Радиостанция (10.42 FM)

Эфир иногда барахлил: тонко трескала вроде бы игла по пластинке, заворачивались в обратную диски. Всего пару секунд, но Винсент замирал и прислушивался так, будто сейчас поступит объявление о ядерной атаке. Хотя больше всего он боялся услышать современную музыку. Эта волна, отрезанная от внешнего и вечно спешащего мира, игнорирующая все волнующие современное общество события, становилась райским уголком, незыблемым Эдемом для телеведущего. В этом уголке он мог танцевать для себя. И это был не выбор. Эту частоту он слушал уже несколько лет и, конечно смутился внезапным изменениям, но это был ритуал, такой же обязательный и необъяснимый, как необходимость чистить зубы ровно три минуты или поправлять галстук перед камерой пятью чёткими движениями пальцев. Его жизнь была построена на таких точках опоры. Лакированные туфли на работе — панцирь. Порядок в тумбочке с бельём — иллюзия контроля. А этот голос в определённое время на определённой частоте — единственное доказательство, что в мире ещё осталась хоть какая-то последовательность, хоть какая-то осмысленная мелодия поверх хаоса. Переключить волну было бы предательством. Не по отношению к радио, а по отношению к самому себе. Это значило бы признать, что все его ритуалы — просто глупые привычки, а не магические обереги, удерживающие его на плаву. Это значило бы открыть дверь тому самому изменению, которого он боялся больше всего — внутреннему, которое приведёт к внешнему падению. Поэтому он сначала терпел треск, а теперь качался в такт свингу. Теперь Винсент не хотел разрушать собственный идеальный мирок, в котором все танцуют для себя. В маленькой комнате, в свой машине – он мог танцевать для себя. Из "дома" Винсент всегда спешил побыстрее уйти. Не "чтобы не мешать другим", а чтобы не видеть, где живёт. Он делил этот дом по съему с соседями. Аренда – хорошая идея, пока ты не имеешь стабильного заработка и тебе двадцать. Но когда ты целый ведущий на телевидении.. В своём идеальном мире Винсент Витман был богаче Рокфеллера, иной раз: беднее всех чернокожих сирот с хлопковых ферм. Домой к нему в любом случае нельзя было, клининг или слишком пьяные соседи – зависело от того, кому он это рассказывает. Сейчас парень наконец наводил порядок после того "смертельного" чарльстона. Метлой он смахивал остатки старых часов. На фоне – радио. По течению медленно плыл трамбон, рядом отстукивал гипнотизирующие ритмы контрабас. Винсент ни о чем не думал. Почти. Он никак не мог поверить, что хотел быть журналистом – заниматься грязной работенкой и копаться в чужом белье, а теперь будет разоблачать мошенников на своём канале. Это ответственное дело, люди будут доверять ему, – как бы не звучало, – доверие. Именно от Винсента Витмана будет зависеть дальнейшая судьба миллионов зрителей, ведь они не купят сранный пылесос "Кирби" по ста процентной скидке, потому что именно он – Винсент Витман – выведет на чистую воду брехунов. Так ещё и сделает это смешно и в своём стиле. Ему не заткнут рот. Парень аккуратно складывал по стопкам свое чистое нижнее белье в тумбочку. Снова начался странный барахлящий шум, которого Винсент каждый раз пугался. Из мямлящей полутьмы тихо вырывается: "..Объявляются итоги еженедельного розыгрыша. Призовой фонд — пятьдесят тысяч долларов. Выигрышные номера. Записывайте. Номер... четыре-семь-ноль-один-восемь-два... выигрыш: автомобиль "Крайслер Империал". Номер... девять-ноль-пять-три-два-семь... выигрыш: ноль. Номер... один-пять-семь-ноль-ноль-два... выигрыш: ноль. Номер... три-семь-ноль-один-девять-четыре... выигрыш: главный приз. Поздравляем победителя. Для всех остальных — удача в следующий раз. Помните: доверие публики — самый ценный приз. И самый хрупкий. Его легко разыграть. И ещё легче — проиграть" – снова тишина. Парень задвигает тумбочку и подходит к столу, чтобы отрегулировать радио. Это не первый раз, когда нужно двигать тюнер. Витман не совсем понимал, как это работает. Такие объявления, ему казалось, не совсем легальны. Но он был рад выиграть свою лотерею и это сейчас волновало больше всего.

