроде похода в музей. — Сначала тебя выставляют объектом заботы, потом объектом анализа, и только потом уже объектом обсуждения.       Он устроился на кровати удобнее, сев прямо.       — Ты сидишь за столом как взрослый человек, а с тобой разговаривают так, словно ты всё ещё подросток, которого нужно проверить на вменяемость, сексуальную гигиену и пригодность к социальной жизни.       Сиэль тяжело вздохнул, отводя взгляд к окну. Себастьян продолжил, разбирая происходящее по частям:       — Ты заметил, что никто не спросил, как ты живёшь? Что у тебя происходит на работе? Что ты пережил за последние месяцы? Все вопросы вращались вокруг того, кто рядом с тобой и насколько это соответствует их представлениям о допустимом. Тебя снова свели к роли проблемы, которую надо объяснить и измерить. Очень интересно, теперь я понимаю, почему ты такой прагматичный.       Он наклонился ближе.       — А ты в ответ сделал то, что делаешь всегда, — Себастьян выпрямил спину, принимая нарочито сдержанный вид и показывая того со стороны, — собрался, стал вежливым, остроумным, контролирующим, сыграл взрослого, устойчивого, социально адаптированного Сиэля. Ты выдержал этот ужин, проглотил каждую реплику и попытку вторгнуться в твою личную жизнь, и только потом, уже дома, позволил себе стать юным неврастеником.       Сиэль цокнул языком, посмотрев на того.       — Потому что при них нельзя, — тихо сказал он. — Там нельзя.       — Именно, — кивнул Себастьян. — При них ты выживаешь. А потом ночью тебя накрывает, как ты и говорил. Но, — он сделал акцент на дальнейшей фразе, — не конкретно из-за леди Фрэнсис. Тебя накрывает накопленным. Тем, что ты годами держишь внутри: унижением от того, что тебя долго не воспринимали всерьёз в бизнесе из-за возраста. Злостью от постоянного контроля, страхом, что любой успех обесценят одним жестом. И старым, глубоким ощущением небезопасности, которое твой организм так и не научился отпускать.       — То есть я не сошёл с ума?       Себастьян как-то игриво улыбнулся.       — Нет. — Он придвинулся ближе, — ты сделал ровно то, что делает человек с твоей историей и твоей нагрузкой. Разница в том, что раньше ты бы застрял в этом состоянии надолго, а сейчас ты уже лежишь здесь, пьёшь чай и слушаешь, как я читаю тебе утренние лекции.       Сиэль скосил на него взгляд.       — Это должно меня утешить?       Себастьян пожал плечами.       — Это должно напомнить тебе, что ты уже не там, где был раньше. И что ночи у тебя всё ещё тяжёлые, да, но ты начал быстрее приходить в себя.       — Ты ужасно рационален в такие моменты.       — Профессиональная деформация, — отозвался Себастьян, и в голосе снова появилась лёгкая язва.       Сиэль на мгновение задумался, закусив губу.       — Меня задело не это всё. Они смотрели на тебя как на временное недоразумение. Как на фазу, мол, перебесится.       Себастьян слегка усмехнулся:       — Им так проще.       — А мне нет, — резко сказал тот. — Мне вообще не проще. Я устал быть тем, кого постоянно «проверяют на адекватность». Я вчера сидел там и вдруг понял, что для них я всё ещё мальчик с плохой биографией.       Себастьян сощурил глаза.       — Вот это и было твоим настоящим триггером: сколько бы ты ни построил, тебя всё равно продолжат видеть через старую оптику.       Сиэль уставился куда-то в складки одеяла, потупив взгляд. Он произнёс меланхолично:       — Люди всегда будут цепляться за твой старый образ, так уж мы устроены…       Себастьян аккуратно сложил руки у него на коленях, как на столе.       — Да. Потому что большинству людей гораздо спокойнее иметь перед собой знакомую версию тебя, чем признавать, что человек способен меняться. Проще сказать «ты всё тот же», чем признать «да, похоже, мы обосрались и ты был другим».       