Дьявол носит золото: II

— Всегда любил фотографировать, у отца была камера, старая такая, грязная и ржавая, ужас просто. Я ее все время таскал с собой на улицу       Акутагаве всегда казалось, что Ацуши ничего не боится. Он выглядел слишком сильным человеком, на которого можно положиться и опереться в сложные и трудные времена, а потому, иногда, ему становилось стыдно за свои очевидные слабости. Ацуши никогда не казался ему трусливым или не знающим чего-либо. Он выглядел слишком идеальным, чтобы быть человеком, чтобы быть с ним — особенно теперь. Теперь — когда у Рюноске осталось от успеха лишь пара золотых подаренных колец, цепочка, да шуба. — Как я знаю, настоящих родителей ты не знал? — Нет. Во всем были, конечно же, свои нюансы, но в приемной семье тоже было что-то хорошее. Например, когда отец напивался, то не смотрел где я и что тащу из дома       Ацуши казалось, что Рюноске смог вытерпеть слишком многое чтобы называться человеком. Он был словно недосягаем для других, даже для него. Такой ранимый — он прекрасно знал, что эта модель восприимчива к любым действиям и словам, просто не показывал этого.       Накаджима посмеивался, разглядывал граненый стакан с водой. Он своих приемных родителей не любил: ни отца алкоголика, ни мать проститутку. Но даже в том болоте было нечто прекрасное, например: одинокий мак, пробившийся из дорожной брусчатки; цветущая сакура в центре города; белые лица гейш из его квартала; кимоно с золотой вышивкой дракона на прилавке магазинчика; сероватые и сколотые тарелки с нарисованными карпами; старая запутавшаяся пленка фотоопарата. — Откуда у твоего отца был фотоопарат, если вы жили за счет матери-проститутки? — Дазай нарочно ставил акценты на том, что Ацуши, не смотря на весь свой непринужденный и выстроенный трудом и годами облик простока, оказался заложником семейной ситуации и был не так легок для общественного понимания.       Либо умереть, либо стать известным. Детям, подобным Накаджиме, не предоставлялось выбора пути иных отходов и подходов. Это вымораживало и бесило, хотелось увековечить свою легкомысленную натуру, не нагружать для общества самого себя наследственным бременем. — Она ему по наследству досталась — Вот значит как, так ты ее спер получается? — Можно и так сказать. Когда уезжал, то прихватил у отца фотик, у метери золотые кольца и цепь — И где они теперь? Зная твой алкоголизм, который уже был в разгаре, когда мы познакомились, небось сдал все быстренько в ломбард? — Нет — Ацуши выглядел в этот момент слишком трогательным, слишком печальным и в то же время, с невесомым злорадством в глазах, радостным. Акутагава выдохнул, он слишком плохо разбирался в чувствах, чтобы делать выводы, так что, пускай эти эмоции на лице его фотографа остануться недосигаемы и личны. — Цепь сейчас на Рюноске, одно кольцо на мне, а второе я продал, чтобы оплатить квартиру — Оттуда-то у тебя появилась такая тяга к золоту? Из-за того что оно помогло тебе иметь крышу над головой и сбежать из Японии? Акутагаву ты продвигал именно с такой драгоценностью в массы — Не совсем, я просто заметил, что золото носили гейши, когда наряжались для богатых чиновников и военных. Знаешь, они у меня ассоциировались с чем-то фантастическим. Вот она твоя, под тобой, но это совершенная не правда, как бы ты не пытался в это верить — Ты занимался сексом с гейшей? — Конечно, отец меня так учил быть мужчиной. Я навсегда запомнил ее выбеленное лицо и золотые серьги в ушах. Они блестели, будто издеваясь надо мной, а сама она смотрела мне в глаза и я не видел в них ничего. Пусто. Это просто работа для нее и ничего более. Наверное поэтому голое тело у меня не вызывает никаких эмоций       Дазай чуть стучит ручкой, задумчиво разглядывая своего бывшего сотрудника. Белобрысый фотограф изменился. Из тигра свободного, гневного, злорадного, он превратился, всего за пару лет, в простого человека, который не соглашается выпить с коллегами, а приходит домой, только потому что его там ждут. — Когда же ты начал пить? — С девяти. И курить и пить. Таскал у отца все что мог, собирались своей шайкой и пили на крышах заброшенных домов. Школы в нашем квартале были только для людей, ну хотябы среднего достатка. Приходилось себя развлекать хоть как-нибудь — И как тогда ты умудрился выучить английский? — Знакомый в школе учился — Ацуши на секунду стихает, набирает в легкие дым после щелчка зажигалкой и выдыхает. Акутагава рядом теплый. Теплый и живой. Жмется к плечу, глядя перед собой немного пустовато. Все же, он такие подробности жизни фотографа слышал впервые несмотря на то, что живут они под одной крышей уже много лет, а потому и помалкивал. Хотя, причин молчания Рюноске стало так много, что устанешь перечислять — Он собирался в Америку, говорил как тут здорово и что мечты сбываются. — И ты ему поверил? — Поверил — И каково оно? Мечты сбываются?       