Одна кровь на двоих // One blood for two

Дрожь в ногах не утихала, даже когда Жан уже вышел из кабинета Рико. Каждый шаг по холодному каменному полу отдавался в висках тяжёлым, неровным стуком сердца. Он зашёл в библиотеку, притворил за собой массивную дверь и прислонился к стеллажу, пытаясь перевести дыхание. Воздух пах пылью, старыми книгами и страхом — его собственным, едким и знакомым. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы предательски трясутся. «Соберись, чёрт возьми», — прошипел он сам себе, но тело не слушалось. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя лишь тяжёлую, гнетущую усталость. Он подошёл к столу, заваленному книгами, и начал механически расставлять их по полкам, стараясь заглушить внутреннюю тревогу монотонным действием. Но мысли возвращались к одному и тому же — к тёмному спуску в подвал, к скрипу решётки, к бледному лицу в полумраке. Каждый визит туда был игрой с огнём, и сегодня он почувствовал, как пламя опалило кожу. «Надо реже», — подумал он, водя пальцем по потёртому корешку книги. «Или тише. Или... вообще перестать». Но мысль о том, чтобы оставить Натаниэля одного в этой сырой яме, заставляла сжиматься горло. Вампир, чьи васильковые глаза светились в темноте, стал для него чем-то большим, чем просто пленник. Чем-то опасным и неизбежным. Он взял последнюю книгу — тяжёлый том в кожаном переплёте — и поставил её на место. Рука дрогнула, и книга с грохотом упала на пол, подняв облако пыли. Жан вздрогнул, сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой силой. «Идиот. Тебя и так всё выдает». Он поднял книгу, стараясь дышать ровнее. Может, стоит начать молиться? Обратиться к высшим силам, которых он давно перестал замечать в мире вампиров и другой нечисти. Но какие молитвы спасут его от самого себя? От этой тяги, что тянула его вниз, к холодным стенам и чужим цепям? Он вышел из библиотеки, так и не найдя покоя. Впереди была ночь. И он знал — несмотря на страх, на приказы Рико, на здравый смысл — его ноги снова понесут его в подвал. А пока он будет пытаться убедить себя, что на этот раз всё будет иначе. Дрожь в ногах всё ещё не утихала, когда Жан повалился на свою узкую койку. Мышцы ног подрагивали мелкой, неприятной дрожью, словно после долгого бега, а сердце продолжало глухо и часто стучать где-то в горле, отдаваясь в ушах навязчивым, тревожным ритмом. Он натянул тонкое одеяло до подбородка, но холод, который он чувствовал, шёл изнутри — липкий, пронизывающий страх, что Рико всё знает или скоро узнает. Он закрыл глаза, пытаясь загнать себя в сон, но вместо темноты перед веками вставали образы: холодный блеск щипцов в руках Рико, цепкие тени подвала, васильковые глаза, смотрящие на него из темноты с немым вопросом. Он перевернулся на бок, потом на другой, но найти удобное положение было невозможно — всё тело было напряжено, будто готовясь к удару. Мысли путались, возвращаясь к одному: он идёт на безумие. Каждая ночь, проведенная у той клетки, приближает их обоих к краю. Но мысль перестать приходить была похожа на попытку перестать дышать — инстинктивная, паническая потребность сопротивлялась ей. В комнате было тихо, слышалось лишь тяжёлое дыхание спящего на соседней койке Кевина. Этот обыденный звук почему-то действовал успокаивающе. Жан сосредоточился на нём, пытаясь подстроить под него своё собственное дыхание — вдох, выдох, вдох... Постепенно, очень медленно, сердцебиение начало утихать, а дрожь в ногах сменилась тяжёлой, свинцовой усталостью. Сознание начало уплывать, границы реальности размываться. Последней чёткой мыслью перед тем, как провалиться в беспокойный, полный обрывков снов сон, было твёрдое, почти отчаянное решение: завтра. Завтра он всё обдумает. Примет верное решение. Но где-то в глубине души он уже знал, каким оно будет. И это знание было сладким и горьким одновременно. Жан проснулся от внутреннего толчка, будто кто-то дёрнул его за невидимую нить, привязанную к грудине. Всё существо горело одним желанием — спуститься вниз, в сырой полумрак, где его ждал тот, чье присутствие стало наваждением и потребностью. Он поднялся с койки, не зажигая света, движимый слепым импульсом. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту, обходя скрипящие половицы. В ушах стучала кровь, заглушая тихие ночные звуки базы. Он уже почти дошёл до лестницы в подвал, рука потянулась к холодному металлу перил, как из тени у стены отделилась невысокая, плотная фигура. — Ну что, Моро, — раздался тихий, хриплый голос, от которого кровь застыла в жилах. — Опять по своим блядям? Рико вышел на полосу лунного света, падающего из окна. Его лицо было искажено холодной, безразличной яростью. В руке он медленно перебирал тяжёлые серебряные кастеты. Жан отшатнулся, но было поздно. Молниеносный удар в солнечное сплетение вышиб из него воздух. Он рухнул на колени, давясь кашлем. — Я... я просто... — Просто что? — Рико наклонился над ним. — Проведать свою кровососущую подстилку? Следующий удар пришёлся по лицу. Жан почувствовал, как в который раз с хрустом расходится носовая перегородка, и тёплая кровь хлынула на губы и подбородок. — Я тебя предупреждал, — шипел Рико, нанося удары методично, без спешки, по рёбрам, по почкам, по спине. — Говорил, что будет, если ты хоть раз ещё сунешься туда без приказа. Жан пытался прикрыться, свернувшись