Мой ласковый и нежный зверь

Жила-была колдунья злая, Беды на люд просто так нагоняла, Сердце её — словно чёрствый комок, В душе же её — тьма и порок. Жила так она сто лет и сто зим, Но вот настал день, что всё изменил — Приглянулся ей парень — смешной, удалой, Да только судьбою он был сиротой. Добрым Мишуткой его все величали, Юным был он, шутил временами. Но мудрость пылала живыми лучами, В устах раздаваясь как священный завет — Ведь песен он вольных и смелых поэт. Да чтоб от тоски не кануть в безвестье, Он пел свои песни, разносясь в поднебесье. Не роптал на судьбину, душой был лучист, Сердцем пылающим — честен и чист. Всё к нему льнула колдунья хитрàя, Пытаясь в свой лес навсегда заманить. На ухо ему что-то мягко шептала, Но никак не могла в свою душу влюбить. «Так не пойдет, не ты мне мила, И тебя я, дивчина, знаю едва. Судьба уж давно с другою свела, И только ей я буду верен всегда». Младая, чернявая была та девица, На острое слово никогда не скупится, Тихонечко к ним двоим подошла И Мишу под ручку тогда увела. Звали девицу распрекрасною Фисой, Ради которой все юноши бились, Но лишь увидав Мишутку-простака, Вмиг полюбила его навсегда. Колдунья ж от зависти страшной и гласной Послала заклятие на девицу красную. «Меня не желаешь любить? — прокричала она, — Тогда сгублю я твою любовь до конца!» Померла та Анфиса, ведь осталась без сил, Миша от горя всё в доме сносил. Едва её гроб скрылся в земле, «Отомщу за тебя!» — разнеслося во мгле. Горе юноше сердце терзало, В буре слёз померк его мир. Пришел он к колдунье, шагая отважно, В сердце — боль, а в очах — мести сапфир. «Ты жизнь забрала, так я иду за твоей!» — кричал он, пылая, махая мечом. Но ведьма взмахнула тенью своей, И мир вмиг погас, как во сне дурном. Она улыбнулась тонкой улыбкой, Змеиной, холодной, тряся головой: «Не убьёшь ты меня, не рвись со мной в бой — Ты сам теперь будешь моею судьбой». Сети злых чар затуманили сердце, Хладными руками сжимая грудь, Юноша в муках пытался сорваться И тело колдуньи мечом проткнуть. Но даже во тьме, в той страшной напасти, Тлела искра живым огоньком, Любовь его была непокорна власти, И все сильней расцветала алым цветком. «Раз душа твоя не сдаётся туману, Превращу тебя в зверя, покорным дурману: Шерстью покрою, лишу людской любви А после как хочешь — живи, не живи, Хоть тело свое когтями изорви!» И вмиг! Клыки проросли, бурой шерстью одело Дрожащее, бледное, холодное тело, И кареглазый певец, чьё имя было честным, Стал бурым, косматым медведем безвестным. «Не рушимы те чары, ни огнем, ни мечом, Лишь поцелуй сердцем данный, простой, Может снять с тебя обличие твари лесной И избавит тебя от проклятия замком. Кто, дрожа, к твоей морде склонится? Кто полюбит клыки да шерсть? Не ждать тебе боле ласки девицы — Лишь одиночества жгучую месть. Будь же зверем ты в чаще дремучей, Людей пугай на тропах седых. Так нерушимо, так неразлучно Со шкурой останешься ты на веки веки! Так и помрёшь под ветрами осенними, Не вспомнив лица своего. Нет поцелуя — нет исцеления. Это судьба. И это — моё». И с этим проклятием тёмным Она рассыпалась, как пепел во мгле. И забыл наш медведь, что когда-то Он был певцом молодым. *** Пошла по селу весть горестная, злая: Пропал молодец — душа золотая. И будто бы в лесу, в чаще глухой, Завёлся зверюга — лютый, лесной. С тех пор никто туда не ходил — Даже тот, кто порою храбростью слыл. Все звери притихли, тропы пусты — Лес стал мрачен, лишён доброты. Смельчаки-охотники шли по следу С луками, ножами — веря в победу. Но стоило шагнуть в глубину теней — Как страх раздувал огонь всё сильней. И бегут обратно что есть мочи, Слёзы и крики онемели вночи: «Помоги-и-и! В чаще — смерть! Там зверюга страшная хочет всех съесть! Глаза — как угли, горят в темноте, Рычит так, что дрожь бежит по крестьянской спине. Зубы, когти — всё хочет убить… Не ходите в лес, там нечем жить!» Так в селе тревога росла день ото дня: Лес стал чужим, как чужая страна. И никто не знал, что зверь тот лютой — Когда-то был юношей с доброй душой. Убивался он горем, юноша в звере, Не зная, что делать, как жить в потере. Скучал он по люду — по смеху живому, По песням своим, что летели к небу благому. Скучал по теплу, по руке человечьей, По слову простому, по ласке сердечной. И так немерено, так нестерпимо Болела душа — глухая, звериная. Он ночами выл, не сдержав тоски, Ведь не может он больше жить по-людски! «Не найти мне боле любви настоящей, Не вернуться к жизни прежней, ясной, блестящей. Никто ведь не сунется в чащу мою, Все боятся меня, как лесную чуму. Кто же обнимет меня? Да кто приголубит? Неужто судьбу мою вечность погубит? Я тянусь… а руки мои становятся лапами, Я плачу… а слёзы падают в травы рваными каплями. Сердце моё — живое, горячее, Но всем я теперь — лишь зверь опасный да мрачный». И гулом ночным разносилась печаль, Такая острая, что сломала б сталь. Один только лес понимал его муку — И ветви тихонько тянулись к медведю, как к другу. Прошло десяток долгих зим и лет, Смирился зверь с судьбой — спасенья нет. Оброс он злобой, мрачной и густой, Ненавидел люд, что стал ему чужой. Всех в могилах видел — так гнев его кипел, За столько лет он одичал, рассвирепел. Шерсть огрубела, клокастой стала, Месть — как меч, смертью сверкала. Да только одного не отняла колдунья в тот час — Голос людской… что мучил и гас. Он в ночи раздавался, тоской звеня, Умоляя, терзая — «Полюбите меня!» *** А тем временем в деревне той — Подрос мальчишка удалой. Андрей его звали — чудной, добрый, босый, На личико мил, немного курносый. Смеялся он звонко, шнырял по дороге, Скакал босиком по лужайкам у кромки. Стариков он слушал, но верил не всем — Особенно сказкам о проклятии тем. «Небылица!» — решив, он однажды отправился в чащу, Где тени дрожат и ветра плачут. Не ведал он, мальчик, что ждёт впереди, Что судьба уж сплела для него две нити в пути. А что было дальше — читатель узнает, Коль сердце откроет и дальше читает. Так листай же странички, да время не трать, Коль хочешь помочь Мише юношей стать.