Какое-то время он смотрит в потолок, притягивая Рюноске ладонью ближе к своему боку за плечи и задумчиво мычит. Жует зубами фильтр сигареты и ухмыляется — К твоему сожалению, Дазай, сбываются — Ты всегда говорил, что готов положить голову на гильотину если перестанешь быть фотографом и твое имя уйдет из всеобщих масс — Но в то же время, все мы мечтаем о тихом месте, даже если оно гарантирует одинокую и такую же как и место, тихую смерть — Так какая у тебя была мечта в итоге? — Я всегда хотел умереть молодым и знаменитым. Теперь же, хочу спокойно дожить отведенный остаток лет — Мы встретились впервые, когда тебе было пятнадцать. Но, как я знаю, ты уже работал на Фукудзаву. Так, в каком ты возрасте переехал по факту? — Учителем английского у того паренька и был Фукудзава. Мне тогда было... Не соврать... Лет тринадцать? Нет, четырнадцать. Вот этот мужик с этим парнем меня и взяли с собой. Я в крысу проехал на пароме, спер юнгерскую одежду из прачечной — Как Фукудзава вообще согласился на это? Если мне память не изменяет, он был военным и довольно праведным — Откуда мне знать, что в головах у людей? Я не лезу никому в душу, за нее не заработать — Твои родители еще живы? Они разве не переживали за тебя? — Живы-живы. Мать все такая же проститутка, только отца не стало лет шесть назад. И нет, не переживали. Когда я встретился с ней спустя столько лет, она мне даже не улыбнулась — Зачем же ты вернулся в Японию, где у тебя не было никакого детства, тебя никто не ждал и ты там никому не был нужен? — Рюноске нужно хорошее лечение. Врачи говорили о свежем воздухе, море, источниках, свежих и чистых продуктах. В общем, о всем том, чего в Америке точно бы не нашлось. А там, и судьба велела возвращаться. Иногда нам нужно идти туда, откуда мы сбежали — Поэтому вы здесь? Вернулись туда, откуда так позорно сбежали? — Все верно       На пару секунд в комнате царит тишина и Осаму поглядывает на пустую белую стену. Думает над следующим вопросом, хотя все записано перед ним на листах А4. Но в случае с бизнесменом, скорее, выдумывает чего пообиднее. — Рюноске, давай поговорим о тебе. Почему ты решил стать моделью? — А? А... Когда я был совсем маленьким, то был не очень привлекательным, знаете ли — Он посмеивается прикрывая глаза и нервно сжимает ладони в кулаки. — Да и осознал, что уродом не был никогда, только после лечения в Японии, наверное, через год? Изначально я был просто поражён Вами, Дазай, я хотел с Вами встретиться, работать на Вас, быть рядом с Вами. Именно поэтому о своей внешности не сильно задумывался       Слишком здесь все напоминало ему о былом успехе и деньгах. О показах, о фотографиях, обложках. Жизни, в которой не нужно было думать о завтрашнем дне, о том, что нужно готовить, каким порошком стирать рубашку Накаджимы и как произносить то или иное слово в магазине, когда в помощь тебе был лишь протертый временем словарь. — И что изменилось? Ты больше не хочешь работать со мной? — Все же... Не Вы продвинули меня в моделинге, а Ацуши — Получается, моя значимость подугасла для тебя? — Я просто не мог положиться ни на кого другого, кроме Ацуши. Я не слишком был в себе уверен — Правда? А наш любимый фотограф сразу увидел в тебе гарантированный успех — Думаю, я просто стал ему любим с первого взгляда — Именно поэтому он изменил тебе, когда вы были в отношениях? Не переживай, любой успех окупается деньгами, а не любовью и Ацуши очень часто об этом говорил       Его слегка ведет от колкого замечания. В Японии, после лечения наркозависимости, они никогда не поднимали острых тем. Накаджима оправданно, но через чур сильно боялся, что Рюноске может сорваться и снова начать употреблять из-за триггерных слов. Они