Сессия

      — Не понимаю, почему они так прицепились в газетах, что я сплю именно с психотерапевтом. Могли бы написать про шофёра, мне кажется, это даже интереснее.       Они въехали в Слайго под тёмным грозовым небом, вся местность выглядела насыщенно-зелёной.       Дорога извивалась между холмами, обочины тонули в мокрой траве и вереске, за каменными изгородями паслись равнодушные коровы. Ближе к океану всё начинало растворяться в тумане. Воздух был солёный и сырой. В Ирландии не было привычной британской вылизанности, аккуратных парков и архитектурной дисциплины.       — Конечно, — отозвался Себастьян спокойно, бросив на того взгляд, — я же и шофёр, и психотерапевт.       Сиэль чуть улыбнулся, по-прежнему глядя в окно. Себастьян у него действительно начинал постепенно работать на три ставки, его уже можно было записывать в штат ещё и личным поваром. Такое положение дел не могло не радовать. Может, уволить Мейлин?       Он отчего-то представил того в костюме горничной и издал смешок, прикрыв рот рукой. Себастьян подозрительно покосился на него.       Не прошло и года, а точнее, и месяца, как они добрались до ирландских кельтов, надеясь найти здесь больше зацепок. У Сиэля в кармане пальто лежал небольшой тонкий ирландско-английский словарь, купленный заранее в Лондоне. Он уже мысленно готовился к фонетическому насилию.       Одет он был, по его мнению, ещё хуже, чем в прошлый раз: на нём были тёмно-зелёные резиновые сапоги, тёплые носки толщиной с половик, длинное тёмно-серое пальто и прежний широкий бордовый шарф. В общем, он напоминал потерявшегося в восьмидесятые годы смотрителя маяка, который немного одичал и спился.       Когда Себастьян всучил ему всё это дома, он протянул ещё кое-что…       На его ладони лежал какой-то целлофановый свёрток серого цвета. Сиэль нахмурился, беря тот в руки.       — Это что, мусорный пакет? — в принципе, лучшего места для этого гардероба и не придумаешь.       — Дождевичок, — усмехнулся Себастьян.       Сиэль медленно поднял взгляд исподлобья, с какой-то обречённой униженностью.       — «Дождевичок»? — передразнил он, нахмурив лоб.       Себастьян рассмеялся и потрепал его по волосам, говоря, что тот ему ещё пригодится.       Они сняли крохотный дом на одном из утёсов. Он был с низкой тёмно-зелёной крышей и коричневыми стенами, выцветшими от дождей и ветра, которые здесь, судя по всему, были ежедневными. Тёмная деревянная дверь с латунной ручкой, крошечные окна.       Внутри пахло деревом, сыростью камня и чем-то тёплым, напоминающим сухую траву. Сиэль снял сапоги у входа, бросил шарф на спинку стула и огляделся.       — Это что, всё? — пробормотал он.       — Ты рассчитывал на замок? — спокойно уточнил Себастьян, занося чемодан. — Это тебе не Дублин, здесь выбор домов небольшой.       Перед ним была маленькая гостиная: диван, низкий стол, книжная полка с какими-то потрёпанными путеводителями, плед в клетку, старый радиоприёмник. В углу стояла чёрная чугунная печка с маленькой стеклянной дверцей, а возле неё аккуратная корзина с какими-то непонятными брикетами и стопкой тонких дров.       Сиэль подошёл ближе, присел на корточки и ткнул пальцем в один из брикетов. «Похоже на уголь…».       — Скажи мне, что ты умеешь пользоваться этим артефактом… — пробормотал он с надеждой, оборачиваясь на того.       Себастьян открыл чемодан и, не глядя, ответил:       — Сиэль, я пережил времена, когда в Англии грелись факелами. Думаю, с печкой справлюсь. — Он оторвался на секунду от чемодана, подняв голову, — она торфяная.       Он сглотнул, надеясь, что не замёрзнет здесь, как в прошлый раз.       Кухня была объединена с гостиной: старая плита с эмалированной поверхностью, деревянная столешница, чайник, кружки с узорами, жестяная банка с печеньем.       Он прошёлся по комнате, потрогал подоконник, приоткрыл одно из окон и тут же получил по лицу влажным атлантическим ветром.       — Уютно, — признал он неохотно. — Очень… временно.       После небольшего опроса местных, они пришли к выводу, что им стоит сходить в старинный паб в центре города.       Это было небольшое здание с потемневшими от времени каменными стенами и вывеской. Он открыл тяжелую дверь с характерным скрипом, сразу почувствовав запах какого-то алкоголя, жареного мяса, старого дерева и чего-то пряного, что невозможно было разобрать.       