Радиостанция (10.42 FM)

Время перевели на час раньше – переход на зимнее время. Начался октябрь, хотя сентябрьская теплота ещё витала в воздухе. От угла заворачивала плитка, вдоль улицы простирались плотно стоящие друг к другу здания с обилием магазинов внутри. Казалось, будто это одна цельная стена с бесчисленными декорациями цветастых вывесок. Винсент Витман купил себе пачку "Честерфилд". Одна, полностью застеклённая витрина, привлекала свое внимание пирамидой из чёрно-белых телевизоров, а в центре стоял один – цветной. На них всех транслировалась одна и та же передача, но только центральный приемник в точности передавал глубину синего океана. Винсент остановился посмотреть. У него не было телевизора дома. Экран похож на стакан, в который медленно наливали игристое. Волны плавно прикасались к стенке и по инерции плыли к другой, заполняя сосуд до краев своим цветом. Мимо проплыла акула. Винсент спиной почувствовал, как его коснулся акулий плавник. – Извините, сэр!, – крикнула девочка, проезжая мимо на велосипеде. Велик резко затормозил. На экране телевизора линией прыгнул эфир. Витман обернулся к звуку стертых шин. Впереди, возле закусочной, выстроилась толпа чернокожих: кто-то сидел на тротуаре, кто-то стоял возле двери. Один чернокожий парень играл на гармонике. – Мы не обслуживаем черных!, – высунулся мужчина из-за двери, грозя кулаком. Никто не стремился выбить дверь, они мирно стояли и будто ждали своей очереди. – Девочка, они полиомиелитные, уезжай, – тихо, с опаской утвердил Винсент, чуть пригинаясь. Девочка глянула на него своими зелёными глазами, кивнула и развернула велосипед. Ведущий решительно поправил пиджак, скрыв под рукавом сверкающие часики. Он прошел к толпе и спросил, как бы у всех, но обращаясь к ближе сидящему, скучающему под зноящим солнцем, негру: – Что здесь случилось?, – голос ведущего профессионально замаскировал всё пренебрежение. – А ты не знаешь?, – белая хлопковая рубашка, аккуратно заправленная в прямые брюки, просвечивала вспотевший торс черного. Парень расценил вопрос, как насмешку, – Не пускают нас. – Кто не пускает? Чёрный медленно встал: движение спокойное, но в нем чувствовалась скрытая пружина. Гармоника умолкла. Винсент почувствовал, как на него смотрят десятки глаз. Пренебрежение, которые он так старался скрыть, было, видимо, уловлено. Да и Винсента выдавал его новый дорогой костюм. – Мужик, чего тебе надо?, – медленно щурился негр, подняв голову на незнакомца, – Мы просто хотим пообедать. Пора менять тактику. Нельзя, чтобы они узнали о деятельности телеведущего. Это может стать хорошим материалом.. – Я понимаю, – он сделал шаг назад, демонстративно опустив плечи, и достал пачку сигарет, – просто проходил мимо. Выглядит так, будто вы тут не первый час. Хозяин – отпетый скинфлинт, да? Лексикон мелкого рабочего ставил Винсента на одном поле с "обижаемыми" – не ими, конечно, но с системой вообще. Чернокожий немного расслабился, но недоверие не исчезло: – Скинфлинт, расист.. Какая разница, – бросил он, кивая на предложенную сигарету. Витман протянул пачку, потом дал прикурить от своей зажигалки. – Держу пари, он уже звонил копам, – затянулся Винсент, кивая в сторону телефонной будки на углу, – Они приедут, начнут толкаться, могут кого-нибудь повязать. У вас тут есть кто ведёт переговоры? Чтобы знал, что говорить, когда начнётся?, – намекал он на общую угрозу и необходимость стратегии. Чёрный оценивающе поднял брови. Его взгляд скользнул к группе у двери. Там, прислонившись к стене, стоял мужчина постарше, лет тридцати, в круглых чёрных очках из тонкой металлической оправы (Винсент машинально поправил свои очки) и в длинном плаще, не по сезону теплом. Он не сидел, не скандировал – наблюдал. Поза собранная, как у инструктора. – У нас все знают, что говорить, – поднёс сигарету к губам чернокожий, – Элронд нас инструктировал. Мы не отвечаем на провокации, сидим спокойно, знаем свои права. "Элронд" – имя, возможно, вымышленное, но крючок зацепился. – Мудро, – одобрительно кивнул Витман, затем потушили сигарету о подошву ботинка, – Только копы права эти не всегда уважают. Ладно, не буду вам мешать. Держитесь. Он сделал вид, что собирается уходить, но не по направлению от толпы, а вдоль неё, как бы обходят место действия. Его путь пролегал мимо черного человека в очках – Элронда. Подойдя вплотную, Винсент уставился на витрину закусочной, откуда виднелось багровое от злости лицо хозяина. Винсент заговорил, почти не шевеля губами, как это делают заключённые или солдаты на передовой: – Парень в начале очереди сказал, вы инструктировали. Хорошая работа. Они