Если снежинка не растает

Модди щёлкает гирляндой, переключая её на спокойный режим, и надевает наушники. На столе сиротливо стоит салатница с оливье, и Модди, сжалившись, добавляет ей в компанию бутылку шампанского. На то, чтобы устроить телефон поудобнее, уходит ещё полминуты; только тогда он нажимает на кнопку звонка. Вызов идёт недолго — Пугод почти сразу берёт трубку и сходу задаёт вопрос: — Какие рога лучше, эти или вот эти? — Он по очереди поднимает ободки. На вкус Модди, оба уродливы и Пугоду не подходят, но он наугад называет: — Правые, — и головой машет в сторону выбранных. — Эти? — Пугод откладывает их в сторону и напяливает другие. — Понятно всё с тобой, — смеётся Модди. — Показывай, что приготовил. Пугод, как всегда во время их созвонов, активно жестикулирует, ходит по комнате с телефоном в руках, всё показывает и рассказывает с таким энтузиазмом, будто не записывал ему голосовые на те же темы. Он делает обзор на ёлку из стикеров на стене, на свой небольшой праздничный стол и в итоге, выдохшись, усаживается на место и осушает стакан сока. — В общем, вот так. Круто? — Очень! — честно отвечает Модди. — Результаты теста не пришли? Вдруг как чудо под Новый год… — Не-а, — Пугод вздыхает, отводит взгляд и долгие секунды молчит, прежде чем спросить: — А ты чего там? Показывай, мне же интересно! Модди и показывает свой скромный новогодний ужин, опять вокруг ёлки ходит — он бы и не наряжал её. Но Пугод был расстроен отсутствием снега и привычной новогодней суеты в чужой стране и попросил Модди ёлку наряжать вместе с ним на созвоне — ну и как ему, спрашивается, отказать? Модди не смог. Вообще-то, вернуться он должен был ещё неделю назад, как изначально было заявлено в программе по обмену студентов, но так вышло, что весь мир дружно сел на карантин. Границы закрыли, но это было полбеды — Пугод, как резидент, мог вернуться, но заболел сам, и до отрицательного теста его выпустить не могли. Короче, ситуация вышла паршивая — не трагедия, но приятного мало. Расстояние, как считает Модди, не стало какой-то особенной преградой для них. Само собой, Пугода рядом не хватает, но они много общаются и часто созваниваются, что кое-как компенсирует эти километры и страны между ними. — Здорово! — радуется Пугод, выслушав его, и срывает дурацкие рога. Ёрзает на кресле, смотрит в окно и вздыхает. — Что такое? Снег не идёт? — Какие мы смешные, Модди! — Он закатывает глаза, и Модди посмеивается, наливая себе шампанское. — За твоё здоровье! — салютует ему он, и Пугод хихикает. Поэтому Модди совершенно не ожидает, что, опустив бокал на стол, увидит на чужом лице беспокойство и вселенскую грусть. Улыбка с лица исчезает за секунду, и он напрягается. — Пугод? — Я хочу к тебе, — выпаливает он скороговоркой. Сердце куда-то ухает. — Я понимаю, и… — Нет, Модди, ты не понимаешь! — Его голос становится выше и тоньше, и руки сами зачем-то хватают телефон, как будто через него получится коснуться самого Пугода. — Я не могу, я ужасно скучаю, и… — Я тоже по тебе скучаю, — мягко прерывает его Модди. У Пугода дрожат губы. — Ну ты чего… — Я просто… — Он часто-часто моргает, громко шмыгает носом. — Модди, ты не представляешь, как я устал. Я устал от этой изоляции, от одиночества, и я всё время один, здесь нет никого знакомого, и я как будто… Иногда я думаю, что даже тебя придумал, и это взрывает мозг, я не могу так, Модди, я… — Послушай, Пугод, послушай! — Он покорно замолкает, и даже через экран в его глазах можно разобрать надежду. Её страшно не оправдать — а ведь Модди и понятия не имеет о том, что сказать, чтобы успокоить Пугода, чтобы вселить в него былую уверенность. — Я понимаю, что ты чувствуешь, но так бывает. Ты не должен винить себя за что-либо, слышишь? — Я и не виню! — почти обижается он. — Точно? — Ну, — Пугод спотыкается об слова, — иногда я думаю, что мне не стоило бы подавать заявку на обмен и вообще ехать сюда… — Он замечает, что Модди собирается возразить, и опережает: — Но я не виню себя, это просто… Я не знаю, как объяснить! — Ты скучаешь по дому, это нормально. — А если я никогда не вернусь? Если границы так и не откроют? Если я вообще не выздоровею, заработаю осложнение и подохну здесь? Его трясёт; у Модди от волнения сердце