Из глубины зала лилась музыка: скрипка, флейта, какой-то дурацкий бодрый ритм, под который несколько человек уже отплясывали прямо между столами, смеясь и сталкиваясь плечами.       Кто-то хлопал в ладоши, кто-то подпевал. В углу висела целая стена, уставленная всякой кельтской атрибутикой: старые фотографии, вырезки из газет, резные символы и какие-то висюльки.       Слишком громко. Слишком близко к другим людям... Пальцы сами собой сжались в карманах пальто.       — Может, лучше пойдём на кладбище? — спросил он тихо, не спеша отходить от двери.       Себастьян не ответил. Он скользнул взглядом по залу, оценивая пространство, и повёл его к одному из столов.       Хозяин паба быстро подошёл к ним, предложив гиннесс или скотч. Выбор негустой… Сиэль отказался от обоих, попросив стакан воды, на что получил удивленный взгляд. Себастьян взял гиннесс.       — Надолго здесь?       Сиэль удивлённо заморгал, как-то рассеянно помотав головой. Он наклонился к Себастьяну:       — Как он понял, что я приезжий? Я сказал два слова.       Себастьян цокнул языком и подпёр подбородок кулаком, скучающе поглядывая на того.       — У тебя на лице всё написано. Только англичанин может сидеть с таким кислым лицом. Может, поэтому они вас и не любят. — Он издал смешок на последней фразе, заметив, как собеседник нахмурился. — Да и ты отказался от алкоголя.       Сиэль скептически приподнял бровь, оглядываясь по сторонам: у всех действительно стояло по несколько больших стаканов гиннесса.       — Я думал, это стереотип, что они все пьют, — сказал он тихо, снова проворачиваясь к тому. — …А?       Себастьяна за столом уже не было. Он растерянно оглянулся по сторонам, поджав губы. Спустя пару секунд Сиэль заметил того в углу у дальнего стола.       Там сидела пожилая пара, переговариваясь между собой. Он увидел, как Себастьян чуть наклонил голову, сказал им что-то, предположительно, по-ирландски, и получил мгновенную реакцию.       Старики переглянулись, будто им только что сообщили, что королева померла, потом женщина всплеснула руками и ахнула вслух, мужчина рядом с ней широко улыбнулся и что-то быстро ответил. Их лица изменились: стали живыми и открытыми, в голосе появилась какая-то теплота.       Бабулька, сухонькая, но крепкая, с цепким взглядом, потянулась к Себастьяну и без церемоний приобняла его за шею, что-то тараторя. Сиэль подумал, что она, должно быть, спрашивает, кто он такой и что здесь делает, потому что на ирландца Себастьян совсем не походил.       Через пару минут тот махнул ему рукой. Сиэль вздохнул, поднялся и подошёл к столу. Его представили, о чём-то коротко поговорили, кто-то похлопал его по плечу, и он снова оказался в ситуации, где мог только изредка кивать.       Ирландская речь текла вокруг него густым потоком, со странной музыкальностью. Он не понимал ни слова, но про себя отметил, что она очень походила на гаэльский. Доставать словарь при всех было стыдно… Что он, турист какой?       В какой-то момент скрипач на фоне взял резкий, бодрый ритм, следом флейта подхватила мелодию, кто-то ударил в бубен. Сиэль чуть обернулся назад, фыркнув. Почти все люди встали из-за столов и направились танцевать. Ну и дуристика, хорошо, хоть он сидит спокойно.       В этот момент дедок рядом без предупреждения ухватил его за рукав, потянув из-за стола.       — Что… — он не успел договорить, как его уже тянули в центр зала. Он обернулся на Себастьяна, пытаясь перекричать музыку: — что происходит?!       Тот смеялся. «Ну и гадёныш».       Кто-то хлопал в ладоши и радостно потешался. Бабулька, обнимавшая Себастьяна минутой ранее, уже подталкивала того следом.       Резиновые сапоги скользнули по каменному полу, и вся его выученная годами аристократическая координация оказалась совершенно бесполезной. Он и так никогда не умел танцевать, а тут ещё и такое!       Дед оказался неожиданно крепким, с тяжёлой хваткой: из такой ещё попробуй вырваться! До Сиэля начало доходить, что сопротивление здесь воспринимается исключительно как приглашение к большему энтузиазму... Играла музыка:

      ♪ «Когда я ехал через славные горы Керри,

я встретил капитана Фаррелла — он пересчитывал деньги.