держатся. Элронд повернул голову. – А вам какое дело?, – спросил он тихо и без южного акцента. – Я просто человек, вижу несправедливость и вижу, что у вас тут не просто бунт, а продуманная акция. Как учат в Хайленде. Элронд почти незаметно вздрогнул: – Вы были в Хайленде? – У меня есть друзья, которые там бывали, – уклончиво ответил Витман, – Говорят, там учат как разговаривать с властями и прессой, чтобы донести суть, а не дать себя очернить. Винсент сделал паузу, дав Элронду переварить намёк. Нет просьбы об интервью, только признание стратегии и тонкое предложение: Я вижу вашу дисциплину и я могу быть тем, кто поймёт и правильно донесет. – Нас, вероятно, скоро арестуют.. Если вы действительно хотите понять суть, а не сделать сенсацию... Приходите в пятницу после семи в баптистскую церковь на восьмой улице. Скажите при входе, что вы от меня. Спросите пастора Грина. Винсент сидел в своей машине и качал головой в такт музыке из радиолы. – Представляешь, я теперь "свой" у черных. Меня даже в церковь пригласили. Радио скрипуче взвизгнуло. – Нет, я не расист. Они правда черные. Как их иначе называть? Музыка залилась хохотом сквозь слова об индейке в соломе. Смех был таким издевательским, больше похож на заглохшую машину, которую пытаются завести. – Я не стану своим, пока не перестану называть их черными, да? Смех пробивался сквозь чапающую музыку. Будто белые точки шелестели в эфире. Винсента пристыдили. Как будто тебя поймал на ошибке самый строгий, но самый уважаемый учитель. Значит, он слушает достаточно внимательно, чтобы поправлять. Значит, он заботится. Парень решил сменить тему и рассказать о том, чем планирует заниматься дальше. Ему нужно было разобрать досье на будущих гостей его шоу. Не без чужой помощи, конечно. Ему, честно признаться, совсем не хотелось заниматься чем-то ещё, кроме работы. Все его мысли занимали фантазии о богатстве, которое он почти постиг. Сам процесс удовлетворял не меньше. Он сам хотел разбирать чужие биографии и находить "черные пятна" в их судьбах, и никому не давал заниматься этим вместо него. Только радио и загадочный диктор могли вмешиваться в эти дела. За столь короткое время это стало неотъемлемой частью жизни телеведущего. С тех пор, как домашний радиоприемник перекочевал в студию, Винсент стал быстрее собираться на работу. В машине он в шутку желал доброго утра, прокручивая тюнер. Раньше радио было для него отвлечением от суматошных мыслей, а сейчас это целый компактный друг, который всегда был с ним. Все видели Винсента Витмана в лакированных туфлях, в то время как загадочному диктору позволялось "щекотать его пятки". Диктор, казалось, знал все о телеведущем. Но телеведущий не знал ничего о дикторе. Однажды в студии парень прилёг на стол, сложив руки под подбородок. Он просил радио дать ему знак, сказать: "меня зовут..." Ничего. Вырванные из контекста эфиры иногда будто обрывались на самой сути, начинались с середины или вообще – с конца. Иногда белый шум раздражал своей давящей пустотой, но диктор всегда возвращался с улыбкой, и тогда разжимался кулак вокруг сердца. Винсент не видел улыбки, но слышал. Он представлял, как может выглядеть этот парень: Высокий, мускулистый военный.. Нет, не подходит. Скорее богатенький маменькин сынок. Тоже не подходило. Может, этот парень вообще некрасивый. Может у него огромный раздутый нос. Монобровь, подпрыгивающая на каждой кривозубой улыбке. И честно, если бы они встретились, Винсента это бы и не смутило. На самом деле, его не-существование было главным достоинством. Не было неприятного дыхания, неловких жестов, требований. Была только суть – внимание, растворенное в эфире, которое принадлежало только Винсенту. Голос диктора лился не только в уши, а под кожу, согревая изнутри, как глоток бурбона в промозглый вечер. От этого тона иногда по спине пробегали мурашки. Голос без тела. Он обволакивал, не требуя ничего взамен, кроме внимания. Он знал все его слабые места и касался их не пальцами, а интонациями. Иногда Винсент ловил себя на мысли, что ждёт этих тихих, доверительных эфиров, как свидания. Когда голос звучал чуть тише, будто склоняясь к самому динамику, чтобы сказать что-то только ему. Когда Винсент особенно нуждался в подсказке по досье, радио вдруг замолкало, оставляя его в звенящей пустоте. Винсент метался, стуча по приёмнику ладонью – молил о возвращении. А когда голос наконец возникал, принося с собой нужную мысль, облегчение было таким физическим, что ноги подкашивались. Это была не радость. Капитуляция. И он сдавался все охотнее. Радио – самая близкая, чуткая душа. И ничего больше не нужно.