калачом на холодном полу, но каждый новый удар пробивал защиту, отдаваясь в костях тупой болью. — Она тебя совсем разжижила, тварь эта, — Рико пнул его сапогом в живот. — Смотрел запись с камер. Как ты там с ним обнимаешься. Целуешься. Гадость. Он присел на корточки, впиваясь пальцами в волосы Жана и приподнимая его голову. — Знаешь, что я с ней сделаю завтра? Из-за тебя? При тебе же и начну. Чтобы ты видел, во что твоя «любовь» превращается. Он отпустил его, и голова Жана с глухим стуком ударилась о пол. — А сейчас... — Рико выпрямился, смотря на него сверху вниз. — Уберёшься к своей койке. И если завтра хоть один синяк будет помазан, вылечен, — получишь в два раза больше. Понял, падаль? Жан, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул, сплёвывая кровь. Он с трудом поднялся на дрожащие ноги и, пошатываясь, поплёкся обратно, чувствуя на спине ненавидящий взгляд. Каждый шаг отзывался болью во всём теле. Но хуже физической боли была та, что сковала грудь ледяным комом. Теперь Натаниэлю не просто так достанется. Теперь его будут пытать нарочно. И он, Жан, был тому виной. Он стоял, прислонившись к холодной стене в тени, и слушал, как шаги Рико затихали в конце коридора. Боль пронзала всё тело, каждый вздох давался с трудом, но внутри всё горело. Мысль о том, что утром Натаниэлю устроят ад из-за него, заставляла сердце сжиматься от ледяного ужаса. Он не должен был идти. Это было безумием, чистейшей воды самоубийством. Рико мог вернуться. Любой из «Воронов» мог его увидеть. Но он не мог просто оставить всё так. Дождавшись полной тишины, Жан, стиснув зубы от боли, заставил себя двинуться к лестнице в подвал. Каждый шаг отзывался огнём в рёбрах, а кровь из разбитого носа запекалась на губах. В подвале пахло сыростью, кровью и отчаянием. Он подошёл к клетке, не открывая её. Натаниэль не спал. Он сидел, прислонившись к стене, и его пронзительные глаза сразу же нашли Жана в полумраке, широко раскрывшись от удивления и тревоги при виде его избитого лица. — Жан? — его голос прозвучал хрипло и тихо. — Что... что он с тобой сделал? Жан покачал головой, не в силах вымолвить слова. Он просто смотрел, пытаясь запомнить каждую черту этого лица, каждый блик в этих глазах. Он пришёл сказать, что это конец. Что он больше не придёт. Что они обречены. Но, глядя на Натаниэля, на его закованную в железо шею, на молчаливый вопрос во взгляде, все заранее приготовленные фразы показались пустыми и предательскими. — Мне... нельзя больше приходить, — наконец выдавил он, и голос дрогнул. — Рико... он знает. Он всё видел. И завтра он... — Жан сглотнул ком в горле, не в силах договорить. Натаниэль медленно кивнул, и в его взгляде не было ни страха, ни укора. Только понимание и та же бесконечная, знакомая грусть. — Я знал, что это случится, — тихо произнёс он. — Рано или поздно. Они молча смотрели друг на друга через прутья — избитый охотник и прикованный вампир, пойманные в ловушку собственной судьбы. — Просто... держись, — прошептал Жан, уже отступая назад, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. Это было всё, что он мог сказать. Никаких обещаний. Никаких надежд. Жан замер у клетки, его пальцы сжали холодные прутья так, что костяшки побелели. Внутри всё кричало, разрывалось на части. Голос Натаниэля звучал как наваждение, тихий, настойчивый шепот, проникающий прямо в мозг: — Дай ключ... Мы можем уйти. Сейчас. Пока все спят. Разум лихорадочно соображал, взвешивая риски. Побег. Сейчас. Вместе. Мысль казалась одновременно безумной и единственно верной. Он чувствовал вес ключа в кармане — того самого, стащенного у Рико. Один поворот — и клетка откроется. Один шаг — и они побегут по тёмным коридорам на свободу. Но за этим шагом маячили другие картины: ярость Рико, погоня, серебряные пули, свистящие в спину. А если поймают? Что они сделают с Натаниэлем? С ним самим? Предательство. Его назовут предателем. — Жан... Он посмотрел на Натаниэля — на его бледное, исхудавшее лицо, на глаза, полные отчаянной надежды. Этот взгляд обжигал сильнее серебра. — Я... не могу, — с трудом выдохнул Жан, и слова показались ему чужими, предательскими. — Они нас поймают. Убьют. Или... — Лучше смерть, чем это! — голос вампира сорвался на шёпот, но в нём звенела сталь. — Жан, пожалуйста... Рука Жана непроизвольно полезла в карман, пальцы нащупали холодный металл ключа. Сердце бешено колотилось, призывая действовать, пока не поздно. Но тут из глубин подвала донёсся отдалённый скрип двери. Или показалось? Паранойя сжала горло ледяной рукой. Кто-то идёт? Рико? Охрана? Инстинкт самосохранения, выдрессированный годами, оказался сильнее. С рычанием отчаяния Жан отпрянул от клетки, как от раскалённого железа. — Прости, — это было всё, что он смог выжать из себя, прежде чем развернуться и почти побежать к выходу, не оглядываясь. Он не видел, как потух взгляд Натаниэля, как его плечи бессильно обвисли. Он только слышал свой собственный тяжёлый бег по лестнице и гулкий стук сердца в ушах, заглушающий всё остальное. Он не открыл клетку. Он сбежал. Один.