      Его крутанули, он неловко шагнул в сторону, промахнулся мимо ритма, наступил кому-то на ногу, услышал радостное «о-хо!» и тут же отдавил вторую, на этот раз уже намертво, за что получил дружелюбный толчок в плечо и одобрительный хохот.

      ♪ Я выхватил пистолет, обнажил саблю и сказал: „Отдай их мне — я дерзкий обманщик и живу грабежом!”.

      Музыка ускорялась, шарф на шее перекрутился и закрыл ему глаза, Сиэль взвыл, что он сейчас упадёт, а дед тем временем снова крутанул его, так что тот на секунду потерял ориентацию в пространстве и, чтобы не рухнуть, вцепился в первую попавшуюся руку, которая оказалась рукой какой-то женщины.

      ♪ Я пересчитал его деньги — вышла кругленькая сумма!

Спрятал всё по карманам и принёс домой Дженни…

      Не успел он извиниться, как его снова развернули, подтолкнули, он отдавил деду все ноги. Шерстяной шарф полосовал его по лицу, и он пытался достать изо рта шерстинки, скривив лицо. Повязка перекрутилась, завязки от неё тоже то и дело хлыстали его по щекам. Он убьёт Себастьяна.

      ♪ Она поклялась, что никогда меня не предаст, но дьявол в женщинах,

им нельзя верить без остатка!

      Сиэль попытался остановиться, тяжело дыша и хрипя, но это сочли частью танца и подхватили его уже с двух сторон, втянув обратно в круг. Он выживал, перепрыгивая с ноги на ногу, задыхаясь, чувствуя, как горят уши.

      ♪ Мне снилось золото и драгоценности: неудивительно!

      Но Дженни украла всё до пенса и послала за капитаном

Фарреллом — готовить расправу.

      Потолочные балки перед ним смазались в одну длинную линию. Кто-то сунул ему в руку кружку, он машинально сделал глоток и тут же понял, что это не чай… Он кашлянул и зажмурился, боже, это что, ирландский скотч?

♪ Наутро, ещё затемно, я собрался уходить,

но капитан и солдаты напали без предупреждения…

      Всё тот же блаженный дедок снова ухватил его за локоть с выражением абсолютного счастья на лице, будто усыновил осиротевшего лондонского аристократа. Сиэль споткнулся о собственный сапог и в последний момент удержался, схватившись за чьё-то плечо.       — Простите, — автоматически выдавил он, перекрикивая музыку.       — Ничего, милый! — бодро ответили ему.

      ♪ Я схватился было за оружие, но саблю она тоже украла! Нечем защититься, ох, так я стал пленником!

      В этот момент он поймал взгляд Себастьяна сбоку: тот смотрел на него с бесстыдным весельем, уже не сдерживая смех, и Сиэль метнул в него взгляд, полный обещаний и будущих репрессий.

      ♪ О, если бы найти мне брата, он служит в армии.

Не знаю, где его держат — в Корке или Килларни.

      Себастьян усмехнулся и, развернувшись, подхватил Сиэля под руку, аккуратно уводя из этого вихря к стене. Музыка наконец оборвалась, он буквально вывалился обратно к столу и тяжело опустился на стул.