***

– Твоё лицо теперь на каждом втором столбе от Балтимора до Филадельфии. Доволен? – Я буду доволен, когда оно будет на первой полосе "Таймс". Они ещё не прислали визуалы? – Прислали. Ты выглядишь как молодой бог, собирающийся низвергнуть других богов. На стол в седьмом павильоне падает папка с материалами о новом госте – Розалия принесла. К нему тянулись разные профессора, политики и, судя по новой папке, даже экстрасенсы, поющие о общении с мёртвым мужем через "феномен электронного голоса". Они все приходили с одной целью: утвердить свою неуязвимость и унизить Витмана. А уходили, публично разобранные на детали. Это был замкнутый круг, который сам себя питал: каждый следующий гость был уверен – он-то уж точно переиграет того, кто разгромил предыдущего. "Лицом к лицу" теперь насчитывало четыре эпизода, выпущенных в эфир. Сняли они гораздо больше, ибо съёмки проходили практически каждый день, а это только вторая неделя. Рейтинги канала продирали небесный свод. От работы Винсента отрывал только ненавистный прерывистый сон, в который он всё равно не мог погрузиться – мысли о предстоящих съемках гнали по венам адреналин вместо крови. Если бы можно было не спать вовсе, он бы не спал. Он и не спал. Он ночевал в студии, за деревянным столом, под медный треск радио. Теперь у Винсента было почти всё, о чем он только мог мечтать. Собственное шоу, верный друг и его даже пару раз узнавали на улице. Он не давал автографы, потому что боялся случайно подписать какие-то бумаги. Не важно какие. Эта паранойя развилась, скорее всего, от недостатка качественного сна. Ведущий купил новую машину. Не понтиак, конечно, но "бик родсмастер" оснащен кондиционером. За дополнительную плату. Угловатые формы автомобиля создавали контраст нового Винсента Витмана со старым фольксвагеном. Тогда он купил "жука", потому что тот продавался по большой скидке. Хоть и иномарка, проблема была как раз-таки в её корнях. Винсент прорыл своими корнями новую почву. Он сиял ярче, чем когда-либо. Мешки под глазами становились больше. За яркость солнца нужно платить, таков мир капитализма и организма. Медленно завывала битая пластинка из глубин радио-эфира. Шмыгала и вопрошала по французски: "Qui?" – Витман, – обратилась Розалия, – Ты так и не ответил. Винсент поочерёдно моргнул: – На что? Розалия закатила глаза: – Корпоратив, дурень. Ты идёшь? – А? Да. Да. Во сколько? – В шесть. Или ты в это время ко сну отходишь? Она кивнула в сторону радио. – Скажи спасибо, что не в мир иной. Я не настолько стар, как твои любовники, – парень положил ладонь на крышку приёмника. Розалия выдохнула. Ей казалось, что с Витманом что-то не так. Порой животный страх пробирал её от глубины души, заставляя соломенные волосы шевелиться на голове, когда парень зыркал на неё исподлобья своими разноцветными глазами. И все равно: нужно сохранять субординацию и так же сохранять отношения. – Тебе нужно отдохнуть, Винсент. Мы тебя ждём. Она развернулась и ушла, а Винсент упал лбом на стол. Он и не заметил, как прошла неделя. Наступила пятница. Ему что-то нужно было сделать в пятницу, но он не помнил что. Перепроверив папки и бумаги на столе, парень пожал плечами, вопросительно посмотрел на радио. Оно всё так же танцевало под хрипящую музыку. Спустя несколько часов работы, Витман смотрел в зеркало в гримерке. Издалека доносилось радио. Оно занималось чем-то своим и ни капли не мешало парню смотреть на себя в зеркало. Он опустился перешнуровывать свои специальные туфли. Идти на корпоратив в одиночестве совершенно не хотелось. Сейчас Винсент терял уверенность даже в лакированных туфлях. Парень несколько раз укладывал волосы в разные стороны: ничего не нравилось. Он бросил гребень в стену. – Ну скажи мне!, – крикнул он радио через дверной проем, – Я хорошо выгляжу?, – прислушался. В ответ печально проурчал трамбон, но в его голосе слышалась дружеская подколка. – Не издевайся. Серьёзно, я просто хочу хорошо выглядеть. Помещение залилось помехами смеха публики. Винсент твёрдо прошагал к своему рабочему столу. – Легко говорить, ты же радио, – парень накинул пиджак, – Тупая коробка. Ты все равно существуешь только в моей голове. Просалютировали тарелки в композиции. Винсент улыбнулся: значит и страх осуждения существует только в его голове. Он заговорил так, будто ничего, что он говорил и делал мгновенье назад не было: – Они ждут только меня. Пока-пока. Винсент Витман хлопнул дверью. Студия погрузилась во тьму, освещаемую только потрескивающим пением приёмника. До мероприятия ведущий ехал в тишине своей ухмылки, иногда импульсивно сжимая кожаный руль.