многое прошли, так что рушить все ненужными диалогами, которые так легко можно замолчать и игнорировать, попросту не хотелось. — Я... — он пытается улыбаться, нервно и судорожно дыша, стараясь держать прямо спину, но все равно чувствуя как ссутулиться. Желание казаться меньше пересиливает его на физическом уровне — Это была одноразовая ошибка       Дазай на это только оскаблился поглядывая на злой и недовольный взгляд фотографа. Кажется, мстительность Осаму, никогда из него не уйдет — ни после смерти лучшего друга, ни после смерти Накахары. — Ацуши, почему ты изменил Рюноске? — Мы все совершаем ошибки, Дазай. Моя ошибка хотябы не свела уже двух людей в могилу — Ацуши хмурится, ему видеть не надо чтобы понять, как сильно Рюноске нервничает из-за всех этих упоминаний. Бизнесмен в ответ щурится, злобно заламывает руки и слабо встряхивает головой. — Возвращаясь к теме твоего детства. Чем ты занимался раньше и как вообще выполз из Японского квартала? — Я жил с матерью официанткой и младшей сестрой. Отца не стало, не помню почему, я был слишком мал и никогда не спрашивал об этом. Я помогал матери с малолетсва в баре, где она работала. — Мысленно он пытается возвращаться к тому, с чего когда-то начал. Странное чувство с примесью стыда и какой-то горечи. Он тоже многое не договаривал Накаджиме, хотя, не сказать, что они вообще общались о том, что происходило до их знакомства — Там один парень, какой-то случайно зашедший фотограф, сказал что у меня хорошая внешность и предложил домашнюю съемку. Так я и засветился впервые в женском журнале под Вашей редакцией — Что-ж, ты ожидал, что Накаджима сможет сделать из тебя настоящую модель? Что ты будешь светиться везде и почти круглосуточно? — Если честно, не ожидал, просто попытал счастье — Он смеется уже нежнее, проводит пальцами по ладони Ацуши, чтобы слабо сжать — График, правда, стал просто не выносимым, иногда приходилось спать в такси, когда ехал на следующие съемки с предыдущих — И как вы успевали только трахаться при таком раскладе?       Рюноске заметно краснеет. Заливает румянцем все бледное его лицо, кончики ушей и шею. Даже слабо потряхивает от такого вопроса и хочется попросить Дазая не говорить о подобных интимных вещах. Тем более на камеру. — Тебя волнует то, насколько мы друг друга удовлетворяли и удовлетворяем? — Акутагава благодарно мычит. Он рад, что Накаджима иногда выкручивает ситуацию и не дает ему отвечать на многие вопросы. Все же, хорошая модель должна молчать. Молчать и исполнять. А он хотел оставаться хорошей моделью, хотябы для своего фотографа. — Если я скажу что волнует, ты ответишь на вопрос? — Да где угодно мы спали. Начиная от гримерок и заканчивая туалетами. Я только понять не могу, причем тут это — Ну как сказать. Акутагава для многих был почти секс-символом. Его хотели все, а достался он тебе. Люди чувствовали несправедливость и пускали слухи, словно он отвратительно сосет — Дазай посмеивается, замечая как бывшей модели становится дурно от таких разговоров. Пускай, этот мальчишка и стеснялся говорить о сексе, но сам оголялся на съемках совершенно спокойно, никогда не нервничая и не задумываясь. Одно слово и на нем уже не было ничего кроме золота. На закрытых вечеринках не боялся висеть на шее Накаджимы, распалялся, цеплялся и вел себя вполне развязно. В реальности, этот безбашенный ребенок превратился в скучного и зажатого взрослого. Какое же каноничное, но грустное событие. — Рюноскес а чего ты так смущаешься? На съемках тебя никогда и ничего не смущало — Я просто умею разделять работу и личную жизнь. А на работе, уж извольте, я ни с кем и никогда не спал — скулы сводит от злости. Смотрит злобно-злобно и готов шипеть как кошка, на бывшего начальника — У нас все хорошо с этим, Осаму, может перейдем к другой теме? — А почему ты соскальзываешь? Сам говорил, что я не могу тебя задеть тем, чем ты живёшь много лет. Или, ты не хочешь признаваться, почему дрочил на семнадцатилетнего подроска?       