Сиэль медленно поднял на того голову, встретившись с ним взглядом.       — Ты для них удобнее в старой версии. В той, где ты проблемный актив, и твоя боль объясняет их контроль.       Он сдвинул ладони, слегка переплетая пальцы поверх его коленей.       — Это всегда вызывает сопротивление, но ты путаешь унижение с утратой контроля над чужим мнением. Сейчас ты впервые позволяешь себе не соответствовать их ожиданиям. Это болезненно, да. Но это и есть автономия. Без этого никуда.       Сиэль медленно выдохнул.       — Я устал постоянно доказывать, что я не тот же самый.       Себастьян посмотрел на него, нахмурив брови:       — А кто просит тебя это постоянно доказывать? Ты не обязан проходить повторную проверку у каждого, кто привык к твоей старой версии. «Заслуживаю ли я сейчас быть Сиэлем или уже всё, я снова дрожащая тварь?», твоя задача сейчас — научиться жить без чужого подтверждения.       Он слегка наклонился вперёд, привлекая внимание.       — Ты изменился, Сиэль. Независимо от того, готовы они это принять или нет, — его пальцы чуть сжались на чужом колене, — это уже произошло.       Сиэль подтянул одеяло на себя, утопая подбородком в мягкой ткани. Он не стал отвечать ему.       — Абсолютно всё ведёт ко всему. Каждое твоё ощущение взаимосвязано. Всё, что раздражает, учит терпению. Всё, что имеет власть над тобой, призывает учиться ценить себя. То, что покидает, учит самостоятельно двигаться, — его рука всё это время оставалась на колене Сиэля, большой палец едва заметно двигался по ткани одеяла. — И всё, что неподвластно нашему контролю, учит отпускать.

***

      За окном уже давно стемнело, в академии почти никого не осталось. Верхние лампы погасили, и зал теперь жил пугающими полосами отражений в зеркалах. Элизабет закончила последнюю серию выпадов, позволила себе ещё несколько медленных растяжек, сняла маску и провела ладонью по влажному лбу.       Волосы выбились из хвоста, воротник формы неприятно лип к коже. Она стояла, опираясь рапирой о пол, когда заметила движение неподалёку. Знакомая внешне фигура стояла чуть в стороне, сняв перчатки, с форменным пиджаком, перекинутым через предплечье. Он наблюдал за ней?       Она первой нарушила тишину:       — Вы что-то потеряли?       — Нет. Я ждал, пока вы закончите.       Она скептически подняла брови, медленно убирая оружие в чехол.       — Я закончила, — бросила Элизабет, отводя взгляд и намереваясь уже всё равно покинуть дорожку.       Собеседник подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки.       — Хотел сказать, что вы фехтуете очень жёстко. В хорошем смысле.       Она неловко улыбнулась.              — Это комплимент?       — Вроде того, — ответил он. — Я видел много боёв, но у вас редкое сочетание скорости и контроля. Вы не размахиваете рапирой, как многие, а работаете корпусом и вниманием. Это уровень национального мастера, я ведь прав?       Она застегнула молнию чехла и кивнула тому, не особо заинтересованная в разговоре.       — Вы разбираетесь, — Элизабет поправила ремень на плече, собираясь идти в раздевалку.       Он не стал задерживать её формальностями, но почему-то пошёл рядом.       — Я Чарльз Грей.       — Я знаю, — они часто пересекались в академии, но никогда не разговаривали.       Он коротко усмехнулся.       — Тогда позволю себе быть честным. Я хотел познакомиться ещё тогда, на соревнованиях, но вы всегда уходили раньше, чем кто-то успевал подойти.       Элизабет пожала плечами.       — После боёв я обычно не в настроении для разговоров…       — Сегодня вы выглядите так же.       