***

Яркий, – почти бродвейский, – свет встречал ведущего своими аплодисментами. Продолговатый вестибюль провожал Винсента до главного зала. Это был ресторан, в котором коллектив (оказывается) договорился праздновать (оказывается) дебют нового шоу. Все хотели просто отдохнуть от тяжёлой недели бесконечных съёмок и поздравить Витмана с таким-то повышением. Никакой громкой музыки, танцы по желанию, побольше вкусной еды и хорошей выпивки. За перегородкой из деревянных крест на крест столбиков, что обвивались растением, похожим на виноград, в конце зала за столом, ждали коллеги: парень с камеры, Розалия, директор Браун, световик и ещё какие-то люди, которых ведущий не мог разглядеть. Некоторых он примерно узнавал, а другие оставались незнакомцами даже при рукопожатии. Оказалось, двое из них были спонсорами, остальные какими-то логистами или что-то в этом роде. Винсент не запомнил. Ему мешала навязчивая акапелльная музыка. Она доносилась из автомата, который Винсент даже не видел. В попытках найти злосчастный проигрыватель, ведущий пропустил мимо ушей тысячу хвалебных слов. Очнулся от толчка в колено. Он хотел воспалить, но взгляд встретился с воодушевленным рыжим мужчиной напротив. Почему-то заговорила Розалия: – Он так много работает в последнее время, – она стряхнула пепел от сигареты. Винсент немного растерян. – Вот это самоотдача, браво!, – мужчина проаплодировал и рассмеялся, да так что сжался в наклоне к Дэвиду. Винсент не может оценить: его похвалили или оскорбили. Он сохранял невозмутимый вид, хотя нервничал ещё в вестибюле. Радио оставило на нем отпечаток смеющейся публики. – Скажите, в чем секрет вашего успеха?, – сдерживал смех тот мужчина, но все равно срывался на хрюканье. Винсент не мог понять: мужик такой красный от смеха или от шампанского? Витман медлит, задумываясь. В голову лезет только силуэт радиоприемника, оставленного в темной студии. Отвечает Розалия: – Неужели то загадочное радио, что ты постоянно слушаешь? Парня как стрелой пронзило. Он вытянулся, чувствуя как потеют его ладони и сжимается желудок. А ведь она права. Он – ничто, без подсказок "волшебной" волны. Без яркого пиджака, без лакированных туфлей. Даже часы он украл. И даже это не делает его привлекательнее. Над ним все равно смеются. Чем дольше он думал, тем сильнее давила тишина смотрящих глаз и глубокий мужской голос в песне на фоне. – Вообще-то.. Да. Розалия права. Утром я больше всего жду прогноза на день от этого радио. Я слушал эту частоту всю жизнь и, оказывается, никогда не слышал. За микрофоном вечно сидит какой-то ясновидящий или волшебник, он подсказывает мне куда ходить, что делать, что говорить. А я – делюсь с ним всей своей жизнью. Он представлял, как говорит эти слова радиоприемнику, оставленному в студии. Повисло молчание. Казалось, что кто-нибудь сейчас уронит свой бокал. В стекле отражались широко распахнутые глаза коллег. Запыхтел мотор и рыжий тут же лопнул от смеха. За ним, вскинув брови, рассмеялся Браун. – Волшебник, блять, страны Оз, – кивал тот мужик, за ним и Розалия. Они все сгибались и выгибались от смеха, слившегося со звоном подпрыгивающей на столе посуды. Чей-то голос задорно спрашивал, почему Винсент не стал комиком. Парень в панике оглянулся по сторонам и раздельно захихикал. Этот нервный смех разлился в настоящий хохот. Его чувство юмора оценили и не посчитали придурком, хоть это и не было шуткой. Коллеги чокнулись, подняв тост за восходящую звезду шоу-бизнеса – Винсента Витмана. Парень залпом оглушил бокал. А за разговором распил следующий. Официант не успевал отойти от их столика, как Винсент снова звал подлить. Все смеялись с этого, считая это новым "приколом". Официанту пообещали хорошие чаевые. Хрустящий лобстер, уложенный на пьедестале из листьев салата, окруженных тонко нарезанным лимоном, подмигивал своим отдыхающим рядом друзьям-креветкам. Амбассадор вечера быстро разлетелся по тарелкам и дразнил одного единственного аллергика – парня с камеры. Он ел свои говяжьи стейки, шутливо качая головой в сторону красного красавца. Винсент, вырывая сочную мякоть из-под панциря, дёргал своей