Накаджима почти задыхается от такого, его раздражала злопамятность этого человека, раздражало и то, что он наверняка припомнит все грехи фотографа, которые он уже успел откупить и замолить. — Ты знал, Акутагава, что Ацуши любит помладше? Ты ему понравился как-раз тем, что был несовершеннолетним и по-детски наивным. Правда, эта наивность осталась в тебе по сей день. Но нельзя же отметать и того, что он тебе, уже взрослому тебе, изменял с малолеткой — Я не думаю что дело в этом — и он старается, улыбается растягивая губы в подобии улыбки, хотя мозг подает сигналы ногам, чтобы свалить из этой помойки, из которой Ацуши так старался их вытянуть. Эти темы о их личной жизни его смущали и не устраивали. Тем более, подобные подробности от постороннего — мы как-то сами разберемся что нам нравится друг в друге — Думаешь? Тоесть, ты хочешь сказать что не знал, что он тебя публиковал в порножурнале? — Что? — Твой любимый фотограф — Дазай хихикает, словно случайно рассказал что-то личное и протянул бывшей модели журнал — Там ты в довольно интересных позах. А что глаза круглые? Думаешь, что держался почти два года за счет рекламки пальто? Нет, это не так работает в модельном бизнесе       Акутагава листает заляпанный и помятый журнал, краснеет неровными пятнами. Он видит эти ямы в венах, даже помнит когда и где это все произошло. Смущенно уводит взгляд, стараясь не смотреть на красные пряди и собственное раскумаренное героином лицо на пожелтевших временем страницах. — Ты и вправду не знал? — Нет — Таких вот выпусков с тобой довольно много. Неужели ты не замечал, что тебя снимают? — Я знал что он фотографирует меня, я давал согласие, но я не знал что это публиковалось       Осаму улыбается, поглядывая на мигающую красную лампочку камеры. Он самодовольно облизывает губы пожимая плечами — Что-ж, теперь ты понимаешь каким чудом столько времени умудрялся держаться в модельном бизнесе? И еще, ты ведь знал что все твои курсы лечения наркозависимости в Америке и Японии оплачивал Накаджима? Это не бесплатно и совсем не дешево, особенно лечение метадоном, курс которого ты проходил почти два месяца.       Рюноске отворачивался, пытался спрятать за волосами блуждающий напуганный взгляд и перестать смотреть на заляпанные чем-то белым и желтым страницы. Если честно, он считал что его страховка смогла покрыть расходы на лечение, но видимо, ее либо не хватило, либо ее вообще не было. Матери он как-то больше не верил, скорее всего, если она и была, то покрыла только материнский алкоголизм. Обычно этими вещами руководствовал Ацуши, в плане, их бюджетом, на всякие разные вещи. Одежда; мебель; ремонты; машина, которую пришлось продать в последствии вместе с мотоциклом; лечение; закупка еды; оплата налогов — Акутагава в это не вникал, он просто работал. Просто был красивым, как нужно. — Тебе было семнадцать когда ты пришел к нему на первую съемку? — Да, но в журнале Кое были фотографии в одежде — А другие пошли вот в этот журнальчик. На тебя почти весь мир дрочил, почти порнозвезда. И по поводу этого, помнишь, тебя звали сняться в фильме? — Да, я помню что от меня отказались из-за кашля, испугались туберкулеза — Это был порнофильм, Ацуши готов был отдать тебя к ним на съемки чтобы заработать побольше денег       Акутагава опускает голову, глядит все так же блуждающе на лицо своего любимого фотографа исподлобья. «Любимый» сидел рядом, вывернул шею так, что лицом он был повернут чуть ли себе не за спину, дергал ногой и не поворачивался на бывшую модель. Молчал. — Ацуши — А что ты хотел? Ты бы стал секс-символом уже подтвержденно. Стер бы грань между мужским и женским. Если бы не твой плеврит и расслоение легких, то разок сняться было бы не страшно — Ты серьезно? — Голос тихий и спокойный — коребит посильнее измены.       Обиженно надутые губы, узкие зрачки бегают по журналу, по его собственному лицу. Осаму все же достал первый выпуск. Там ему каких-то семнадцать лет. Лицо еще кругловатое, хотя сам весь тощеватый и немного нескладный. Глуповатый этот взгляд и зализанные черные волосы. Ему стыдно. Он готов взвыть от досады, от злости на Накаджиму. Может, тогда он бы и согласился на всю эту авантюру из-за того что ему нужно было больше денег на героин с кокаином, может, отдался бы кому-нибудь помимо фотографа, но сейчас, спустя четыре года совместной жизни в Японии и, вообще то! Почти восемь лет проведенных вместе, когда его единственным человеком был глупый «Тигр», становилось так тошно и обидно. — И когда ты мне собирался об этом рассказать? Ты серьезно? Еще скажи что забрал эти журналы к нам в дом в Японии! — Акутагава срывается хватая первый попавшийся из двух журналов, сворачивает и бьет его по голове.       