***

Подготовка к первому эпизоду заняла две недели. Сроки удалось сократить до кратчайших благодаря рейтингам канала, взлетевших до небес после выходки Винсента. А ещё благодаря связям Брауна. Они быстро нашли спонсоров и не слишком тратились на рекламу: провал Максвелла не обсуждал только ленивый. Суть нового шоу "ЛИЦОМ К ЛИЦУ" не была совсем ясна даже для самого Винсента. Неужели гости просто будут приходить к нему, а он, выискав чёрные пятна в их карьерах, тонко подкалывать и выводить на чистую воду? Кто вообще захочет, чтобы его облили помоями в прямом эфире? И неужели только в их штате столько знаменитостей, что они толпами поплывут к зданию студии, лишь бы никому неизвестный – местячковый телеведущий Винсент Витман – разрушил их карьеру? Получается, эти люди хотят, чтобы он потерпел фиаско? Столько сомнений именно тогда, когда команда рекламщиков уже согласовывает публикацию объявления о поиске "талантов" в газетах. Ответ пришёл раньше, чем объявление успели отправить в типографию. – Их уже нашли, — приглашал Браун Винсента в свой кабинет, — Вернее, они нашли нас. Не расслабляйся. Это не просители. Это — испытание. Винсент вошёл и увидел незнакомца, который смотрел не на него, а на книжные переплёты на полке Брауна, будто оценивая их стоимость и достоверность. Мужчина обернулся. В нём не было ни капли нервозности или подобострастия агента. Была холодная, аналитическая уверенность профессора, пришедшего на консультацию к перспективному, но необузданному аспиранту. – Мистер Витман, — произнёс Браун, — знакомьтесь. Мистер Эверетт. Он представляет интересы доктора Эдварда Вэнса. Эверетт кивнул, не протягивая руки. Его взгляд скользнул по Винсенту, делая мгновенную, безошибочную оценку: амбиции, неуверенность, гнев. – Доктор Вэнс, — начал Эверетт, — просил передать, что он с интересом наблюдал за вашей… дискуссией с ветераном. Он считает, что настало время для публичного эксперимента. И тут Винсент понял. Это и был ответ на все его вопросы. Гости не будут "плыть толпами". Их будут присылать такие, как Эверетт — стратеги, уверенные в неуязвимости своих клиентов. Они приходили не за славой, а за победой. Чтобы доказать, что их клиент, их продукт, их идеология — непотопляемы. А его шоу было для них не угрозой, а полигоном. Вызовом, который нужно принять и триумфально преодолеть. Он сел напротив Эверетта, чувствуя, как сомнения сменяются ледяной яростью. Они считали его полигоном. Ладно. Он покажет им, что такое настоящее поле боя. Тусклый свет из двух прямоугольных окон падает на стол, его освещает настольная лампа с зелёной шляпкой. В кабинете четыре человека: Дэвид Браун, Розалия Хиллс, Винсент Витман, Харви Эверетт. К потолку поднимается сигаретный дым. Мистер Эверетт начинает. "...Итак, доктор Вэнс крайне заинтересован в популяризации науки. Ваше шоу он рассматривает как серьёзную площадку. Поэтому у нас есть несколько ключевых пунктов. Во-первых, все вопросы должны быть согласованы за сутки. Никаких сюрпризов. Во-вторых, мы предоставляем список тем, которых следует избегать" Винсент остаётся вежливым, но не улыбается. "Мистер Эверетт, формат шоу — живая беседа. "Список тем" превращает его в рекламный ролик. Зрители это почувствуют" "Зрители почувствуют уважение к человеку, который несёт свет науки в каждый дом. Третий пункт. Вопросы личного характера — о семье, об увлечениях — только в позитивном ключе. Мы слышали о вашей... манере с мистером Максвеллом" Розалия вмешивается, пытаясь сгладить. "С Сэмом была уникальная ситуация. Винсент всегда предельно корректен" Браун опирается о стол, стоя спиной к остальным. Он курит и говорит куда-то в потолок. "Корректен, но