клешней, чтобы подтянуть рукав и скрыть наручные часы. За криками и смехом, шумом посуды и этой чёртовой болванки с дурацкими песнями, ведущего пробирало мерзотное чувство сухости во рту. Одежда казалась такой липкой на нем: туфли будто сдавливали пальцы, а носки кругом обвивали щиколотку. Тошнота подступала к горлу, как и желание выключить эту музыкальную машину для пыток. Оно не прошло даже под высоким градусом. И теперь Винсент был достаточно смел, чтобы поругаться с персоналом. Он встал, невольно запрокидывая голову и вынося свое тело вперёд, чтобы контролировать вес и не упасть: – Эй, где этот автомат? Я хочу поставить нормальную музыку. Коллеги шутили: новая забава вечера от Винсента Витмана. Подошёл свободный официант: – Какую песню вы хотите поставить? – Нет, ты не понял, мальчик. Я хочу увидеть патефон. – Назовите песню и мы её поставим. – Я хочу услышать нормальную музыку. – Да, сэр, назовите, пожалуйста, песню. – Луи Прима! Луи Приму мнеа... Я хочу петь, петь, петь вместе со свингом!, – цитировал название Винсент. Официант вежливо кивнул, посадил парня на место и попросил немного подождать. Музыка все не менялась. Через время официант вернулся и извинился – такой пластинки у них нет, но обязательно скоро появится. Он спросил, желает ли парень заказать что-то ещё. И пока лакей говорил, Винсент наконец нашёл источник звука: он находился на втором, балконнообразном этаже. Витман подорвался с места со словами "вот ты где, гад" и зашагал к проигрывателю. Официант кинулся за ним. "нашёл, паскуда" – мямлил Винсент, поднимаясь по ступенькам. Увидев адскую, скрипящую всеми проклятиями машинку, он со всей силы вдарил по её стеклянному куполу, окруженному сияющими трубками. Силой он вырвал пластинку, но в тот же момент его схватили под руки и потащили вниз. Витман протрезвел от неожиданности, уже находясь в руках директора Брауна. Мужчина прошипел: – Что ты, мать твою, творишь? Знаешь что с тобой сделают журналисты?, – сжимал чужие плечи директор, под нос добавляя, – Позорище. Глаза вспыхнули пожаром, только что унявшимся. – Почему твоя жена этого не видит? По щеке прилетела твердая рука Дэвида Брауна. Винсент вырвался и громко послал директора нахер. Публика охая повскакивала со своих мест, а некоторые дамы, – особенно те, кто сидел на втором этаже, наоборот – вжались в стулья. Парень выбежал из заведения, ударившись о дверной косяк. Паршивый вечер должен был закончиться сигналом позора, которым Винсент бил по рулю оглушая клаксоном пустую улицу. Он размазывал мокрые капли пота по лицу, сидя в своей машине. Просто хотелось уехать от своей жалости. Только радио могло исправить этот вечер и, потянувшись к нему, Винсент обнаружил только кнопку кондиционера. Со всей силы от обиды он вдавил в пол педаль газа, машина помчала вперёд. Куда-нибудь, где его не знают, где не видят и не ослепляют эти бесконечные фонари. Он ездил по призрачным улицам города, сбив мусорные баки, кружил вокруг одного квартала и уезжал в районы без фонарей. Лабиринты в тишине города оказались удивительно медитативным, так что вскоре парень сбросил скорость и фары осветили вывеску бара. Почему он просто не может расслабиться? Почему правы лишь те, кто видел разгром? Никто не видел и по-настоящему не знал, почему ведущий себя так повел. Поэтому.. Винсент Витман – звезда шоу-бизнеса ехал домой с любимой работы и решил развлечься в баре, как все нормальные парни. Теперь теплый свет прокуренного помещения обнимал Винсента приглашая за барную стойку. Он встал за нее и приказал бармену, – седому усатому мужичку с дряблыми руками, – налить бренди. Облокотившись спиной, парню открылся вид на грязное существование. Жалкие остатки человека, массой распивали спиртные напитки, чтобы наполнить пустые души хоть чем-нибудь. Наблюдая за сбродом, раскидывающим игральными картами за своими липкими столиками, Витман заглаживал волосы. Музыка призывала ведущего чувствовать себя как дома. Дальше всех, как он понял, сидели либо одиночки либо "книжники", чтобы их аферы по сдиранию денег с бедных алкоголиков на автомобильные гонки остались незамеченными. Ближе