      ♪ Мы бы вместе поехали через горы Килкенни…

Он бы обращался со мной лучше,

чем моя милая, проклятая Дженни…»       Сиэль снял пальто и шарф, повесив их на спинку стула и тяжело дыша. Сердце колотилось, волосы растрепались, сапоги были в чужих следах от ботинок, а чувство собственного достоинства ещё ниже. Себастьян молча принялся поправлять ему повязку, перевязывая ту на затылке.       Весь остаток вечера Сиэль вжимался в ближайший угол, стоило музыке снова подозрительно ускориться, поднимал ладони в защитном жесте и громко объявлял окружающим, что он не танцует.       Он даже выучил свою первую фразу на ирландском и начал использовать её для большей убедительности: «Ní rinceann mé». К концу вечера у него выработался рефлекс: каждый раз, когда кто-то рядом отодвигал стул или просто вставал, он дёргался и оборачивался.       Себастьян стал свидетелем рождения у его юного неврастеника нового посттравматического симптома и находил это неприлично смешным.       Они вышли из паба уже под ночь. Моросил дождь, от которого блестели камни мостовой. Сиэль шёл, засунув руки в карманы пальто, Себастьян легко шагал рядом, напевая какую-то дурацкую мелодию и действуя на нервы.       — Так что я узнал, — объявил он наконец, — они действительно потомки друидов, если им верить. У кельтов не было жёсткой идеи рая и ада, зато была концепция «перетекания».       Сиэль скептически приподнял брови, оборачиваясь на него и ожидая пояснений.       — Душа не исчезает и не получает окончательный приговор, — пожал плечами тот, — она возвращается в мир, меняя форму, роль, тело. Это не реинкарнация в восточном смысле, скорее круговорот участия. Человек после смерти продолжает быть частью земли, воды, рода и памяти.       Сиэль нахмурился. Большой палец поглаживал фамильный перстень в кармане пальто.       — То есть их даже не пугали адом или чистилищем? Звучит удобно.       — Напротив, — мягко возразил Себастьян. — Именно поэтому у них так важна честь. Если ты понимаешь, что вернёшься сюда же, под эти же холмы, к этим же людям, становится сложнее позволить себе быть подонком. Они рассказывали о anam cara — «душе-друге». — Сиэль пнул небольшой камушек под ногами, снова поднимая взгляд на собеседника. — Это не обязательно любовник, — он фыркнул. — Это тот, кто узнаёт тебя сквозь разные жизни, перед кем не требуется объяснять свои грехи. Связь, которая не обрывается смертью.       Сиэль замедлил шаг.       — То есть по их версии я могу встретить кого-нибудь в следующей жизни и внезапно понять, что мы когда-то уже вместе воевали в железном веке?       — Теоретически да, — с тем же спокойствием ответил Себастьян. — И, судя по твоему везению, именно так всё и происходит.       Сиэль задумчиво поджал губы, но промолчал.       Себастьян продолжил, увлекаясь разговором:       — Они говорили ещё о параллельном слое реальности. Помнишь, я рассказывал тебе о пересечении границы миров? — Сиэль кивнул. — В кельтской традиции границы между мирами тонкие в определённых местах: в сумерках, на перекрёстках, побережьях, старых курганах. Именно там, по их вере, легче всего столкнуться с тем, что вы называете нечистой силой, — он подмигнул ему, Сиэль закатил глаза.       — Ну, давай встанем на перекрёстке, может, выпадет какой-нибудь потусторонний персонаж с полезной информацией, — пробубнил он. — В конце концов, почему мне достался именно ты, может, я хочу выбрать из дьявольского каталога?       Себастьян рассмеялся, ткнув того плечом.       — И ещё они подтвердили одну вещь, которая тебя заинтересует.       Сиэль выжидающе приподнял бровь, замедлив шаг.       — Попробуй.       — У них нет понятия «чистой» и «нечистой» силы. Есть сила дикая и сила одомашненная, — он улыбнулся. — Всё остальное лишь поздние интерпретации. Те, кого люди потом назвали демонами, для кельтов были частью природного порядка. Опасной, может, капризной, но не злой по умолчанию. — Он взял его за руку, сокращая расстояние, — и если человек вступает с этим в контакт, ответственность лежит на нём, а не на сущности, — протянул он как-то довольно.       Сиэль хмыкнул, посмотрев вниз, но руку не убрал.       — Как удобно. Значит, если тебя утащило что-то из-под холма, виноват ты сам, потому что полез куда не надо.       — В сущности, да, — подтвердил Себастьян.       Дом встретил их пустотой и холодом. Сиэль первым прошёл внутрь, стянул резиновые сапоги у двери и сразу поморщился, оглядывая тёмную гостиную. Себастьян присел перед печкой, достал из корзины брикеты торфа, аккуратно уложил их внутрь, подложил растопку и чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул, разошёлся, и в комнате появился мягкий, живой свет.       Сиэль переоделся в спальне, зашторив небольшие окна.              Пока огонь набирал силу, Себастьян прошёл на кухню и поставил на плиту чайник. Он вытащил из верхнего шкафа жестяную банку с чаем, украшенную потёртым клевером.       Сиэль вернулся в пижаме и толстых носках, молча плюхнулся на диван, подтянул колени и закутался в плед. От печки уже тянуло приятным теплом.       Себастьян разлил чай по кружкам, одну поставил на столик, к другой приложил пару печений с шоколадной крошкой из найденной банки и, подумав, добавил ещё одно сверху.       Сиэль фыркнул, взял кружку обеими руками и сделал осторожный глоток. Он тут же закашлялся, чуть не выплюнув всё. Чашка была поставлена на столик рядом.       — Это не чай, а ослиная моча… — проворчал он, откашливаясь. — Он даже не заварился, — в подтверждение слов Сиэль всплеснул руками, указывая на чашку. В жёлтом недоразумении одиноко плавал ущербный чайный пакетик, моля добить его и не позорить своим бренным бытиём.       Он забрал только печенье, махнув тому, мол, забудь.       Повсюду были зелёные акценты в интерьере: подушки, плед, пара керамических тарелок с узорами трилистника, даже старый комод у стены и тот был зелёный. В углу стояла корзина с ещё неиспользованным торфом, над камином висела фотография побережья в тумане, а на подоконнике теснились горшки с каким-то полудохлым плющом (разумеется, зеленым).       Сиэль устроился глубже в диване, подпер голову рукой и устало прикрыл глаза.       — Ты ощущаешь вкус еды так же, как и люди? — спросил он внезапно, откусывая печенье. Другой рукой он придерживал тарелку у груди, чтобы крошки не падали на диван.       — Нет. Я не нахожу в еде ничего примечательного и не испытываю от неё удовольствия.       Сиэль сочувственно простонал, снова делая укус. Не повезло бедняге. Даже никакого торта.       — Тогда почему ты постоянно пьёшь со мной чай? — спросил он задумчиво.       Себастьян позволил мягкую улыбку. Он положил руку тому на бедро, и медленно провёл пальцами по ткани.       — Потому что для тебя это важно, — сказал он абсолютно спокойно, подняв на него взгляд. — Люди закрепляют близость через повторяемые жесты: совместную еду, полуденный чай, одинаковые привычки.       Сиэль медленно прожевал печенье. Он нахмурился, озадаченно склонив голову набок.       — То есть ты пьёшь чай, который тебе безразличен, просто чтобы я не чувствовал себя… одиноким?       — Да, — ответил он с таким же каменным лицом.       — И тебе не кажется это странным?       — Нет. А это странно?       Сиэль размышляюще почесал затылок, глядя куда-то в сторону. Рука на его бедре сжалась, заставляя обернуться на того.       — Я не обязан пользоваться человеческими формулировками, чтобы делать человеческие вещи.       «Кошмар. Да он же влюблён по уши». Сиэль покраснел, кидая в рот последний кусок печенья и старательно пряча взгляд.       — Подожди… — произнёс он медленно, — подожди секунду.       Он поставил блюдце на столик, подтянул колени чуть ближе к груди под пледом и нервно провёл ладонью по лицу.       — Ты держишь у себя в кабинете молоко и сливки, потому что у меня изжога. Ты всегда отряхиваешься от кошачьей шерсти, прежде чем ко мне подойти. Ты заполнил всю аптечку у меня в доме и ещё одну в машине, и ещё одну в моём рабочем столе, хотя я не просил.       Сиэль сначала побледнел от этих слов, потом снова покраснел, уже с большей силой. Он сглотнул и продолжил:       — Ты выкрутил отопление после одного моего замечания и больше никогда не возвращал его обратно. Ты готовишь мне десерты и остаёшься рядом ночью, хотя сам не спишь.       