Тишина в подвале после ухода Жана стала густой, тяжёлой, как саван. Даже бабка в соседней клетке притихла, будто почувствовав накалившуюся до предела ярость, исходящую от Натаниэля. Он сидел, сгорбившись, уставившись в грязный каменный пол. Его пальцы медленно сжимались в кулаки, и по телу пробегала лёгкая, едва заметная дрожь. Из его груди вырвалось низкое, глубокое рычание — звук, который не принадлежал человеку. Звук загнанного, преданного, но оттого не ставшего менее опасным зверя. Он ушёл. Снова. Оставил меня здесь гнить. Мысли метались в голове, острые и ядовитые. Слабость. Трусость. Человеческая слабость. Он видел её в Жане снова и снова, в каждой его жизни. Тот всегда колебался, всегда боялся, всегда выбирал путь полегче. И всегда умирал из-за этого. Я предлагал ему свободу. Вместе. А он предпочёл вернуться к ним. К тем, кто его избивает. Кто мучает меня. Рычание стало громче. Натаниэль откинул голову назад, упираясь затылком в холодную стену. Цепи звякнули. Васильковые глаза стали ярче в полумраке, в них плескалась не просто злость, а нечто древнее и куда более страшное — разочарование, вывернутое наизнанку. Девять жизней. Девять раз я искал его. Девять раз терял. И всё ради чего? Чтобы в десятой он снова струсил перед решающим шагом? Он вспомнил их любимую Венецию. Смех Жана, его тёплые руки. Ту ночь, когда тот спросил, найдёт ли он его снова. Какая это была ложь. Какая сладкая, глупая ложь. Он не достоин вечности. Он не достоин меня. Нет, достоин. Но даже сквозь эту ярость, сквозь жажду мести и горькое разочарование, пробивалась другая, знакомая боль. Боль от того, что он всё равно будет ждать. Что он не сможет его забыть. Что эта связь, эта проклятая «истинность», сильнее его воли. Рычание стихло, сменившись тихим, прерывистым дыханием. Натаниэль закрыл глаза, вновь отрезанный от мира холодом стали и предательством того, кто был его половиной. Рассвет был не за горами. А с ним — и обещанный визит Рико. Но теперь внутри него бушевало нечто новое. Не отчаяние. Не страх. Холодная, тихая решимость. Если Жан не освободит его... он найдёт способ освободить себя сам. И на этот раз он никого не будет ждать. *** До рассвета оставалось всего пару часов, но в подвале время текло иначе — густое, тяжёлое, пропитанное болью и яростью. Натаниэль бился в тисках металлического ошейника, прикованного к стене короткой, толстой цепью. Каждое резкое движение впивалось холодным металлом в шею, сдирая кожу до крови, но он почти не чувствовал физической боли — её заглушало всёпоглощающее бешенство. Из его горла вырывалось низкое, непрерывное рычание — звук дикого зверя, попавшего в капкан. Он дёргался, напрягая каждую мышцу, пытаясь сорвать крепление со стены, но ему отвечал лишь сухой скрежет металла о камень и короткий, болезненный рывок, от которого темнело в глазах. Пугливый. Слабый. Выдрессированный. Эти слова крутились в сознании, раскаляясь докрасна. Он видел перед собой лицо Жана — испуганное, нерешительное. Они сделали его таким. Сломали. И он позволил им. Ярость застилала всё. Он не просто рычал — он выл внутри от бессилия и горького разочарования. Девять жизней ожидания. Девять жизней поисков. И всё ради этого? Рази чтобы в десятой увидеть ту же трусость? В соседних клетках стояла неестественная тишина. Два молодых вампира, ещё не оправившиеся от своего плена, забились в самые дальние углы своих клеток. Они не видели Натаниэля — его клетка тонула в глубокой тени, куда не достигал бледный лунный свет из единственного высокого окошка. Но они слышали. Слышали это яростное, хриплое рычание, доносящееся из темноты. Слышали лязг цепи и приглушённые удары тела о камень. Слышали сдавленные, животные звуки ярости и отчаяния. Для них, проживших всего пару веков, это было проявлением чистейшего, первобытного ужаса. Силы, которую они не могли постичь. Они замирали, затаив дыхание, их собственный недавний бунг сменился ледяным, парализующим страхом. Кто-то там, в темноте, был не просто пленником. Он был чем-то другим. Натаниэль в последнем порыве рванулся вперёд, и ошейник с силой впился в рану на шее. Тёплая кровь потекла по ключицам. Он замер, тяжело дыша, и на мгновение всё стихло. Затем его тело обмякло, и он бессильно опустился на колени, упираясь лбом в холодный пол. Рычание сменилось тихим, прерывистым стоном. Ярость отступала, оставляя после себя лишь пустоту и жгучую обиду. Рассвет был уже близок. Скоро придёт Рико. Придёт с пытками и своей холодной улыбкой. Но теперь в глубине васильковых глаз, помимо боли, жило нечто новое — твёрдое, как сталь, и холодное, как лёд. Решение. Ожидание закончилось.Утро пришло в подвал не с солнечным светом, а со скрипом открывающейся двери и тяжёлыми, уверенными шагами. Рико спустился вниз, его взгляд сразу же нашёл Натаниэля, прикованного к стене. На лице японца играла ленивая, хищная ухмылка. — Ну что, кровосос, отдохнул? — он остановился перед клеткой, окидывая взглядом исхудавшую фигуру вампира, свежие ссадины на шее от ошейника. — Вижу, развлекался без меня. Натаниэль молчал, подняв голову. Его глаза, холодные и пустые, встретились с взглядом Рико без страха, без вызова — просто констатируя факт его присутствия. Рико фыркнул, заметив отросшие, но ещё не до конца сформировавшиеся клыки. — Слабоваты ещё, — проворчал он, плюнув на пол. — Вырывать — только зря портить товар. Подождём, окрепнут. Он медленно обошёл клетку, словно рассматривая диковинного зверя. — Но просто так сидеть ты не будешь. За твой вчерашний концерт и за то, что мой охотник из-за тебя по ночам шляется... нужно ответить. Он кивнул охранникам. Те