качается, будто шар, подвешенный на тонкой длинной ниточке. — Ты вернёшься, Пугод, — убеждённо говорит он, наклоняясь к телефону ещё ближе и сжимая его в ладонях. Модди проклинает сейчас всё на свете за то, что не может коснуться чужих-родных рук. — Обязательно. — Но сколько ещё мне ждать? — восклицает Пугод, обнимая себя за плечи. — Модди, я не могу, я каждый день себе повторяю, что остаётся совсем немного, что скоро я смогу отсюда улететь, но это не помогает! Бессилие обжигает глотку. Пугод всхлипывает, зло трёт глаза и виновато моргает. — Прости, я порчу праздник… — Ничего ты не портишь, — обрывает его Модди. — Пугод, послушай, я понимаю, что ты чувствуешь, правда! Я клянусь, будь у меня хоть малейшая возможность тебя забрать, я так и поступил бы… — Я знаю! — перебивает Пугод, часто-часто хлопая заблестевшими глазами. — Модди, я знаю. — И что я люблю тебя, знаешь же? Пугод кивает, всхлипывает и прячет лицо в ладонях. Модди кроет. Он хочет, Боже, так сильно хочет оказаться по ту сторону экрана, сгрести Пугода в охапку, зацеловать каждый кусочек обожаемого лица, стереть его слёзы ладонями и убедить в том, как сильно Пугод любим, важен и нужен. — Не вешай нос, чудо. — Модди наклоняется ближе к телефону, говорит мягче, нежнее. — Всё закончится, потом посмотришь назад и даже не поймёшь, чего так страдал. — Пойму! — Тогда будешь радоваться, что всё закончилось, — убеждённо вворачивает он. — Пугод, я тебя люблю, слышишь? Очень сильно люблю. — Я тебя тоже, — он хлюпает носом и наконец-то убирает руки от лица. — Прости, я не знаю, что на меня нашло, я старался держаться, но просто… — Не извиняйся. — Модди зачем-то гладит пальцем экран. — Тебе не нужно извиняться. Ты ничего не портишь. — Теперь у нас будет плаксивый год, — хихикает он, торопливо вытирая глаза. — Как встретишь… — Мы его ещё не встретили. — Модди улыбается и сам чувствует, как в горле вяжется ком. Ему больно видеть такого Пугода — несчастного, потерянного, он же как брошенный котёнок! — Ты всё ещё уверен, что… Ну, что будешь со мной? Вот так? — Уверен, — Модди садится нормально, делает глоток шампанского. — А в следующем году будем встречать вдвоём. Потом, может, к кому-то пойдём, но встречать — точно вдвоём. Пугод шмыгает носом и улыбается. — Я тебе там… подарок заказал, но он задерживается. — Пугод, мы же договаривались! — Ты мне постоянно что-то заказывал! — возмущается он. — То есть тебе можно, а мне нет? — Ну я-то не болею, — протестует Модди. — Уж надеюсь! Пугод, ещё раз вытерев покрасневшие глаза, напяливает на себя чудную шапку с белым помпоном и салютует Модди стаканом апельсинового сока. Его попытки обмануть кажутся по-грустному забавными. Раскрыть притворство было бы жестоко, и Модди молчит, с трещинами в груди глядя на кривую улыбку. — А снег покажешь? — внезапно просит Пугод. — А то здесь пальмы вместо ёлок наряжают… — Шутишь? — Не знаю. В гости меня никто не звал, не проверю. — Он усмехается, но в его взгляде слишком мало веселья. — Ладно, сейчас. — Модди бережно подхватывает телефон и шагает на балкон. Как по заказу, с неба падает снег — Пугод вздыхает в наушниках, и Модди пробирает острой тоской. В груди будто сжали что-то, весь воздух закрутили в баллоны и по глотке пустили твёрдый лёд. Почти жизненно необходимо, чтобы Пугод сейчас рядом был: дрожа от холода, жался к его боку, собирал снежинки языком, ехидничал и отмахивался от всех «заболеешь же». Модди скучает — тоже скучает, но права показать это не имеет. Не сегодня и не сейчас, потому что они оба всё понимают и спасаются только тем, что сдерживаются. Сдерживались все полгода, чтобы вот так, в праздник… — Красиво. — Голос Пугода звучит в ушах, и Модди жмурится, радуясь тому, что сейчас в кадре падающий снег, а не его лицо. — Ты там на балконе не замёрзнешь? — Я же в твоём уродстве! — Эй! Сам ты уродство! — Он возмущается очень живо, и Модди запрокидывает голову, часто моргая. — Я старался, о тебе думал, каждую петельку вывязывал! — Ты вручил мне этот свитер со словами «поздравляю с днём уродливого свитера»! — Рождественского свитера, на минуточку! — ревностно поправляет Пугод. — Зато он с любовью! — Это я чувствую. — Модди улыбается. — Даже когда ты издеваешься надо мной, чувствую. — Я?! — захлёбывается