к стойке сидели грязные портовые рабочие, но даже среди них были леди. Видимо – потаскушки необременённые умом, ибо они все ещё оставались со своими мужьями-тиранами. Семью нельзя приводить в бар и из бара, но познакомиться с девушкой на ночь – вполне. Он закурил, затмевая дымом пространство перед собой. Едкого дыма было слишком много, да так, что от него слезились глаза. Кто-то курил рядом с ним. Парень повернулся: слева за барную стойку присела коротко стриженная шатенка с уложенной, хоть и изрядно потрёпанной, прической. Длинное прямое и, почему-то, чёрное платье на тонких лямках обволакивало её тело. Кошачьи руки обтекали белые перчатки, в её лапки вложена тонкая сигарета. – Угостите меня коктейлем, – усталым голосом попросила она, заметив взгляд парня. Винсент подозвал бармена, наклонившегося к ящикам на другом конце стойки, и теперь на баре стоял ещё и мятный джулеп. – Что столь прекрасная леди делает в таком грязном месте?, – интересовался Витман, оперевшись о локоть, случайно оголяя сверкающие часики. Среди всего этого сброда может и были красивые леди, но они и близко не стояли с красотой и грацией этой кошечки. Да и она сидела здесь, с Витманом, за барной стойкой, а не там, среди пыльных рабочих с засаленными волосами. Кажется их заблудшие души встретились здесь не случайно. – Знаете, здесь проходят танцевальные вечера, но сегодня я... опоздала. Как жаль, что простой просьбы поставить хорошую музыку не хватает. Ведущий оглядел помещение на наличие музыкального проигрывателя. Оказалось, у них было только небольшое радио. Оно стояло прямо за барной стойкой и, при желании, до него можно было дотянуться рукой. – Знаете, у меня есть некоторые связи. Всё-таки я – Винсент Витман. Девушка наконец обернулась и прикрыла рот своей мягкой ладошкой. – Винсент Витман?, – перешла она на кричащий шепот. – Да, вам повезло оказаться "лицом к лицу", – улыбнулся тот. – Телевизор не передаёт всей красоты ваших глаз. Я никогда не думала, что у Винсента Витмана гетерохромия. Ведущий не мог перестать дергать ногой, видимо пытаясь охладить местечко под штанами: – Танцуешь чарльстон? – Да, но.. они уже не поставят музыку. Ведущий щёлкнул пальцами окликнув бармена: – Переключи на десятую станцию. – Нет. Нам запрещено. – Ты, кажется, не понял, кто перед тобой. – Охмуренный мальчишка? Парень скрипнул зубами, вспомнив фиаско в ресторане. – Старик, в чем твоя проблема? Просто переключи станцию и мне не придется разговаривать с твоим начальником. – Разговаривай хоть с моей женой, я станцию не переключу. Винсент почувствовал мягкую ладонь на своей, сжавшейся в кулак, руке. Девушка взглянула на него своими круглыми глазами, полными безнадёжности: – Спасибо, Винсент, но не стоит. Я уже опоздала, – кивнула она. Парень отпрянул от стола, вскинув брови. – Ладно, тогда нам просто повторить. Бармен кивнул своими усами, затем ушел в другой конец стойки. Теперь Винсент посмотрел на свою вдохновительницу решительным взглядом, улавливая готовную интонацию в её блестящих радужках и приоткрытом рте. Он запрыгивает на стойку, стоя на коленях дотягивается до радио, хватает его в обнимку, сбивая вокруг стоящие какие-то горшки, следом хватает леди за локоть и они выбегают из бара. Он чуть ли не вырывает дверь "бика", ногой открывает соседнюю, закидывает радио на пассажирские сиденья и громко газует, оглушая выбежавшего бармена и вышибалу вместе с ним. Винсент крутит руль вправо, огибает дугой поворот и завершает маневр прямым выездом. Девушка, громко выдыхая, ликует. Радио потрескивает позади. Оно плывет корабликом по заполненному алкоголем желудку, вызывая дрожь внутри ведущего. Скрестив колени, он пытается угомонить её. В окнах двухэтажного не было и намека на чужое присутствие. – Вау, это твой дом? – Нет, я живу в другом. Здесь... Это второй дом для, знаешь, всяких танцев. Внутри Винсент решил не включать свет, обосновав это тем, что их могут заметить, если кто-то есть на хвосте. Они прошли в комнату и Винсент сразу поставил радио на стол, – на свое законное место, – зашторил окна и подбежал к включателю, но леди остановила его: их