любопытен. В этом и соль, Харви. Доктор Вэнс — не ветеран. Он учёный. Любопытство ведущего к его работе только подчеркнёт значимость" "Его значимость и так вне сомнений. У нас есть четвёртый пункт. Расовая тематика. Она не упоминается. Никак. Ни в каком контексте" В комнате повисает тишина. Розалия переглядывается с Брауном. "Простите, я не совсем понимаю связь. Доктор Вэнс — популяризатор атома для домохозяек. Причём тут расовая тематика?" Недоумевает Винсент. "Не ваша забота какая связь. Это условие. Мы не хотим, чтобы беседа скатывалась в... социальную критику. Кодекс телерадиовещания, понимаете ли. Нужно избегать спорных тем" Браун выдыхает дым. "Кодекс Хейса касается в основном морали и преступности, Харви. Но ты прав, тема щекотливая. Мы не собираемся устраивать дебаты о сегрегации в прайм-тайм" Винсент откровенен. "Да и к чему? У нас и своих проблем хватает. Зачем лезть в их дела? Пусть разбираются со своим. У доктора Вэнса, я уверен, достаточно достижений белой науки, чтобы заполнить эфир" Розалия слегка вздрагивает. "Их дела" — это не профессиональный аргумент, это личное. Эверетт смотрит поверх очков. "Именно так. Вот видите, мистер Витман всё прекрасно понимает. Мы хотим говорить о прогрессе. О будущем. А не о... проблемах, которые только отвлекают" Винсент кивает, его раздражение сменяется деловым видом. Он сказал то, что хотел услышать агент, но сказал это искренне. Дэвид медленно оборачивается. "Хорошо, Харви. Списки, условия. Но вот мое условие. Никаких заранее согласованных вопросов. Мистер Витман — журналист. Он будет задавать вопросы, которые сочтёт нужными. В рамках хорошего вкуса и закона, разумеется. А если доктор Вэнс так уверен в силе своей науки и чистоте своей репутации — чего ему бояться живого разговора? Разве правда боится вопросов?" Эверетт понимает, что Браун даёт карт-бланш Винсенту. Он тяжело вздыхает, собирая бумаги. "Я должен обсудить это с доктором. Но предупреждаю, если тон будет... агрессивным, мы прервём запись" Винсент встаёт, протягивая руку. На его лице — та самая, идеальная для телеэкрана улыбка. "Беспокойтесь напрасно, мистер Эверетт. Агрессия — удел слабых. Я просто помогу доктору Вэнсу... блеснуть. Со всеми его достижениями" Когда дверь за агентом закрывается, Розалия выдыхает: – Чёрт, Винсент, "их дела"? Ты что, хочешь, чтобы нас отменили ещё до старта? Винсент смотрит в окно и пожимает плечами. – Я сказал правду. Шоу называется "лицом к лицу", а не "на коленях перед каждым, кто обиделся". Мы делаем программу для Америки. А Америка, Розалия, устала ходить на цыпочках. Ей нужна ясность. Чёрное, белое. Правда, ложь. Я и дам им эту ясность. В следующий понедельник мистер Браун утвердил бюджет. Во вторник Винсент получил ключ от заброшенного павильона номер семь, который должен был стать студией "лицом к лицу". В среду он впервые заказал костюм у портного. А в четверг он понял, что понятия не имеет, как это делать. Он сидел в своей каморке на студии, куда перенёс радиоприемник из дома, с папкой "Доктор Эдвард Вэнс: атом для дома". Биография, вырезки, реклама ламп. Вопросы, которые он набросал, выглядели как пункты обвинительного заключения – грубо, прямо, без изяществ. Винсент смял лист. Парень шумно выдохнул и расплылся на стуле. Тогда он действовал на эмоциях и не совсем понимал что делает. А сейчас.. Он потянулся к тюнеру. "...