Он говорил всё быстрее, сам удивляясь нескончаемости потока замечаний. Господи, да как Сиэлю вообще могло казаться, что это просто часть его работы?       — Ты пьешь со мной чай, который тебе абсолютно безразличен. Ты сидишь рядом, пока я ем. Ты таскаешься со мной в эти чёртовы поездки по дождливым краям света, выряжаешь меня в резиновые сапоги и странные пальто, разговариваешь с чужими людьми на языках, которых я не понимаю, только чтобы мне было проще, и…       Он замолчал, неловко сглотнул, и потом поднял взгляд.       — И я всё это время считал, что это просто… — он издал нервный смешок, — сервис?.. удобство… не знаю… часть твоей роли?       В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием торфа в печке. Себастьян смотрел на него как на идиота. Он приподнял одну бровь.       — До тебя что, только дошло?       Сиэль моргнул.       — Что?       — Всё это, — Себастьян чуть наклонился ближе, положив ладони ему на колени поверх пледа. — Ты сейчас перечислил мне последние полгода нашей жизни с таким выражением, будто обнаружил, что вода мокрая.       Сиэль неловко поджал губы, подтягивая плед повыше к себе. Лучше бы он молчал…       Себастьян тяжело вздохнул.       — Я говорю о твоей способности игнорировать очевидное, пока оно не встанет перед тобой с табличкой и не начнёт махать руками.       Сиэль отвёл взгляд, уши у него покраснели.       — Мне просто казалось, что ты… ну, ты же дьявол. Ты всё это делаешь потому, что так удобно. Потому что так проще контролировать ситуацию. Потому что ты привык заботиться о своих инвестициях.       Себастьян тихо выдохнул.       — Сиэль, — произнёс он мягче, — если бы я заботился только об удобстве, ты бы сейчас пил чай в одиночестве, спал в холодной комнате и лечил свои приступы парацетамолом. Кинул бы тебе буханку хлеба, когда ты проголодаешься, и пошёл бы в казино, а не выготавливал шедевры кулинарии. — Он хмыкнул, и уже загадочнее протянул, — кстати, звучит заманчиво…       Сиэль закусил губу и растерянно посмотрел на него снизу вверх.       — Потому что ты всё это делаешь так… будто это ничего не стоит, — пробормотал он тихо.       Себастьян наклонился ближе и поцеловал его в лоб с характерным звуком, сразу отстраняясь.       — Потому что для меня это действительно ничего не стоит.       Сиэль раскрыл было рот для ответа, как тот внезапно навалился на него сверху, заставляя облокотиться спиной о подлокотник дивана. Плед сполз с его колен, чашка на столике дрогнула. Он навис над ним, уперев ладонь в подлокотник рядом с его плечом, вторую положил на спинку дивана, замыкая пространство. Сиэлю было некуда деваться.       Взгляд напротив был сосредоточенный, он не улыбался.       — Ты правда думал, что это случайно, — произнёс он тихо. — Что я просто «оказываюсь» рядом. Что мне всё равно, ешь ли ты, спишь ли, дрожишь ли от холода или сидишь, уткнувшись в кружку.       Сиэль сглотнул.       — Себастьян…       Тот не дал ему закончить. Он наклонился ниже, настолько близко, что Сиэль почувствовал тепло дыхания у виска, по спине пробежали мурашки. Глазища, карие до черноты, с едва заметным ободком радужки, почти человеческие… Остывшая грелка, забытая кофейная гуща на дне чашки, чернила на промокашке. «Что ж ты так смотришь…».       — Я без ума от тебя, мой непорочный Франциск.       Это было сказано абсолютно серьёзно. Сиэль замер, раскрыв рот. Брови взлетели вверх.       — Ты… что?..       Себастьян усмехнулся, довольный такой реакцией.       — Ты можешь сколько угодно перечислять молоко, аптечки, отопление, дурацкое печенье и притворяться, что только сейчас начал складывать картину. Но правда в том…       Он медленно провёл ладонью по его плечу, потом по предплечью.       —…Что я наблюдаю за тем, как ты дышишь, когда засыпаешь. Я знаю, в какие моменты у тебя сводит челюсть от напряжения. Я слышу, как меняется твой голос, когда ты врёшь себе. Я чувствую, когда тебе становится плохо, даже если ты сидишь с идеально прямой спиной и изображаешь юного магната.       Сиэль смотрел на него широко раскрытыми глазами.       — Это… это не звучит нормально…       — Нет, — спокойно согласился Себастьян. — Это и не должно звучать нормально. — Я без ума от того, как ты хмуришься, когда стараешься не показать, что тебе приятно, — произнёс он тихо.       Пальцы осторожно коснулись линии его скулы.       — Ты думаешь, я наблюдаю за тобой из прихоти, — голос стал глубже и тише, — но я запоминаю каждую мелочь: как ты засыпаешь, свернувшись, как просыпаешься и первым делом проверяешь рукой, рядом ли я. Как притворяешься равнодушным, хотя тебе так нужно подтверждение. Я знаю, что ты терпеть не можешь, когда тебя трогают без предупреждения, но сам иногда ищешь мою ладонь, даже не осознавая этого.       Сиэль сглотнул и отвёл взгляд в сторону, но потом всё равно снова посмотрел на него. Пальцы нерешительно тронули рукав чужой рубашки и потянули к себе.       — Перестань так говорить… — пробормотал он невнятно, и уже тянулся к его плечу, прячась, как всегда.       Себастьян усмехнулся, всё же позволяя тому уткнуться и спрятаться.       — И от этого тоже, — тихо добавил он. — От того, как ты краснеешь и всё равно тянешься ко мне, даже если делаешь вид, что тебе неловко. Я без ума от того, как у тебя загораются глаза, когда ты видишь эти дурацкие сладости, хотя ты потом обязательно скажешь, что это «всего лишь десерт».       Он наклонился ещё ближе, заглядывая тому в глаза. Сиэль готов был поклясться, что в этот момент в них плясали чёртики.       — Ты давно мой. Не как вещь, — добавил он, увидев недовольство, — как выбор. Существо, которое я однажды заметил и больше не смог отпустить, или, точнее, не захотел.       Сиэль нервно усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку:       — Ты сейчас звучишь как маньяк из документального фильма… — он упёрся ладонями ему в грудь, создавая дистанцию между ними. Лицо пылало, дыхание сбилось, пальцы беспомощно сжались. Сердце забилось так, словно Скотланд Ярд поймал его на месте преступления. Он ведь не пил сегодня, откуда такая реакция?       — Возможно, — ответил тот без колебаний.       Он рывком притянул Сиэля к себе, убирая чужие руки. Прижал его к груди, одной рукой обнял за плечи, второй придерживая за затылок и зарываясь в волосы. Сиэль замер у него в руках. «Старый маразматик напился гиннесса и теперь чудит».       — Ты никуда не пойдёшь… Ни в истерики, ни в саморазрушение, ни в свои бесконечные логические ловушки. Ты можешь злиться, можешь сопротивляться, можешь делать вид, что тебе всё равно, но я с тобой до самого конца. Этого не изменить во веки веков.       Сиэль поднял голову и посмотрел на него снизу вверх, ошарашенный и красный до ушей. Каждое слово было хуже предыдущего.       Тот лениво поправил большим пальцем край чужого воротника, расправляя складку, и облизнул губы. Себастьян наклонился ниже и прошептал ему над ухом:       — И если ты всё ещё думаешь, что я отступлю, потому что тебе страшно или неловко, значит, ты до сих пор недооцениваешь, насколько серьёзно я сделал свой выбор.       «Что ещё может означать каменная крепость? Непоколебимое решение, без оговорок и условий. Когда молодой человек дарит такое, он имеет ввиду: „моё сердце занято тобой навеки”».       Сердце может дрогнуть, камень же остаётся, даже если на него годами льёт дождь.       Сиэль тогда отнёсся к этому подарку с иронией, но теперь он вспоминался иначе, как предупреждение, которое он предпочёл не расшифровывать. Себастьян не воспевал его за добродетель и не любил за удобство. Он словно выбрал его целиком, со срывами, истериками и усталостью, которая не проходит.       Ему хотелось возмутиться, назвать это чрезмерным, болезненным, неприемлемым, но каждое из этих слов разбивалось о простую мысль: его никто никогда так не выбирал… Без условий и надежды, что однажды он станет проще. Хотелось закрыть лицо ладонями.       — Мне страшно, да. Мне неловко, да. Я вообще не умею воспринимать такие вещи, — сказал он быстро, — может, этому где-то учат, я не знаю. Но если ты думаешь, что я не понимаю, что происходит… ты тоже меня недооцениваешь.       Он сглотнул.       — Я знаю, что это нездоровая и небезопасная история. И мне вообще страшно поверить, что кто-то может быть настолько… постоянным.       