Первый и последний выпуск. В последнем он уже повзрослевший, в постели Ацуши, в его квартире. Думал, что для домашней съемки и не против даже расставить ноги чуть пошире ради любимого, выгнуться в спине чуть сильнее. Угловатость тела сошла, преобразив линии тела за счет постоянной работы, гормонов и тренировок. — Забрал. Когда ты был на лечении я же должен был на что-то дрочить и хоть как-то расслабляться       Рюноске с силой отвешивает Ацуши пару подзатыльников журналом, с нескрываемым разочарованием клацает зубами, потому что не в силах выдать всю бурю эмоций словами. Он все ему простит. Даже это. Даже то, что его от изнасилований спас плеврит, который мог убить. Он все равно простит Накаджиму, потому что он к нему привык, потому что он боится жить без него, потому что он любит его. Но это не помешает обессиленно и тихо плакать, когда приедет домой. При камере и Дазае, он не расстерял своей закалки и держался уверенным лицом, даже самого себя пугая. Со стороны конечно, его выдавали только зрачки, которые много лет уже не были расширенны. — Я что, должен сказать тебе спасибо за то, что ты мне не изменяешь состоя со мной в отношениях? Тебя не смущает то что мы хотели обручиться?       Он любит его. Он обезоружен перед ним. Если Акутагава мог нагрубить остальным, даже отвесить нехилых пощечин еще во времена съемок, то фотографу и слова поперёк сказать не мог. Беспомощно, почти до дрожи в руках, он не был готов просто взять и отказаться от человека, который дал ему все и даже больше. — Ты меня вообще когда-нибудь любил? Ты меня сейчас любишь?       И он смотрит с надеждой, сжимает пальцами штанину и журнал. Рюноске был неприхотливым соседом, но Накаджиму убивало то, что его, как раз-таки, надо было любить. Он мог фотографировать, целовать с жаром и смотреть с огоньком, но он не знал, любит ли. И Ацуши молчит, пытается понять насколько глубоко ушел в своей же лжи, когда сказал что они встречаются. Ему нравилось, что Рюноске любит его, нравилось что он отдаёт себя целиком не стесняясь и готов на что угодно, лишь бы угодить одному ему. — Ты серьезно?       Наверное это называется привычкой: как к алкоголю и сигаретам. И наверное они просто привыкли друг к другу. — Акутагава — Дазай хлопает в ладони привлекая внимание и не может сдержать победной улыбки — Не думаю что Накаджима тебе ответит, но интервью нужно продолжить. Есть еще кое-что. В Милане ты отдался за укол героина       Ацуши ничего об этом не сказал, но догадывался, никогда не упрекал за внешний вид. Даже сейчас, когда можно было бы и потрясти кулаком со словами: «ты тоже не без греха». И Рюноске молчит. Молчит, потому что ничего не помнит. Он только догадывался, но не стал тогда в отеле спрашивать, надеясь, что Ацуши сам ничерта не понял. — И в Америке, сорвав дорогущую съемку, уехал на байке. — Осаму улыбался, так спокойно, что стало тошно — там был один мой знакомый. Сказал что ты сам предложил. Каково было отдаваться за дозу, будучи самой востребованной моделью? Ты только начал покорять мир, а уже опустился до уровня школьника из бедной семьи       Рюноске трясется, взгляд метается на Ацуши, журнал под пальцами уже смялся и кое-где появились рваные дырки от ногтей. Стало стыдно, он не знал, он просто не помнил, а Накаджима никогда не напоминал. — Я не... — Он об этом не помнил, я никогда ему ничего об этом не рассказывал. Поэтому, Дазай, схлопнись. Если ты позвал нас ради желтухи, то мы уйдем прямо сейчас, себе ты уже набрал достаточно. Ты пытаешься просто опозорить нас, а не помогаешь тем, у кого есть проблемы. Весь твой спектакль уже поднадоел — А я и не говорил что хочу кому-то помочь — Дазай скалится в улыбке, кусая губы — Что-ж, Акутагава, а с чего началась твоя зависимость? — Что? — Я тебя спрашиваю, солнышко, с чего началась твоя наркозависимость — Мне кокаин однажды предложил Чуя, в качестве извинения — его все еще потряхивало от волнения, дрожь не унималась, лицо на камере утеряно. Он утерян. Он там — в подвалах, на байке, с кем-то, хер пойми с кем, но не здесь. — Если тебя это расслабляло, то почему ты бросил? — Потому что пообещал Ацуши, и я был больше не в состоянии работать — А он