и помните, друзья мои, лучший способ заставить слона танцевать – не кричать на него, а спросить под какую именно мелодию у него чешутся ноги. Найдите его ритм. А потом – резко смените пластинку.." Дамбо – хороший мультфильм. Винсент вспомнил, как плакал, когда все издевались над слонёнком. Парень повернул голову и уставился на массивные кожаные кресла (они были удобнее того ужасного табурета из общей студии) для шоу, которые он заставил поставить не лицом к зрителю, а полууглом друг к другу. Это должен быть диалог, а не допрос. Тогда художник по свету, старый ворчун, который работал ещё на радио, покачал головой ведь "тени будут страшные". Кресло, на котором будет сидеть доктор Вэнс, должно полностью освещаться, чтобы зритель видел каждую каплю пота. Ритм Вэнса – наукообразие, напыщенность, прогресс. Значит, сначала нужно войти в этот ритм, дать ему почувствовать себя пророком. "...ложь любит быть единственной мелодией в оркестре. Подпевайте пару тактов, а потом спросите – а где же контрабас?" – посмеялось радио и Винсент записал новый план: "Начать с лести. Отчёт комиссии по атомной энергии. Куда делся контрабас фактов? У слона чешутся ноги" "...только не рушьте стены. Просто предложите хозяину стакан воды и попросите его полить фундамент.." Пусть Вэнс сам, защищаясь, прольет свет на темные пятна. На жену-травницу. На акции компании. Этот доктор хотел подтвердить свою значимость с помощью шоу, сделав из Винсента козла отпущения. Так не пойдёт, доктор. Вам не хватит никаких атомных ламп, чтобы вывести эту язву. К утру у Винсента Витмана был список вопросов. Партитура, составленная не без помощи этого славного парня с радио. Они могли бы подружиться. Но это потом, когда у Винсента будет хотя бы сезон шоу. А пока.. Он благодарен.

***

Свет, камера, мотор! На экране светится "ЭЙБИСИ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ" Чёрный фон, синий кривой овал в центре (он напоминает акулу своей продолговатостью), выпрыгивает рубленная надпись, выбивая такт: ЛИЦОМ... К... ЛИЦУ... С ВИТМАНОМ. Слова сжимаются при столкновении друг с другом. Винсент настоял, чтобы сохранить резвый стиль и оставить серьёзность. "Добрый вечер. В эфире — "лицом к лицу" и я – ведущий Винсент Витман. Наша тема сегодня — будущее, которое нам продают в рассрочку. И его главный продавец —знаменитый доктор Эдвард Вэнс, автор идеи, что в каждом доме должен быть свой собственный, ручной атом. Доктор, вы как раз из тех, кто верит, что "атомы ради мира" должны светить прямо в глаза?" "Не только верю, Винсент, я это воплощаю! Эра страха позади. Президент Эйзенхауэр указал путь — от бомбы к мирному атому. Моя "солнечная лампа" — это первый шаг обывателя по этому пути. Мы используем принцип благотворного малого воздействия — гормезис. Это как… атомная зарядка для домашнего очага" "Революционно, доктор Вэнс. Никто до вас не осмеливался использовать атомную энергию в лечебных целях. Скажите, а ваша лампа, получая эту "зарядку", случайно не перезаряжается сверх меры? Мне тут в руки попался один скучный документ — отчёт комиссии по атомной энергии. Там ваше изделие скромно упомянуто в таблице с показателем …в восемь с половиной раз выше дружественного фона. Это они так скромно оценили мощь вашего домашнего очага, или это опечатка для будущих историков науки?" "Винсент, Винсент… Вы приводите цифры из отчёта, который составляет старая гвардия. Люди, которые помнят Хиросиму только как взрыв, а не как начало новой эры. Их задача — измерять угрозу. Моя задача — измерять возможность. Мы используем слабое альфа-излучение тория-232 – стабильного, безопасного элемента. Тот самый принцип, что изучают в Брукхейвенской национальной лаборатории, только в формате бра" Доктор делает паузу, а затем продолжает: "Что касается документов… конечно, я знаком с работой лаборатории "прогрессивные исследования". Потому что именно там мы проводим революционные замеры, которые ваша комиссия освоит лет через десять. Они смотрят на атом как на