Себастьян внимательно смотрел на него сверху вниз. Его зрачки едва заметно бегали, улавливая реакцию.       — И, как ты уже сказал, я всё равно здесь, — его голос стал тише. — Я тоже выбрал тебя, Себастьян. Просто мне понадобилось больше времени, чтобы это признать.       Тот чуть улыбнулся, довольно прикрыв глаза, словно кот. Похоже, такой ответ его устроил. Себастьян нашёл ладонь Сиэля, аккуратно притянул её к себе и коснулся губами костяшек, заглядывая ему в глаза.       — Ты опять это делаешь, — произнёс он тихо, глядя на пальцы в его руках. — Ты целуешь мне руку каждый раз… Я не спрашивал раньше, потому что боялся услышать какую-нибудь насмешку, но почему так? — он посмотрел на того с искренним интересом, приподняв брови. — Почему не в щёку, не в губы, не в лоб, а именно так, будто ты ставишь печать.       Взгляд напротив стал мягче.       — Возможно, в другом варианте ты был королём, которому на плечи взваливали титул слишком рано, и я был твоим верным рыцарем при дворе, — протянул он довольно, поглядывая на него. Себастьян облизнул губы и провел пальцами по его ладони, продолжая, — а может быть, в одном из вариантов твоей жизни ты был придворным графом, а я стоял рядом настолько близко, насколько позволяли правила, и целовал твою руку из покорности, потому что мне нельзя было прикасаться иначе.       Он аккуратно поднёс его ладонь к щеке, подняв на того взгляд.       — Кто знает, бывали ли времена проще и грязнее, совсем без гербов и титулов, в которых ты просто протягивал руку через решётку или толпу, а я ловил её и держал, потому что это был единственный способ не дать тебе раствориться среди чужих голосов.       Сиэль неловко застыл.       — Ты говоришь так уверенно, — прошептал он, — будто ты это помнишь.       Себастьян печально покачал головой в знак отрицания.       — Я помню привычкой, выбором, который повторяется, даже если меняются страны, годы и имена. Возможно, твоя рука для меня всегда была тем местом, где заканчиваются договоры и начинается настоящее. Даже если ты споришь со мной, твоя рука всё равно ищет опору. — Он демонстративно сжал его ладонь, — и в этот момент я хочу, чтобы ты знал: опора есть, и я здесь.       Сиэль отвёл взгляд, горло как-то предательски сжалось. Умел он говорить искусно, чего греха таить…       — Красиво говоришь, — вздохнул он, улыбнувшись. — В этом тебе действительно нет равных. Как там говорится? «Так я прикрываю свою нагую подлость обрывками священных строк, и выгляжу святым именно в тот миг, когда больше всего играю дьявола…».       — Шекспир, — ответил он, растянувшись в улыбке. — Какой же ты всё-таки англичанин.       Сиэль прикусил губу, поднимая взгляд вверх и продолжая рассуждать вслух.       — Значит, это твой способ заявить о поддержке и преданности… Я думал, ты целуешь руку, потому что тебе так проще, чем сказать вместо этого что-то конкретное.       Себастьян наклонился и снова поцеловал тыльную сторону ладони.       — Я так и делаю, — сказал он гордо. — Мне действительно проще сделать жест, который невозможно переврать, чем произнести слова, которые мир превратит в повод для сомнений, сплетен или дешёвых выводов. Ты можешь считать это церемонией или же моей старомодностью, но в любом случае это один и тот же смысл: ты не исчез, и я не отпускаю.       Он демонстративно вскинул брови, добавив:       — И ещё потому, что я слишком давно знаю, что значит служить, даже если нынешняя форма этой службы выглядит свободнее, чем привычные людские отношения.       Сиэль вдруг осторожно перехватил его руку и медленно потянул к себе. В этом была какая-то трогательная сосредоточенность, будто он учился новому языку прикосновений. Он развернул ладонь Себастьяна вверх, наклонился и мягко коснулся губами, позволяя поцелуям задержаться на бледных костяшках.       Себастьян заметно растерялся. Он на секунду замер, и взгляд стал непривычно открытым. Он явно не ожидал этого жеста.       — Сиэль… — начал он, но слова где-то потерялись.       Тот поднял на него глаза.       — Мне нельзя? — спросил он, улыбнувшись. — Я подумал, что могу попробовать ответить тем же. Вдруг это какая-то древняя традиция, о которой ты мне не рассказал.