бросил пить? — Да, закодировался много лет назад — Рюноске уловил изменения в лице Дазая. Как ехидная улыбочка сошла и превратилась в обычное человеческое удивление. Он явно не ожидал, что фотограф сможет пересилить свой алкоголизм и любовь к минутным наслаждениям. — Возвращаясь к журналу и к вашим обоюдным изменам — Мы не возвращаемся к журналу и к нашим изменам — Рюноске ощетинился глядя на Осаму, который, очевидно, пытался чего-то добиться этими разговорами. Только зачем и почему — это, пожалуй, останется в голове бизнесмена, а бывшей модели никакие объяснения не нужны — То было давно. И Ацуши оплатил мне все, начиная от сраной стрижки перед моей первой съемкой у Кое и заканчивая каждомесячной платежкой налогов. — Тоесть, тебя это не обижает? — Какая разница, как я на это реагирую? Хорошая модель не разговаривает, а делает. — он мычит, складывает руки на груди. Раньше он был хорош в прямых конфронтациях. Характером вышел из японского квартала дерзким и наглым, даже агрессивным. А сейчас? Сейчас его добивает лечение плеврита и последствия метадона. Ему просто тяжело иногда погладить парочку хаккама, что уж говорить о психологически сложных вещах. — Почему ты согласился придти на первую съемку у Накаджимы? — Потому что я знал, кто такой Ацуши. — А что было не так с самой первой съемкой? Ты же понимал что тебя могут заметить даже в женском журнале? — Меня перед этой съемкой принудили перспать с одной девчонкой. Я не вдавался сильно в подробности, зачем и почему. Но меня это сильно озадачило — Тебя снимали? — Меня снимали везде и всегда, Дазай. Как ты мог заметить, даже в постели — Рюноске делает акцент, скашивает глаза на молчаливого фотографа — Спасибо что никто не добрался до туалета и хоть там не было никаких камер — Но ты же любил быть в центре внимания. Поэтому ты так сдружился с Чуей? Он выделялся куда сильнее тебя, если говорить о ваших совместных работах — Нет, с Чуей мы сдружились из-за общей зависимости и обсуждений неразделенной любви. Он был неплохим человеком, с ним и бокал вина пропустить было весело. И это был мой единственный друг, не считая Ацуши и сестры       Дазай чуть улыбается, наклоняя голову, как чеширский кот из недавно вышедшего Американского мультика про Алису в стране чудес. Такой же наглый, но кот в сказке хоть чувственней бизнесмена был. — Я вижу, вы устали, предлагаю продолжить через пару дней       И ему не больно. Нет, совсем нет. Скорее неприятно от того, что таким его видит Ацуши. Высоко задрав голову. Выше. Выше к небу. Акутагава лишь обессиленно сжимает кулаки. Он не контролирует слезы, себя, эмоции, хорошо что Накаджима ничего не говорит. Плакать тихо его научили еще в детстве.       Так, как закончил Чуя, заканчивало большинство, но легче от этого не становилось. Счастливое лицо с надгробия совсем не объясняло причин подобной смерти. Совсем ничего не объясняло, оно только издевалось. Фотограф согласился отвести свою модель на клабище. Должен же Рюноске попрощаться с ним хотябы сейчас? Он жался к железному ограждению. Небо издевательски стелилось голубым покрываясь кучерявыми облаками, слепило солнце и в черном костюме было слишком жарко. Он слышал как Акутагава плачет, впервые слышал, а потому боялся обернуться. Словно не видя, ничего не происходит по-настоящему — галлюцинация.       В Японии он отреагировал спокойно из-за плотного медикаментозного лечения, потом было не до этого. А сейчас отпустило. Он никогда не видел как его любимая модель плачет, лишь ловил грустный щенячий взгляд, как из первого журнала. Сейчас же, смотрел на раскрасневшееся, осунувшееся лицо. Глаза красные и впервые его зрачки так сузились. Накаджима обнимал его молча, без всяких слов. Только ближе прижимал, ближе к сердцу, словно только так получится его согреть в этот теплый летний день.       Мать Рюноске тоже, не так давно скончалась, на похороны он попасть не смог. Вот так и прощается — через месяца, плача на кладбищах у завядших цветов. И не было в его слезах никакой слабости. Только у Ацуши болезненно щемило. Тяжёло. Его наглая и хитрая модель, с приступами агрессии, превратилась в молчаливого, тихого и скрытного молодого человека.       