проблему. Мы — видим решение" "Любопытная организация. Согласно документам, её единственный акционер и научный руководитель – некий Эдвард Вэнс. Это новая веха в научной методологии – самоподтверждающееся открытие?" Съемочная группа замерла. Вэнс не ожидал этого, но оставался непоколебим, продолжая тянучим и спокойным голосом, хотя темп диалога набирал обороты: "Инвестиции в собственные разработки, Винсент. Касается не только научной стороны. Мы инвестируем в собственный день, начиная его с чашки хорошего кофе" От кривой улыбки Винсента скрипит стул. "Инвестиции в разработки – святое. Все великие изобретатели вкладывались в мечту" Парень делает паузу, его тон меняется на почтительный, заинтересованный: "Знаете, доктор, слушая вас, я ловлю себя на мысли... Вы ведь не просто изобретатель. Вы – визионер. Вы говорите не о лампе, а о новой философии быта. О синтезе. Это уровень.. Скажем, Генри Форда, который дал Америке не просто машину, а новое понятие о свободе. Вы даёте нам новое понятие о здоровье. Изнутри, из самого атома" Доктор Вэнс невольно выпрямляется, его лицо смягчается. Лесть попала точно в цель – его считают не торговцем, а пророком. Винсент продолжает: "И вот, как человека такого масштаба, я не могу не спросить. Вы наверняка сторонник комплексного подхода? Медицина будущего – это же симбиоз технологий и мудрости, верно? Не только лаборатория, но и, скажем, натуральные методы, проверенные поколениями" "Холистический взгляд, мой друг. Наука не отрицает наследие, она его сравнивает и осмысливает" "Сравнивает эффективность альфа-частиц и корня мандрагоры? Это ваш личный вклад в фольклорно-атомный синтез?" "О чем, вы мистер Витман? Моя жена не имеет никакого отношения к моей работе" Эдвард замолк, осознав, что только что сам назвал жену. Лесть сработала слишком хорошо. "Миссис Элла-Мэй Джексон, кажется? Практикующая травница из Южной Каролины" "Наука использует разные методы и подходы к разным ситуациям. Если мы все ещё говорим о практической составляющей моего изобретения" "Вы считаете достаточно научным заряжать атомом дома обывателей, а в собственной семье лечиться чем-то более народным? Травки, настои, может.. Заклинания? Атом, как вы говорите, доктор Вэнс, благое дело, но почему тогда он не в вашей спальне?" Доктор Вэнс не дрогнул. На его лице появилась тонкая, почти невидимая улыбка. "Ах, вот о чём вы. Вы путаете личные предпочтения с научной методологией, Винсент. Моя жена — человек творческий, впечатлительный. Ей нравится… фольклор. Колорит. Это её способ почувствовать связь с землёй, с традицией. Это не лечение, это — психотерапия в национальном стиле. А моя лампа лечит не душу, а тело. Это разные вещи. И то, и другое имеет право на существование в гармоничном мире. Разве прогресс должен отменять всё человеческое, индивидуальное?" Он ловко перевернул всё с ног на голову. Он не отрицал факт. Он возвёл его в ранг личностного выбора, не отменяющего науку. Это был сильный, почти гениальный ход. Он не выглядел загнанным в угол — он выглядел мудрым и терпимым. Но Винсент не отступал. Его взгляд стал ещё холоднее. "Гармоничный мир… Красиво. Значит, вы предлагаете миру такую гармонию: для масс — атомная лампа с избыточным излучением, а для себя и своих близких — уютный миф и корень. Психотерапия в национальном стиле, говорите? Интересно. Получается, ваша супруга платит за чувство связи с землёй, а ваши клиенты — за связь с будущим. И те, и другие платят за веру. Только цена разная. И... гарантии. Скажите, доктор, а если бы миссис Джексон, ваша травница, открыла свою лабораторию и стала сама себе выписывать сертификаты на отвары... вы бы купили у неё лекарство для