открыли клетку и вошли внутрь. Натаниэль даже не попытался сопротивляться. Он знал, что это бесполезно. Он просто смотрел в стену перед собой, отрешаясь от происходящего, уходя вглубь себя. Первый удар тяжёлой железной палкой пришёлся по рёбрам. Глухой, сокрушающий звук. Натаниэль дёрнулся, но не издал ни звука. Второй удар — по спине, заставивший его согнуться. Третий — по колену, с неприятным хрустом. Рико наблюдал со стороны, холодно и методично отдавая приказы: — Живот. Почки. Кисти. Каждый удар был точным, выверенным, рассчитанным на причинение максимальной боли без мгновенного смертельного исхода. Это была не спонтанная ярость, а холодная, расчётливая жестокость. Натаниэль молчал. Он кусал губы до крови, его тело било в мелкой дрожи от шока и боли, но ни стона, ни крика не сорвалось с его губ. Он принял всё, как каменная глыба. Его взгляд был пустым и отстранённым, будто он смотрел куда-то далеко, за пределы этих стен, за пределы этой реальности. Наконец Рико махнул рукой. — Хватит. Несите соль. Охранник подал ему мешок. Рико грубо засыпал солью свежие, кровавые раны на спине и груди Натаниэля. Только тогда по телу вампира прокатился сдавленный, хриплый стон. Мускулы напряглись до предела, цепь зазвенела, но он снова подавил крик. Рико удовлетворённо хмыкнул. — Вот так-то лучше. Подумаешь, о своей судьбе, пока будешь заживать. Молодые вампиры в соседних клетках не дышали, парализованеые страхом. Они видели всё. И теперь они понимали — тишина из клетки в тени была куда страшнее любого рыка. Рико резко развернулся перед клеткой, его лицо, обычно холодное и контролируемое, теперь искажала неподдельная, пожирающая ярость. — Забыл кое-что, тварь, — его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. — Твоя вина не только в том, что ты существуешь. А в том, что ты своим существованием портишь моих людей. Охранники замерли, поняв, что главное представление только начинается. Рико не просто наказывал — он вымещал злобу. Он резким движением руки отодвинул одного из охранников и сам вошёл в клетку. Натаниэль, всё ещё лежавший на боку и пытающийся совладать с болью от побоев и соли на свежих ранах, попытался отползти, инстинктивно, но цепь и ошейник держали его на месте. Рико присел на корточки, его глаза сузились до щелочек. — Он, мой охотник, ходит к тебе. Как к бляди ночной. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю? Его рука молниеносно схватила Натаниэля за волосы, резко приподняв и прижав его голову к стене. Вторая рука достала из кармана матовый серебряный прикуриватель. Большой палец щёлкнул — с тихим шипением вспыхнуло ровное, голубоватое пламя. — Надо чтобы он, глядя на тебя, помнил, — прошипел Рико, поднося огонёк к лицу вампира. — Помнил, что значит пачкаться о такую падаль. Натаниэль замер, его васильковые глаза расширились, следя за движением пламени. Он попытался вырваться, но хватка была железной. Раскалённый докрасна металл с резким шипением впился в кожу под левым глазом, прямо на скулу. Раздался звук, похожий на то, как жарят мясо, и воздух наполнился едким запахом горелой плоти. Натаниэль издал сдавленный, хриплый звук — не крик, а скорее животный стон, вырвавшийся помимо его воли. Его тело напряглось в немой судороге, глаза закатились, на мгновение показав белки. Рико продержал прикуриватель несколько секунд, вжигая клеймо в плоть, прежде чем убрать его, и поставить снова. И снова. И снова. На коже остались чёткие, уродливые круглые ожоги, обугленный по краям и кроваво-красный в центре. Дымок ещё поднимался от него. — Вот так, — Рико отпустил его, и голова Натаниэля бессильно упала на пол. — Теперь смотрится правдоподобнее. Как настоящая нечисть. Он вышел из клетки, с удовлетворением глядя на свою работу. Боль от ожога была особенной, пронизывающей, и она не утихнет быстро. — Пусть помнит, — бросил он ему на прощание, уже выходя из подвала. — И пусть он это видит. В клетке Натаниэль лежал, не двигаясь. Слёзы от боли текли из его глаз, смешиваясь с пылью и кровью на полу, но он зажмурился, стараясь их остановить. Левая сторона лица пылала адским огнём, каждый пульс отдавался в виске новой волной тошноты. Но сквозь боль, сквозь унижение, в нем зрело нечто чёрное и беспощадное. Это клеймо стало не просто отметиной боли. Оно стало печатью мести. И он поклялся себе, что однажды Рико будет гореть в десять раз дольше. Тишина в подвале после ухода Рико была оглушительной. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом горелой плоти, крови и соли. Натаниэль лежал неподвижно, стараясь просто дышать сквозь волны тошноты и боли, накатывавшие с каждым ударом сердца. Левая скула пылала адским огнём, но это был лишь один острый шпиль в целом океане страданий. Ясное ознание медленно возвращалось, сканируя повреждения. Правая щека. Там, куда он неосознанно прижался к грубому бетону пола во время избиения, зияли несколько глубоких, болезненных порезов от мелких камней и щебня. По ним сочилась кровь, смешиваясь с грязью. Он медленно разжал кулаки. Руки. Тыльная сторона рук была исполосована тонкими, рваными порезами — он инстинктивно прикрывал лицо и голову от ударов палкой, и металлические заклёпки на ней оставили свои отметины. Но хуже всего были костяшки. Они были содраны почти до мяса, а на самой выступающей части среднего пальца правой руки красовался свежий, пузырящийся ожог — он попытался оттолкнуть раскалённый прикуриватель в последний момент, и пламя лизнуло его суставы. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли. Он был изуродован, побит, унижен. Физическая агония была невыносима, но она меркла по сравнению с яростью, что клокотала внутри, чёрная и густая, как смола. Эта ярость была единственным, что не давало ему потерять сознание. Она была топливом, что поддерживало в нём жизнь. Он приоткрыл глаза, смотря в потолок, невидящим взглядом. Где-то в соседних клетках слышалось сдавленное всхлипывание — те двое молодых вампиров не выдержали и заплакали от страха и отчаяния после увиденного. Но Натаниэль не плакал. Его глаза были сухими и горящими. Он мысленно фотографировал каждую новую рану, каждый синяк, каждый ожог. Он складывал их в копилку своей ненависти, которая уже переполнялась. Он не просто ждал своего часа. Он теперь готовился к нему. И когда он вырвется отсюда — а он вырвется, — он вернётся не как жертва, а как кара. И его оружием будет не только сила, но и память. Память об этой боли. *** Три дня. Семьдесят два часа целенаправленного, методичного лишения крови. Для вампира, чье тело требует свежей крови хотя бы раз в сутки, чтобы поддерживать силы и запускать процессы регенерации, это был не просто голод. Это была медленная, изощрённая пытка на истощение. К концу первых суток тупая боль голода в животе сменилась общей слабостью. К концу вторых — начался тремор, сознание стало затуманенным, а все раны, которые обычно начинали затягиваться почти мгновенно, горели огнём, не показывая признаков заживления. К концу третьих суток Натаниэль лежал на полу клетки в полной прострации, почти не в силах пошевелиться. Каждое дыхание давалось с трудом, сердце билось медленно и неровно, словно готовясь остановиться. Кожа, обычно упругая и живая, стала бледной и сухой, как пергамент. Именно этого и ждал Рико. Он спустился в подвал с блокнотом и холодным, наблюдательным взглядом учёного, ставящего жестокий эксперимент. Охранник принёс стул, и Рико уселся перед клеткой, внимательно изучая её содержимое. — Фиксируй, — бросил он своему подручному, не отрывая глаз от Натаниэля. — Сутки — слабость, тремор. Двое — потеря концентрации, остановка регенерации. Трое — полный упадок сил, близящийся к летаргии. Интересно, сколько он вообще протянет. Он сделал несколько пометок, его лицо не выражало ничего, кроме профессионального любопытства. Для него Натаниэль был не живым существом, а образцом, объектом исследования. Только после того, как наблюдения были тщательно записаны, он кивнул охраннику. — Дай ему немного. Ровно столько, чтобы не сдох. Принесли небольшую металлическую миску с кровью — холодной, несвежей, но для обезумевшего от голода организма это было спасением. Её грубо сунули в клетку. Натаниэль, движимый чистейшим инстинктом, почти не осознавая своих действий, набросился на неё. Он не пил — он лакал, жадно, с хриплыми звуками, проливая большую часть на себя и на пол. Эффект был почти мгновенным. Цвет вернулся к его коже, дрожь начала утихать, а в глазах появился осмысленный, хотя и дикий блеск. И тут же заработала его регенерация, подстёгнутая порцией столь необходимой энергии. Свежие ожоги и рваные раны на лице и руках начали стремительно покрываться тёмной, стягивающейся корочкой. Это выглядело жутко — будто его лицо было изъедено какой-то чёрной плесенью, но под этой коркой уже шла активная работа по восстановлению тканей. Рико наблюдал за этим с тем же холодным интересом, делая новые пометки. — Восстановление начинается практически сразу после приёма пищи, даже в мизерном количестве. Скорость высокая. Примечательно. Он закрыл блокнот и встал. — Через день повторить. Дозу можно уменьшить. Его не интересовали страдания. Его интересовали данные. А Натаниэль, придя в себя и ощутив на лице стягивающие корки, понял это. Его не просто пытали. Над ним ставили опыты. И это рождало в нём не просто ярость, а нечто новое — ледяное, бездонное желание уничтожить этого человека и всё, что он олицетворяет, на клеточном уровне. Четыре дня. Девяносто шесть часов абсолютной пустоты. Голод перестал быть просто физическим ощущением. Он стал единственной реальностью, разъедающей сознание изнутри. Сначала горело горло, потом желудок скрутило в тугой, болезненный узел, а затем тело начало пожирать само себя. Силы покидали его с каждым часом, оставляя лишь слабый, едва теплящийся огонёк в глубине существа. Регенерация замерла полностью — стянувшиеся корки на ранах стали сухими и потрескавшимися, а кожа под ними оставалась красной и воспалённой. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, и даже мыслей не оставалось — лишь смутное, животное ожидание конца. На пятые сутки дверь подвала снова скрипнула. Шаги Рико были такими же размеренными и безразличными. Он снова сел на стул, наблюдая. — Фиксируй: полное истощение, отсутствие реакции на внешние раздражители, прекращение регенеративных процессов. На грани впадения в летаргический сон. Он сделал паузу, давая подручному всё записать. — Теперь — питание. Охранник поднёс к клетке не миску с человеческой кровью, а другой сосуд — из тёмного стекла. От него исходил слабый, но отчётливый запах, от которого даже в полубессознательном состоянии Натаниэля передёрнуло. Кровь вампира. Для его рода, для любого вампира — это было табу. Питание себе подобными вело к вырождению, к мутациям, к безумию. Это была не еда, а яд, осквернение. Чашу втолкнули в клетку. Инстинкт самосохранения оказался сильнее отвращения. Натаниэль, движимый слепой, неконтролируемой жаждой, набросился на неё. Жидкость была густой, тёмной и отвратительно горькой. Она обжигала горло, вызывая спазмы, но он глотал, давясь, проливая её на себя. Эффект был немедленным и ужасным. Тело отозвалось не приливом сил, а болью. Жгучей, разрывающей болью, будто внутри него закипала кислота. Он закашлялся, схватившись за горло, его вырвало обратно частью проглоченного, но яд уже проник внутрь. Свежие ожоги и раны на его теле вспыхнули с новой силой, будто их снова прижгли раскалённым железом. Он забился в судорогах на полу, беззвучно открывая рот в немом крике. Рико хладнокровно наблюдал, делая пометки. — Реакция отрицательная. Сильный болевой синдром. Рвота. Отторжение. Интересно. Он не видел в этом мучений — лишь ценную научную информацию. А где-то на краю своего сознания, сквозь адскую боль, Натаниэль искал другое лицо. Жана. Того, чьё присутствие всегда приносило облегчение, чья кровь была для него единственным истинным источником жизни. Но Жана не было. Снова не было. И эта пустота ранила больнее, чем вампирская кровь, жгущая его изнутри. После того, как судороги от вампирской крови начали понемногу стихать, оставляя после себя лишь выжженную изнутри пустоту и тошнотворную горечь на языке, а Рико давно ушёл, дверь подвала снова открылась. На этот раз шаги были другими — менее уверенными, более поспешными. Это был не Рико. Кевин, бледный и напряжённый, спустился вниз с небольшим термосом в руках. Он бросил нервный взгляд на лежащего в конвульсиях Натаниэля, на его испачканную рвотой и чёрной кровью клетку, и его лицо исказилось от отвращения и… чего-то ещё, что могло быть похоже на жалость. — Чёрт… — прошептал он себе под нос, поспешно отпирая клетку. Он не стал входить внутрь, а просто поставил термос на пол у самых прутьев и отступил на шаг, словно боясь прикоснуться к тому, что творилось внутри. — Эй, Веснински. Держи. — его голос дрогнул. — Только… не подавись. В термосе была нормальная кровь. Свежая, человеческая, без примесей отравы себе подобных. Запах её, сладкий и металлический, тут же достиг обострившихся за дни пыток чувств Натаниэля. Он не сразу среагировал, тело всё ещё билось в остаточных спазмах. Но инстинкт был сильнее. С хриплым, животным звуком он подполз к термосу, с трудом открутил крышку и, не обращая внимания на то, что проливает половину, начал жадно пить. Эффект был почти мгновенным и утешительным. Словно ледяная вода, разливаясь по иссушенному, измученному телу, гасила тот адский пожар, что разожгла в нём чужая кровь. Судороги прекратились, дрожь утихла, заменяясь долгожданным, целительным теплом. Острая, разрывающая боль от ожогов и ран наконец начала отступать, сменившись знакомым, щемящим зудом заживления. Силы возвращались медленно, но верно — не как прилив, а как медленно поднимающийся уровень воды в высохшем колодце. Он пил, задыхаясь, пока термос не опустел. Потом откинулся назад, прислонившись к стене, и закрыл глаза, впервые за долгие дни чувствуя не боль и ярость, а просто… истощение. Глубокое, всепоглощающее. Кевин всё ещё стоял снаружи, наблюдая. Он не сказал больше ни слова, просто забрал пустой термос, щёлкнул замком и быстро ушёл, как будто боялся, что его поймают на месте преступления. Натаниэль остался один. Вкус жизни на губах был сладким и горьким одновременно. Сладким — потому что это было облегчение. Горьким — потому что это была не его воля. Не его сила. Его снова покормили, как животное в зоопарке, чтобы продолжить эксперименты. Но в этот раз в его опустошённом сердце не вспыхнула ярость. Лишь холодная, безразличная уверенность. Он выживет. Ради того, чтобы когда-нибудь никого больше не просить о крови. Ради того, чтобы отплатить за каждую каплю этой горькой милости. Сторицей.В подвале воцарилась неестественная, звенящая тишина. После дней ярости, боли и истошных криков, эта тишь давила сильнее любого шума. Натаниэль сидел, прислонившись к холодной стене, и копил. Он не двигался без нужды, не тратил ни капли энергии. Каждую крупицу силы, возвращаемой скудными порциями крови, он бережно направлял внутрь — на заживление ран, на восстановление мышц, на обновление крови. Он стал похож на спящего вулкан — снаружи холодный и безжизненный, но внутри — копящий раскалённую магму мести. Его васильковые глаза, обычно такие яркие, теперь смотрели в пустоту, ничего не выражая. Он просто ждал. Наверху, в своих четырёх стенах, Жан изнывал от другой боли — внутренней, невидимой, но оттого не менее мучительной. В первые дни крики Натаниэля разрывали его изнутри, каждый звук отзывался физической болью где-то в груди. Теперь же эта тишина сводила с ума. Она была хуже. Она означала неизвестность. Означала ли она, что тому стало легче? Или что его сломали окончательно? Он чувствовал тягу, тупую и постоянную, как ноющая рана, которая тянула его вниз, к клетке. Это было физически — будто невидимая нить, привязанная к грудине, натягивалась всё сильнее с каждым часом разлуки. Они оба хотели одного — оказаться рядом. Для Жана это было потребностью удостовериться, что тот жив, залечить