Ацуши называли тигром. Белым тигром — для уточнения. Котом, который приходит когда хочет и уходит даже тогда, когда умоляют остаться. Акутагаву некоторые модели называли псом, но... Накаджиме хватило и одного года, когда они только начали свои странные отношения. Еще с первой съемки в его голове все встало на свои места — Рюноске был котом. Не дьяволом, не псиной, не драконом. Одомашненный, он грустно, обманчиво-щенячье следил за происходящим и только крепче прижимал к носу его футболку, когда становилось невыносимо тяжко.       Бывшая модель красиво соблазняла. Он двигал бедрами плавно, завлекающе урчал на ушко, зная, как фотографу нравится. Выгибался в пояснице, подставлялся. Хитро прищуривался и любил сухо целоваться без слюны. Он подкупал всем своим видом, пускай и болезненным. А каким красивым он был до полной, систематической зависимости и без лечений метадоном, без плеврита. Сейчас он оставался тем же юношей, с щенячьей и грустной преданностью, но уже не таким обоятельным. — Я хочу вернуться в моделинг       Накаджима останавливается, смотрит на его холодное лицо. Зрачки у Рюноске всегда такие большие когда он поглядывает на фотографа, что не нужны стимуляторы и капли для глаз. А Ацуши не может ему отказать, не может запретить. — Мы теперь живем в Японии — Нам что-то мешает продать тот дом?       Ацуши смолкает, глядит на Рюноске с подозрением. Давно у них не было близости, Акутагава был на жесткой диете из-за лечения и у него никогда не хватало на это сил. Он никогда не поднимал тему моделинга и возращения, всегда цеплялся, за ставший родным, дом в Японии.       Накаджима шарит ладонями по его тощим бедрам, жмет сильней в постель и находит. Сверток. Он такой маленький и без тех самых железных коробочек, размером со спичечный. Может, без этих стимуляторов они бы не переспали в первый раз? А принимал ли тогда Акутагава вообще? В любом случае, тяжелое для них двоих, долгое и дорогущее лечение в Японии от наркозависимости, пошло по пизде. — Скажи честно, ты нюхал? — Нет — Ты мне врешь — Не вру, не нюхал я, мне Дазай дал — А зачем ты взял?       Ацуши выглядел так расстерянно. Нет, он не был почему-то холодным, как в первый раз, не был и злым или безразличным как во все остальные разы — скорее напуганным, но Рюноске не разбирался в эмоциях других людей, кое-что еще помнил с тех времен отчетливо, но не желал это разгребать. Не его ведь проблемы. — Ацуши, хватит, давай уже, возьми меня — он гнется, обнимает фотографа за шею и видит — тот почти ведется на такую простую уловку. Лезет рукой к рукам Накаджимы, плавно скользит подушечками пальцев, но не успевает забрать пакетик — Ацуши, отдай — Зачем? Ты же не нюхаешь больше. Я его смою в унитаз — Ацуши, не неси чепухи, отдай — Рюноске приподнимает глаза на фотографа и взгляд его становится озлобленней       Он пытается растягивать губы, улыбается, гнется на встречу фотографу, целует. А руками все пытается забрать, пытается протолкнуть сквозь чужие пальцы свои, чтобы ослабить хватку — Я, или они? — Вопрос так смешон, из-за чего он хихикает. Акутагава чуть трется пахом о его бедро — Ты конечно — и забирает пакет из чужой руки.       Рюноске его не останавливал, когда Накаджима собирал свои вещи и одевался, только смотрел. Ацуши ручался за него, он его не бросит. Он так уверен в этом, что безнадежно голый сидит на постели с таким гордым видом, что Осаму бы позавидовал такой самонадеянности. Но Накаджима молчит, одевается как обычно, вещи свои забирает, туфли лакированные надевает и, взяв пальто, пару секунд стоит схватившись за дверную ручку. Но он его не бросит — Акутагава уверен. — Что-ж, я больше не твой фотограф, Рюноске. Думаю, теперь ты можешь взяться за свою жизнь самостоятельно. — он пару секунд смотрит на дверь и тяжело вздыхает — Знаешь, меня не научили любить людей. И я не уверен что люблю тебя так, как ты бы этого хотел, я не могу тебе сказать что люблю тебя. Но я бросал все то, ради чего жил ради тебя       Он закрыл дверь и Рюноске какое-то время сидел в тишине. Чувствовал себя странно, непонятно и сжимал пакетик в руке.       Ацуши его бросил. Дазай сказал, что Накаджима улетел в Японию нигде не задержавшись. Второй части интервью не будет, но предлагают работу. У Рюноске съемки, интервью и пробы в актеры. Он напуган жизнью без фотографа. Его больше никто не ждал и ему некого было ждать. Было ли то любовью, Акутагава не знал, но белобрысый, странный фотограф, исполняющий любые мечты и прихоти, хотя был не обязан, оставался всегда рядом. Было ли это любовью, он не уверен, но без цепкого взгляда его Ацуши, было невыносимо тяжело, даже под веществами.       