могут заметить. Парень был не против: так романтичнее. Тогда он снова прильнул к радио, настраивая частоту. Щеки горели, а мокрые пальцы скользили по тюнеру, предательски оттягивая момент. Спиной он почувствовал, как девушка рассматривает комнату. Она взяла его медаль за плавание в руки, и Винсента захлестнула гордость за самого себя. Подпрыгнули саксофоны, Винсент развернулся к леди, расставляя руки в приглашении, ногой откинул ковер и стал отбивать такт. Девушка одной рукой сняла каблуки и закружила вокруг него. Он оттопал ногами походку обвивая девушку в ответ, поднимаясь вверх из присяда. Отсалютовали тарелки. Кошачьими подступами вперёд она дразнила Винсента. Грохот музыки сотрясал здание и вибрировал в старом паркете, теперь очерченным черными мазками туфлей. Резвый темп ускорялся, топоча ногами Витмана. Он разъезжал на них в одну сторону, прокручивая телом в другую. Темнота комнаты вихрем захлестывала пару в чарльстоне: парень подпрыгивал в глупых элементах шотландских танцев, чем смешил эту загадочную леди. В комнате становилось жарче. Они прошли друг к другу навстречу и взялись за руки, прогладивал путь от кистей до локтя. Что-то прогремело под ногами, но парень не мог отвести глаз от танцующей в темноте кошечки, хоть её лицо и начинало двоиться в глазах: – Мы своим топотом что-то уронили внизу, – рассмеялся Винсент сквозь музыку. Девушка рассмеялась в ответ. Оттягиваясь на руке, она снова закружилась. Винсент втаптывал пол на месте, руки ходили вверх как по барабанам и опускались вниз. Леди мяла лапками пространство вокруг себя. Ударялись бедрами друг о друга духовые, спиралью дёргая оркестр. Каждый инструмент поочерёдно в разных позах выдувал вверх танцовщиков. – Где ты была раньше?, – выкрикнул Винсент сквозь заводные трубы. – Я всегда была здесь!, – распылила девушка. Она скрестила пятки знаком неравенства, резвыми движениями то сближая стопы у пальцев, то снова – у пят. Так она оттанцовывала из одного угла комнаты в другой. Лакированные туфли сбились друг с другом, резко разбиваясь стрелкой компаса в разные стороны, отчего парень мог передвигаться стоя на месте. Ему помогали руки, поднятые к плечам. Девушка смеялась, мотая платьем. Витман трепетно подлетел, прижавшись к ней лбом положил одну руку на плечо, и взял вторую её руку в свою. Он двигал руками, как поршнем вперёд и притягивал назад. – Я знаю ещё один танец, его танцуют лёжа, – развернул он девушку к кровати, пока она не прекращала смеяться. Согнув её в движении танго, комната залилась ещё большим хохотом, качая люстру у потолка. По лицу кошечки скользнула капелька пота. Она размахом отбила такт и продолжила танцевать сама: – Ты серьезно?, – кричала она сквозь смех. Разгоряченный Винсент остался в той же позе, развернулся к девушке с поднятыми бровями, – Нет, ты не можешь, – заливалась девушка, качая головой. – Я серьёзно, – после неловкой паузы продолжил Винсент двигать бедрами. В ответ смех. Он отдал болью в затылке. Картинка перед глазами становилась все более плоской. Девушка нагнулась в танцевальном элементе. – Какой ты глупенький!, – прокричала она, хватая каблуки. – Мне даже жаль тебя, – смех смешивался с аккомпанементом задорной музыки, провожая девушку всё ближе и ближе к выходу, – Но часы классные, спасибо, – и шмыгнула она за дверь. Эхом в коридоре раздавался хохот, пронзая острым стержнем стрелы. Винсент подбежал к замку, чуть не падая назад с запрокинутой головой, но сумев выдержать вес, прильнул к двери, проклиная всеми известными человечеству словами дранную кошку. Он ударил кулаком по слоям белой краски, царапая когтями поверхность. Винсент чувствовал, как падает в воронку отчаяния, хватаясь за скалы ярости. Кусок оскобившейся краски вогнался ему под ноготь и парень завыл от боли, отдернув руку. Он подложил её себе под лоб и почувствовал, как пульсируя горит тело. Ворот липкой рубашки давно расстегнулся у шеи, следуя раскрытыми пуговицам до груди. Он чувствовал, как липнут брюки к ляхам, как вспотели стопы в содранных туфлях. Расстроенная пластинка где-то вдали напевала заевшую мелодию. Радио освещал лишь робкий