раны, которые он косвенно нанёс своим страхом. Для Натаниэля — необходимостью вдохнуть знакомый запах, почувствовать то единственное тепло, что не обжигало, а исцеляло. Убедиться, что связь ещё жива. Но между ними были решётки не только железные. Решётки страха, долга, обстоятельств. Жан был пленником своих обязанностей и страха перед Рико. Натаниэль — пленником цепей и истощения. Пока что. Это «пока» висело в воздухе между ними, невысказанное, но ощутимое. Оно было в тихом, ровном дыхании вампира, копящего силы. В сжатых кулаках охотника, который смотрел в окно на темнеющий лес. Оба знали — это затишье было обманчивым. Это была не пауза, а затягивание тетивы. И когда она лопнет — тишине придёт конец. Тишина в подвале была абсолютной, густой и тяжёлой, как смола. Даже бабка в соседней клетке не бормотала — она спала или притворялась. Лунный свет из высокого окошка не достигал угла, где сидел Натаниэль, погружённый во тьму и в себя. И в этой давящей тишине его ум, острый и ясный, несмотря на истощение, начал прокручивать плёнки прошлого. Недавняя боль, страх, унижение — всё это отступило, уступив место другому времени. Более тёплому. Более… человеческому. Лондон. Конец XIX века. Туман, пропитанный угольной пылью и запахом Темзы. Он снова видел его — доктора Жана Локвуда. Не охотника в грубой одежде, со следами побоев и серебряным оружием за поясом, а уставшего ддвадцатилетнего мужчину в длинном сюртуке, с добрыми, но усталыми глазами за стеклами очков. Его кабинет в бедном районе, заставленный склянками, книгами и банками с мазями. Запах дезинфекции, трав и крови. Натаниэль — тогда он был Натаниэлем Хоуортом, «благородным» пациентом с «редким заболеванием крови» — сидел в кресле и наблюдал, как те ловкие, умелые руки перевязывают рану уличному мальчишке. Как Жан говорил с ним мягко, не смотря на то, что тот явно не мог заплатить. «Зачем ты это делаешь?» — спросил как-то раз Натаниэль, когда пациенты разошлись. Жан устало протёр очки. «Потому что кто-то должен. А если не я, то кто?» Они спорили до хрипоты — о медицине, о науке, о вере. Жан верил в прогресс, в разум, в то, что человечество сможет победить болезни и нищету. Натаниэль, видевший за века всё крушение надежд, иронизировал. Но в его иронии сквозила не злоба, а горькая нежность. Он любил эту наивную веру в Жане. Любил его упрямое желание нести свет в самые тёмные уголки этого города. Он подстраивал «пожертвования» — анонимные конверты с деньгами, которые позволяли Жану покупать лекарства для бедных. Он приходил по вечерам, под предлогом консультаций, и они пили дешёвый виски, разговаривая обо всём на свете. Натаниэль ловил его взгляд на себе и видел не страх или отвращение, а интерес. Дружбу. Может, даже что-то большее. Но он так и не осмелился сказать правду. Боялся разрушить этот хрупкий мир, который Жан построил вокруг себя. А потом пришла чахотка. Сначала лёгкий кашель, потом кровь на платке, потом — стремительное угасание. Натаниэль предлагал ему вечность. Всего один укус. Всего одну каплю его крови. Жан отказал. Спокойно и твёрдо. «Я прожил свою жизнь, Натаниэль. Я помогал, как мог. Не отнимай у меня право закончить её достойно». Он умер на его руках. Тихо. А Натаниэль снова остался один. Снова ждать. В подвале Натаниэль медленно провёл языком по своим клыкам. Та боль была иной. Не физической, не от унижения. От осознанного выбора. От уважения к выбору другого. И сейчас, глядя на свою разодранную, запечатанную в серебро плоть, он задавался вопросом: что лучше? Та тихая, достойная смерть под ласковым взглядом друга? Или эта жизнь — в грязи, в цепях, в ожидании мести? Ответа не было. Была только тишина. И память о руках доктора Локвуда, которые умели лечить, а не калечить. *** Тишина подвала сгущалась, становясь почти осязаемой. И в этой давящей темноте память Натаниэля, острая и безжалостная, выхватила из прошлого ещё один яркий, отчаянно болезненный эпизод. Уже не Лондон. Другое время. Другое место. Франция. Где-то на юге. Небольшой домик, утопающий в виноградниках. Жан. На этот раз — Жан Моро. (Шутка?вторая из лучших жизней. В Венеции тоже Моро. Сейчас Моро.). Фамилия, которую Натаниэль шептал про себя, как молитву. Его француз. Всегда немного не в своей тарелке за пределами родины, вечно ворчащий на жару и местное вино, но безумно влюблённый в эти холмы, в это солнце. И его чёрные кудри. Густые, непослушные, вечно выбивающиеся из-под платка. Натаниэль с улыбкой вспомнил, как Жан каждое утро ругал их перед зеркалом, пытаясь пригладить, но никогда не подносил ножницы. «Это же часть моего очарования, мон шер», — говорил он потом, с лукавым блеском в серо-голубых глазах, когда Натаниэль в шутку предлагал их остричь. Он вспомнил, как перевёз сюда свои вещи. Как они вместе заносили скрипящий комод в спальню. Как Жан нервничал, всё ли понравится Натаниэлю, не слишком ли просто здесь. А потом — их первую ночь под звёздным небом Прованса, на грубом шерстяном одеяле, расстеленном прямо на земле. Запах лаванды, тёплый ветер и… …его поцелуи. Неторопливые, сладкие, как спелые персики. И как потом Жан засыпал у него на груди, доверчиво прижавшись щекой к его плечу, а его чёрные кудри разбегались по светлой ткани рубашки Натаниэля. Тихие ночи, наполненные мерным дыханием и теплом друг друга. Ощущение дома. Ощущение, что