жены? Или всё-таки попросили бы независимого заключения?" Тишина в студии стала физически ощутимой. Вэнс понимает ловушку. Если скажет" да" — признает, что его собственные сертификаты ничего не стоят. Если скажет "нет" — признает, что методы его жены ненадёжны, и его снисходительность лицемерна. "Вы... искусно смешиваете несмешиваемое, мистер Витман. Личные симпатии и государственные стандарты. Домашний уют и промышленный продукт" "Я не смешиваю, доктор. Я просто показываю счёт. С одной стороны — ваша лампа: восемь с половиной норм, ваша же лаборатория, ваша прибыль. С другой — ваша семья: тёмная комната, травы и вера в то, что вы здесь, в студии, называете... колоритом. Вы просите людей доверить вам своё здоровье на основании бумаги, которой вы сами себе не доверяете, когда дело касается вашего же дома. Это не гармония. Это... разводка" Вэнс замолкает окончательно. Он не может ничего сказать. Его философская конструкция рухнула не от крика, а от этой тихой, неумолимой арифметики. Его не унизили криком — его разобрали по косточкам. Витман откидывается в кресле и поворачивается к камере. "Доктор Эдвард Вэнс продавал нам сияющее, атомное завтра. Но когда в его собственном доме наступает сегодня и болит голова — будущее откладывается. Вместо него включается тихая лампа под абажуром и заваривается чай из трав, купленных у женщины, которая в лабораторные сертификаты не верит. Может быть, она что-то понимает. С вами был Винсент Витман. Доброй ночи" Огни в студии зажигаются не сразу. Сначала — тусклый рабочий свет. Винсент сидит в своем кресле, ещё не выходя из роли, чувствуя в пальцах лёгкую дрожь от адреналина. Софиты остывают с тихим шипением. Из темноты за кадром к нему медленно подошла фигура. Доктор Вэнс. Его лицо было бледным, но собранным. Он остановился в метре от Винсента, не протягивая руки: – Браво, по истине браво. Вы нашли слабое место и ввели иглу именно туда. Как хирург. Или как палач. Поздравляю. Вы сделали себе имя, – он кивнул, больше ничего не добавив, развернулся и ушёл в сторону выхода, его твидовый пиджак мелькнул в дверном проёме и исчез. Винсент остался сидеть. Комплимент от только что уничтоженного врага обжёг его сильнее, чем любая ненависть. Это был высший знак качества. Он выиграл. Команда начала шевелиться, послышались сдержанные смешки, чей-то восхищённый свист. Розалия что-то кричала ему, размахивая бумагами. Но Винсент её не слышал. Ему нужно было туда. В машину. Сказать спасибо тому, кто подсказал как действовать. Винсент влетел в машину захлопнув дверь так, что "жук" вздрогнул. Он крутанул тюнер и салон заполнила неспешная прыгающая музыка. Такая, какая бы играла в ожидании между передачами. Она лениво подмигивала в этом ожидании. Голос Винсента сорвался: – Он назвал меня палачом! Ты видел? Ты слышал? Музыка никуда не спешила, качаясь на волне, как на качелях. От этого истерика телеведущего начала тонуть, растворяясь в равнодушном ритме. Винсент прислушался. – Это был я!, – уже тише воскликнул он. Что-то не давало покоя. Наверное то, что он ждёт ответа от радиолы? Музыка все качалась, – Но ты.. дал мне метод, оружие. Спасибо. Правда, спасибо. Он умолк, тяжело дыша. Мелодия все так же прыгала, томная и всепонимающая. Винсенту было неловко, но мир не рухнул. Напротив, музыка будто стала чуть громче, чуть теплее, обняла его своим пошарпанным трескучим звуком. Улыбка сама прилипла к лицу. Адреналин сменился густой, бархатной усталостью. Радио приняло его дикий восторг и детскую благодарность, оно выслушало его и теперь просто играло колыбельную. – Ладно, загадочный радио-чертенок, – тихо зашипел мотор, – доброй ночи. И он поехал, убаюканный этим ритмом.