Она посмотрела на него, удивлённо вскинув брови, но ничего не ответила. О Чарльзе она знала не так много, помимо того, что он был связан с королевским двором и был старше неё.       После раздевалки тот всё ещё ждал её у выхода из академии.       Вечер был влажный, асфальт ещё держал следы недавнего дождя, фонари отражались в лужах, машины тянулись ленивой вереницей. Элизабет глубоко вдохнула холодный воздух. Последние дни были абсолютно безрадостными. Вдобавок, Эдвард сказал, что ужин прошёл ожидаемо, а это означало «ужасно». Сиэль всё больше отдалялся от неё.       Чарльз медленно шёл рядом, время от времени поглядывая на неё, словно проверяя, не передумала ли она вообще идти дальше.       — Если вы не спешите домой, — сказал он спустя квартал, — тут неподалёку есть маленькое место с отличным чаем. — Элизабет вскинула брови и машинально выставила руки перед собой, приготовясь к отказу, но он сразу же добавил, — я не зову вас на свидание. — Он улыбнулся. — Просто… пройтись и посидеть. Если вы не против.       Первая мысль была отказаться. Однако, тогда она бы снова вернулась домой с ощущением, что жизнь опять застыла между учёбой и чужими ожиданиями. Сколько бы Паула ни предлагала ей вариантов, ни один парень в университете ей не нравился, не говоря уже о сыновьях папиных друзей — это был просто тихий ужас! В традиционной школе для девочек, парней, как ни странно, тоже не водилось.       Сиэль же окончательно перестал делать вид, что между ними возможно что-то ещё.       Она кивнула.       — Ладно. — Это ведь даже не свидание.       В чайной было тепло и пахло ванилью и кофе. Элизабет сняла пальто, аккуратно прислонила чехол к стене и села напротив него. Руки всё ещё дрожали от нагрузки, она обхватила чашку ладонями, чувствуя, как горячий фарфор согревает пальцы.       Чарльз внимательно наблюдал за ней.       — Вы всегда такая тихая вне зала? — спросил он.       Она молча кивнула. «Да, такими темпами свидание и не светит… Может, и не нужно оно».       Он тихо рассмеялся, ставя чашку на блюдце.       — Забавно, а я наоборот, — Чарльз чуть повёл рукой, — в зале всё просто, в обычной жизни гораздо сложнее, особенно, когда много работаешь.       Она отпила чай и тихо спросила:       — Вы часто приходите смотреть тренировки?       — Нет, — сказал он быстро. — Сегодня оказался рядом и решил заглянуть. И, если честно, рад, что сделал это.       Элизабет чуть напряглась, поджав губы.       — Почему?       Он помедлил, подбирая слова, а потом сказал прямо:       — Потому что вы не такая, какой вас привыкли видеть, — он снова рассмеялся, глядя куда-то в сторону, — светская, удобная, улыбчивая, а внутри у вас очень жёсткий стержень. Вы умеете идти до конца.       Она почувствовала, как в груди что-то дрогнуло.       — Вы меня плохо знаете…       Чарльз вообще много говорил, перескакивая с темы на тему, вспоминая какие-то рабочие мелочи, нелепые ситуации из приёмов, дурацкие разговоры в коридорах. Он рассказывал о странных привычках людей при дворе, о том, как однажды перепутал документы и полчаса искал их в собственном портфеле, пока Фиппс молча наблюдал за этим цирком.       Он почти не говорил о себе напрямую, что не могло не радовать. По его мнению, придворная жизнь состояла из бесконечных пауз, намёков и недосказанностей. Элизабет сидела, подперев подбородок ладонью, и слушала до того момента, пока не заметила, что почти не вставляет реплик. Это оказалось странно приятным и непривычным.       Разговор с Сиэлем, например, всегда требовал усилия. Он умел замыкаться в себе, уходить в тишину, и ей приходилось подбирать слова, задавать вопросы, бросать осторожные фразы, лишь бы между ними не образовывалось холодное пустое пространство, где каждый оставался наедине с собственными мыслями.       