Мой ласковый и нежный зверь

— Ну, Андрей, окаянный, попробуй, вернись, — Громкие крики с утра раздались. — Всё отцу да матери сразу скажу! Да сам обязательно тебя накажу! Чугунок небольшой над макушкою свистнул, Но юноша лишь громко со смеху прыснул, Ведь с размаху пущенный сердитой рукой, Разбился в осколки горшок цветовой. Андрей, хохоча, тому язык показал, Да по тропке лесной прочь резво сбежал, Чтоб не схлопотать синеватый фингал И вновь не разжечь страшный скандал. Кто б мог подумать, какая натура! Так взбеситься из-за карикатуры, Не водится в их местах цензура — Рисуй что угодно, с глупости, сдуру. Не клеветал никого наш Андрей — Высмеять надобно было этот старый репей — Что к девицам юным пристает, словно мёд, И днями, ночами ворковал напролёт. Староста был уж стар и трухляв, Седьмой десяток не успев разменять, Все свои волосы давно растеряв, Решил, что всё ещё может девиц влюблять. Начертил он рисунок — ну смеху-то сколько! — На старосту старого, вовсе не жёстко: Дамский угодник, прохвост и месье — Важно он едет… верхом на свинье! Такого бы никто не смел изобразить, Но кто же художнику может запретить За правду над глупостью посмеяться хоть разок? Будет развратникам хороший урок! *** Андрей, рубя топориком с размаху Сухие сучья, шёл в лесную глушь. Хвойной смолой дышалось так, что страху Не оставалось — таял всякий туш. Солнце сквозь ветви, будто клинок, Кожи касалось, обжигав полосою. Под ногами, пружиня, мягкий ковёр Мха стелился бархатной росою. Ему едва минуло восемнадцать лет, Но с детства он одно лишь слышал строго: «В лес не ходи — там смерть, спасенья нет, Туда лишь самоубийцам есть дорога». Но чем страшили больше — тем сильней Его манил тот лес загадочный, дремучий, Как только он подрос, ей-ей, Желание попасть туда нависло тучей. А бабушка грозила: «Колдунья придёт, Утащит, коли в поле убежишь». Но вырос парниша— и смех в глазах плывёт, Какая ведьма? Что ты городишь? Да и вокруг сейчас — да что бояться? Поют над головой весёлые дрозды. Свет солнца тёплым золотом ложится, И вдоль тропы растут колокольчики-цветы. Ветер играл с его светлой прядью, Шептал почти ласкающей мольбой: «Дыши да наслаждайся речной гладью, Иди, напейся, водою ключевой.» Шёл Андрей, напевал по-дорожному звонко, То свистнул, то в такт запустил каблуком. Под кленовым листом присел он в сторонке, Чтоб заняться родным ремеслом. Достал он бумагу — и сразу, как в детстве, В рисунок провалился, забыв про весь свет: Чудных арлекинов выводил в соседстве С горбоносым шутом, длинноногим поэт. Вот мужичок, что бошку свою потерял, Вот охотник, что в чудище лесное стрелял, А тут нарисована младая принцесса, Что мечтала быть спасенной из леса. На соседней странице — два глупых вора, Монету не могли поделить — вот умора, За ними гордо стоял смельчак, Что с ветром хотел воевать, так-так… Это садовник, это дурак, Которому молнию в сумку захотелось поймать, Кого же ещё нарисовать? А, вот рыбак! Который на лодке хотел отплывать. Это лесник, что не дряхлый старик, Волкам тебя скормит, прытко и вмиг, Андрей ухмыльнулся — какой он шутник! Начитался, видать, в детстве сказочных книг. Разбойники, трупы, бродяги, злодеи, Колобки, скоморохи, и лиходеи, Дровосеки, охотники, тролли и феи, Все живут в голове — такие затеи! Забылся Андрей — как бывало не раз, Без устали сочиняя причудливый сказ, Старательно выводил он узор, Не замечая пристальный взор… Не слышал, не видел — ни треска, ни шага, Как позади ломился тихонько кусток… Пока вдруг по макушке горячая влага Не капнула — в точку — на белый листок. Размазалась линия, размазались строчки, В мокрое месиво превратились листочки, Андрей поднял голову и обомлел, Задохнулся и вздрогнул, побелев, словно мел. Встретился он взглядом с двумя янтарями, Что люто горели большими углями, Раскрылася пасть, обнажая клыки, Что были белы, остры и крепки… Смотрел на Андрея хозяин лесной, Хрипя и рыча, истекая слюной, Занес он свою лапу ввысь — Всё, Андрей, за свою жизнь молись. Да не тут то было! Схватил за топор, что лежал у колена, Ведь умирать просто так не хотел он, И всадил его зверю прямо в лапу мгновенно. Завыл медведь — так пронзительно, горько, Человеческий стон его глотка исторгла, В котором смешались отчаянье, боль и затёртый покой, До самых костей пробирал его вой. Схватил свою сумку, Андрей был проворен, Бежал, что есть сил и прыг через корень, Не чуя ни ног, ни дыханья, ни сил — Чуть жизнью своею не заплатил. Выбег из леса и отдышался, Как так зверь к нему пробрался? Как зайчонок глупый чуть не попался, Неужто все это время он ошибался? Неужто и впрямь тот медведь, огромный, могучий, Наблюдал за ним из под ивы плакучей…? И заплакал потом, как человек, Пока убегал сквозь лесосек. Так того оставлять нельзя! Жалко было Андрею зверья, К тому же топорик надо забрать, Видимо, вновь придётся судьбу испытать…