шутливым гневом Пугод, долго растягивая звук «а». — Издеваюсь?! Модди, я возмущён! Я к тебе с добротой и любовью, а ты! Модди смеётся, удачно пряча в смехе судорожный вдох. — И ты сам такой! Палец в рот не клади, дай прикольнуться! — Может быть, — фыркает Модди, — может быть. — А можешь себя показать? Снега мне достаточно! Модди торопливо вытирает рукавом лицо и переключает камеру. Пугод посылает ему улыбку. Он, оказывается, успел отодвинуть телефон и теперь в кадре был почти целиком: в футболке, купленной как сувенир Модди, с прижатыми к груди коленками. — Красивый, — негромко говорит Модди. Пугод тащит к себе стакан и поправляет волосы, прежде чем стрельнуть глазами в камеру. — Давай, садись за стол, до полуночи пять минут! — Если что, мы потом по твоему времени встретить можем, — хмыкает Модди, послушно возвращаясь в квартиру. — Два по цене одного. — Я подумаю. — Пугод принимает капризный, чуточку надменный вид, потом делает глоток сока и задумчиво собирает языком его капли, осевшие на губах. Модди видит, что в жесте нет ни капли кокетства, потому что флиртует Пугод иначе, но всё равно не может не возжелать ему помочь. — А если я загадаю изобрести телепортацию, желание исполнится? — Однажды — всенепременно, — «радует» его Модди. Пугод закатывает глаза, обнимает свои ноги и жмётся щекой к коленям, не отрывая взгляд от телефона. — Ты красивый, Модди. Его голос непривычно тихий и серьёзный, и Пугод даже не моргает. Модди чувствует, как лицу становится горячо, и торопливо делает глоток шампанского. А Пугод всё так же смотрит на него, даже не улыбается. Только руку протягивает и, кажется, касается пальцами экрана. — Не грусти, ты тоже ничего такой. — Модди старается подначить его, подбодрить, но Пугод только жуёт губы и вздыхает, с детской обидой глядя на собственную ладонь. — Модди, а ты… Ты уверен, что всё будет так, как раньше, когда я вернусь? — Как раньше не будет, — покладисто кивает он, — но будет лучше. Я тебя ни на кого не променяю, дурень. — Я же не об этом! — Пугод взмахивает руками и наконец-то оживает лицом. — Просто… Полгода это много. Плюс… Как минимум ещё один месяц. И там ещё неизвестно, что у нас придумают с карантинами и прочей ерундой. — И? — А если… Ну, если ты… или я, ладно, просто кто-то из нас… Если поймёт, что разлюбил? — Ну ты глупости не неси. — Модди бросает взгляд на время, а по позвоночнику неприятный холод сквозит, как будто в него тычут сосулькой. — Или ты… — Нет! — даже выкрикивает Пугод. — Нет, Модди, ты совсем дурак? Да я живу только потому, что жду нашей встречи! От эмоций он даже подскакивает, опуская ноги на пол. И настороженно вглядывается в Модди, от нервов обнимая себя за плечи. — Модди? — робко окликает он. — Я… — Модди сглатывает горькую слюну, залпом осушает бокал. И нервно смеётся: — Я сейчас вот настолько, — он показывает крошечное расстояние пальцами, — от того, чтобы переплыть океан на лодке. И к тебе. Пугод улыбается и подскакивает. — С Новым годом, Модди! Взгляд нашаривает часы и видит на них красивые, ровные нули. За окном кто-то радостно кричит; у соседей слышен звон бокалов. Модди, поддавшись дурацкому импульсу, подносит шампанское к камере — Пугод, хихикнув, повторяет за ним, виртуально «чокаясь». — С новым счастьем, Пугод, — отвечает Модди, сделав глоток. И не сдерживается, признаётся: — Люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, — шепчет Пугод, и его глаза снова блестят. Модди смотрит на него и не может насмотреться; не может остановиться и не представлять его рядом, не может подавить жажду до его касаний, его поцелуев и его присутствия. — Салют кто-то запускает, — ляпает он вместо любых правильных, хороших слов. — Хочешь посмотреть? — Покажи мне, — кивает Пугод и украдкой вытирает глаза, притворяясь, что ни капельки не расстроен. Модди выходит на балкон, переворачивает камеру и направляет в небо. Там причудливыми цветами раскрываются вспышки фейерверков, и это красиво… Конечно, красиво. В этом году он бы продал душу, лишь бы смотреть, как разноцветные огни отражаются в родных, восторженных глазах. В этом году он бы продал душу, лишь бы не смотреть на эти размытые, плавающие огоньки расфокусированным взглядом в стылом одиночестве.