Она давно привыкла быть той, кто держит диалог и первой улыбается. До этого она могла позволить себе так молчать только рядом с Эдвардом, но тот был её братом, так что это не считалось.       Чарльз задержал пальцы на чашке и, будто решившись, отставил её в сторону. За соседним столиком шелестели газеты, ложка звякнула о фарфор.       — Мне показалось нечестно продолжать говорить о придворных идиотах, — произнёс он тихо, глядя на неё поверх стола, — и делать вид, что я пришёл сюда только затем, чтобы обсудить фехтовальные правила или очередную скучную присягу… Не сказав тебе прямо, что я давно тобой восхищаюсь.       Элизабет моргнула, и в её взгляде мелькнуло искреннее изумление. А когда они успели перейти на «ты»?       Он коротко усмехнулся, поджав губы.       — И да, прежде чем ты спросишь, я прекрасно понимаю, что говорю это после многих лет молчания. Я думал, что у тебя есть… история. С Фантомхайвом.       Он на мгновение отвёл взгляд к окну, где отражались огни улицы, затем снова посмотрел на неё.       — Он, конечно, настоящий придурок, — слово прозвучало резко и непривычно грубо для человека его круга. Лиззи нахмурилась.       Он чуть поморщился и покачал головой.       — Прости. У меня с ним… сложные отношения, и взаимной симпатией это назвать трудно, но дело не в этом.       Элизабет непроизвольно улыбнулась краем губ, поняв, куда он клонит. Да, это замечали все, кроме самого Сиэля. Её щёки чуть порозовели.       — Ты думал, что мы вместе?       — Я видел, как ты на него смотрела. Этого было достаточно, чтобы любой разумный человек сделал выводы и отступил. Я не люблю влезать туда, где уже есть чьё-то чувство. Даже если оно безответное.       Она неловко опустила глаза вниз.       Чарльз продолжил уже спокойнее, но голос его стал тише.       — А потом вышли газеты, вся эта отвратительная охота за сенсацией. Я видел их раньше, чем большинство. При дворе новости доходят быстро. И я вдруг понял, что если это правда, если Фантомхайв живёт своей жизнью так, как считает нужным, то я буду последним идиотом, если продолжу ждать, притворяясь, что ничего не чувствую.       Элизабет резко подняла взгляд, нервно сглотнув. Похоже, о Чарльзе всё же придётся навести справки…       Он наклонился чуть ближе, его голубые глаза, обычно холодные, сейчас были удивительно открытыми.       — Я наблюдал за тобой не только на дорожке, — признался он. — Я видел, как ты разговариваешь с младшими ученицами, поправляешь им перчатки, смеёшься, даже если сама устала. Я видел, как ты стараешься быть безупречной, потому что так от тебя ожидают. И мне стало невыносимо, что всё это происходит на расстоянии вытянутой руки, а я делаю вид, что меня это не касается.       Она открыла было рот для ответа, но так и не нашла его. Лиззи действительно часто замечала того в академии, но всегда только мимоходом. Чарльз Грей всегда ходил с другим Чарльзом, Фиппсом. Кажется, он вообще ни с кем больше там не общался.       — Ты довольно много заметил, — неловко сказала она.       — Это моя работа, — улыбнулся он. — Замечать.       Она вдруг нервно рассмеялась.       — И ты правда решил, что если уж Сиэль… — она замолчала, не находя формулировки.       — Если уж Фантомхайв занят тем, чтобы шокировать Лондон, — закончил он за неё с лёгкой иронией, — то я могу позволить себе быть откровенным.       Она покраснела сильнее, и это уже невозможно было скрыть.       — Чарльз, ты понимаешь, насколько это всё… неожиданно?       — Понимаю. Я дам тебе время.       Похоже, свиданию всё-таки быть… «Паула будет в шоке…».