лучик тусклого света, выглядывающего из-под шторы. Дернулась мышца у подножия скул. Парень стиснул зубы, покрытые шершавым налетом. Слезы хлынули водопадом, ударяя так громко об пол, будто начался дождь и барабанил по шиферу. Винсент снова хлопнул по двери липкой ладонью и согнулся в подрагивающей груди. Жалкое существование жаром вытесняло любое достижение из этого мокрого, грязного и вонючего тела. "В эфире ваш любимый и несменный радиоведущий мне стоит представляться? Ха-ха! Только сегодня и только для вас я исполню песню в этот час! Только для тебя, мой дорогой полуночник!" – новая стрела пронзила Витмана. Он ничего не видел за лужами в своих очках. Диктор протянул первую ноту. Бархатный голос потянулся сквозь давящую тишину у потолка, проглаживая спертый воздух. Он медленно коснулся макушки парня. Слезы застыли на горячих щеках, почувствовав, как теплое прикосновение ползет мурашками вдоль позвоночника. Сладостный голос по-французски мурлыкал "р", поглаживая его по волосам. Винсент дёрнул кистью. Будто прозрачные ленты обвивали его от ног, поднимаясь гладкой волной по икрам и бедрам, гладили грудь и завивались у шеи, подзывая ком, застрявший в горле. Пропитанная спиртом ткань обклеивала кожу и сжималась на каждой складке, что создавали завязи голоса. Радио здесь только для него. Оно поет, заливаясь в уши и щекочет нёбо, разливаясь в самые глубокие и отдаленные ветви нервных окончаний. Подкашивались ноги: он держался только на этих ласковых крепких лентах, отдав им свой вес. Ласковые ноты пьяно подтанцовывали, игнорируя разлитое бренди. Наливалось новое. Голос шептал по всему телу, облизывая впадины ключиц. Мелодия выползла из рукава помятого пиджака, охватив ладонь знакомым прикосновением. Родная шелковая рука всегда была рядом. Винсент чувствовал это кончиками вставших дыбом волосков на своей руке. Звук заполнял ладонь, пульсируя в такт его собственному сердцу. Радио всегда рядом, в отличии от этих предателей. Парень потянулся к ремню, сдавливавшему его горечь. Пуговица на брюках больше не мешала. Винсент ошпарил руку, оставляя метку о склизкую плоть. Голос погладил ошпаренную ладонь, медленно притягивая ее обратно. Он схватился за основание, жадно сомкнув руку и почувствовал, как поднимает пар от ожога. Всё забывается. Пел диктор, перебирая пальцами по клавишам пианино. Винсент щёлкнул горлом, громко выдохнув. Страдания и боль. Рука медленно скользнула вперёд оставаясь на кончике. Голос помог вернуться к основанию, затягиваясь внутри. Все твои слова. Винсент оставался на волю такта, каждым скольжением кулака находя отзвук в мелодии. Он знал эту песни и, кажется, в ней пелось немного иначе. Небольшой проигрыш трубы ускорил темп, подначивая стыдливые бедра, робко поддаваясь руке. И каждая твоя слеза. Парень двинулся, прижимаясь к двери, с размазанным слезами на ней. Его очки поднялись ко лбу, щекоча брови носоупорками. Тянущий голос на гласных качал Витмана вперёд, оставаясь ждать, чтобы он приливом вернулся обратно сам. Каждый нерв на окончании натянут струной и диктор водил по ним смычком. Мы до сих пор вдвоём. Ленты обвили все тело, сжав пах и горло. Засохшие слезы пощипывали разгоряченную кожу на лице. И вот забыто всё. Грудь поднимается от тяжёлого и глубокого дыхания, оно соскакивает в скулеж. Нашли друг друга мы. Приемник стоял на своем законном месте, освещаемый лишь лучиком тусклого света, незаметно проникающего сквозь шторы. Клавиши звучали отдельно от завывающих труб, сопровождая композицию с самого начала, но разнясь с их темпом. Пусть даже разошлись пути. Как и бедра Винсента разнились с гладящей мелодией, слившись со спазмами надвигающегося конца. Всё позади, пусть знают все.. Жадная ярость плясала порывистыми толчками. На печальном и, тем не менее, торжественном салюте, мелодия пробежала назад, уперевшись в живот Витмана и судорожной дрожью вытеснила жгучее содержимое нутра музыкального инструмента, которым аккомпанировал парень, в его же ладонь. Мы навсегда вдвоем. Он закончил эту партию и голос остался, сомкнувшись в теплых объятиях над сползшим на пол Винсентом, не смея продолжать.