В Японии Накаджима продолжал его фотографировать. Знал, как бывшей модели это важно, а сейчас, он мог насладиться глазами «Тигра» лишь под порошками. Что испортило его жизнь он не знал. Надо было обвинять Дазая? Самого Ацуши? Себя? Надо было обвинять свою болезнь, которая без должного лечения убивала легкие или, надо было все же проклинать то белое, что он снюхивает каждый день, чтобы вместо незнакомого юноши видеть своего горячо любимого фотографа? Единственное что он умел — молчать, исполнять и быть красивым. Но это умели все новые модели, среди которых он был уже не так востребован. Терялся. Пропадал.       Ему некого было больше любить, хвататься пальцами, просить и чтобы все просьбы его исполняли. Он простил Накаджиме одну измену в алко-трипе, а тот простил две, в которых Рюноске искал дозы. Чуи тоже нет. Дазай к нему относится с презрением, напоминая всем своим видом, как тот уже однажды убежал сверкая пятками. И ему некуда податся — мать мертва, а сестра давно уехала в Германию продав родимое гнездо и кафе. Рюноске даже не мог обижатся на то, что фотограф публиковал его долгие годы в порно-журнале. Если бы не те накопленные деньги, лечился бы он метадоном, еще и в Японии? Почти смешно... Оставалось отходить лишь месяц на психотерапию и все — свободный от зависимости человек.       Снимать квартиру оказалось дорого. Свою покупать еще дороже. Он не понимал как оплачивать счета и ему отключили электричество. Пришлось спать в гримерках. Никого рядом нет, не у кого просить помощи. Еда оказывается безвкусная и горелая, она не появляется в холодильнике и пакеты не образуются магическим образом на столе. Он и позволить себе той роскоши больше не мог. Противнее всего было то, что даже в Японию он уплыл не за свой счет.       Долго разбираясь в банках, смог наконец выяснить, что страховка его еще есть. Мало того, ее и пополняли все это время. На эти деньги можно прожить в хорошей квартире, питаясь омарами и накупив мефедрона почти на три года. Но он не снимает деньги с банка, только пополняет счет и уходит на студию — просто не знает как пользоваться этими деньгами.       Ацуши-Ацуши-Ацуши. Он бредит из-за температуры, хотелось бы поплакать, но не может. Четыре часа простоял на морозе, чтобы съездить на автобусе до городского кладбища к Чуе. Потерялся, но все же нашел нужное. Хотелось домой, в Японию, он наигрался в модели, он устал в этот раз быстрее, чем ожидал. Просто не мог конкурировать с молодыми ребятами, которые нравились людям куда больше, чем никудышный он. —Ацуши...       На том конце молчат, но за долгие два месяца, наконец, хоть кто-то поднял трубку — Ацуши, я так соскучился... Я так скучаю по тебе... Прости меня... —Простите? А это кто? — Голос не знакомый и женский. Может, ошибся номером? Акутагава вешает трубку быстро, даже не успевая объясниться. Сердце колотится, бьется только сильнее о ребра. Дышать больно. Жить стало больно. — Ты устал       Юный мальчишка, лет семнадцати на вид, смотрит на него оторопело, почти злобно. Из его носа струится кровь, на скуле алеет синяк, под глазом ссадина. — А ты типо мистер-очевидеость? —Держи — И он протягивает ему пакет. Маленький, наполненный не до конца белым порошком. Теперь без металлических трубочек и коробочек, по-простому. — И что с этим делать? — Нюхать, расслабишься       Он не уверен, кто испортил его жизнь или что. Он не до конца осознал, что натворил сам. Белые потолки, халаты и Элвис Пресли по радио. На тумбе увядшие и воняющие гнилью цветы. Он наигрался быстрее, чем думал, чем ожидал. Ацуши у его кровати выглядит таким спокойным и серьезным, что у Рюноске больше не хватает смелости смотреть на него. Он умер тихо, как все. Без криков и истерик, без слез и мольбы. Держал ли Чуя, когда умирал, за руку Дазая? Он не знал, но держа Ацуши, надеялся, что рыжему амбассадору очевидности удалось хоть уходя насладиться мгновением. — Если бы я умел петь, я бы ни за что не стал бы моделью — Его голос осип и хрипит, но он почти спокоен — Жаль, что я никогда не умел петь