наконец-то можно перестать бежать. А потом… этот проклятый кашель. Сначала лёгкое покашливание по утрам. Потом — надсадное, разрывающее грудь. И однажды утром — алая роза крови на белоснежном платке. Натаниэль предлагал всё — своих врачей, свои деньги, свою кровь. Но Жан Моро, как и доктор Локвуд, отказался. Упрямо, с той самой французской гордостью, что всегда заставляла Натаниэля одновременно злиться и восхищаться. «Я умру как человек, Натаниэль. Не отнимай у меня это». И он умер. Не тихо и мирно, как в Лондоне. А страшно. В одну из ночей его лёгкие не выдержали. Он проснулся от удушья, глаза полые от паники, и начал захлёбываться, кровь хлынула изо рта ручьём, заливая его грудь, подушку, руки Натаниэля, пытавшегося его поднять. Тот хрип, тот ужас в широко раскрытых глазах, тот металлический запах крови, заполнивший комнату… Это был не уход. Это была казнь. И Натаниэль держал его, пока тело не обмякло, пока последняя агония не отпустила. А потом сидел до утра, покрытый его кровью, не в силах пошевелиться. В подвале Натаниэль бессильно опустил голову на колени. Физическая боль от цепей и ран померкла перед этим воспоминанием. Он снова чувствовал на руках липкую теплоту той крови, видел стекленеющие серо-голубые глаза. Он пережил его смерть восемь раз помимо этого раза. Но эта… эта была одной из самых жестоких. Потому что она отняла у него не только жизнь, но и покой в последние мгновения. И теперь, сидя в этой клетке, он задавался одним вопросом: стоило ли тогда уважать его выбор? Стоило ли позволить ему умереть в муках, лишь бы он остался человеком? Или… может, нужно было спасти его, даже против его воли? Сделать бессмертным. Сильным. Таким, кого никто и никогда не сможет запереть в клетке и морить голодом. Впервые за долгие века в его сердце, рядом с болью и тоской, поселилось горькое сомнение.Тишину, тяжёлую как свинец, разорвал хриплый, дребезжащий голос из тьмы соседней клетки. Бабка, что называет себя "Клара". Та самая, что обычно молчала, наблюдая за всем исподтишка своими выцветшими глазами. — Эй, рыжик, — проскрипела она, и в её голосе слышалось отвратительное веселье. — Спишь или опять в своих сказках о красивых мужчинах копаешься? Натаниэль не пошевелился, не подав виду, что слышит. Но его сознание, утопавшее в кровавых воспоминаниях, резко вернулось в холодную реальность подвала. — Молчишь? — Клара фыркнула. — Зря. Я тут подумала... С твоей-то любовью к теплу да уюту... — она сделала театральную паузу, — ...тебе бы костёр развести. Большой-пребольшой. Говорят, от огня даже самым старым и несчастным вампирам сразу тепло и светло становится. И главное — быстро. Очень быстро. Она захихикала, довольная своей шуткой. — А то смотришь — сидишь тут, вся шкура в узорах от прикуривателя, а толку? Красиво, а не греет. Неэкономно. А один хороший пожаришко — и все проблемы разом решились. И тебя согреет, и охотникам уборку делать не придётся. Пепел метлой — и порядок. Ещё один приступ хриплого, старческого смеха потряс её клетку. Натаниэль медленно поднял голову. Его васильковые глаза, тусклые от боли и истощения, метнули в сторону клетки Клары короткую, холодную молнию такого немого, концентрированного презрения, что та на мгновение замолкла, подавившись собственным хихиканьем. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел, пока Клара не отползла вглубь своей клетки, бормоча что-то невнятное под нос. Затем он так же медленно опустил голову. Шутки Клары были как удар тупым ножом — примитивные, грязные и оттого особенно оскорбительные. Но они не вызвали в нём ярости. Лишь горькую усмешку. Огонь. Да, он знает о нём всё. И о том, как горят вампиры. Ярко и быстро. Но если уж ему суждено гореть, то он устроит такой пожар, от которого сгорит дотла не только он, но и всё это проклятое место вместе с теми, кто в нём томится. И Клара со своим чёрным юмором будет гореть первой.Клара, раззадоренная собственным «успехом» и звенящей тишиной, в которую уперлось её предыдущее остроумие, решила не останавливаться. Её голос, похожий на скрип ржавых качелей, снова заполнил подвал, но на этот раз он вёл не в сторону мрачного юмора, а в откровенные дебри старческого безумия. — А я ведь мужа своего с третьего этажа запульнула, — внезапно заявила она с горделивой ноткой в голосе, словно делилась рецептом пирога. — Лети, милый, лети! Он тааак смешно шлёпнулся о мостовую, как перезрелый арбуз! Кости — хрусть! А я потом соседям сказала, что он по пьяни оступился. И ведь поверили, дурачки! Она захихикала, довольная собой. — А ещё утюгами кидалась! Чугунными, тяжёлыми! — её голос взвизгнул от восторга. — В окно высовывалась и — бац! — прямо в рожу какому-нибудь важному господину в цилиндре. Попадала редко, но зато как весело было смотреть, как они шарахаются! Она замолчала, будто прислушиваясь к чему-то, а потом забормотала уже совсем уж бессвязно: — А тараканов в супе... я их специально выращивала... чтобы гостей пугать... А потом вилочкой — хвать! И съесть! Хрустели так забавно... Её речь превратилась в поток бреда — обрывки воспоминаний, смешанных с явным вымыслом, жестокость, граничащая с идиотизмом, и дикое, ни на чём не основанное веселье. Натаниэль сидел, не двигаясь. Сначала его лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения. Потом — на миг — мелькнула тень чего-то похожего на жалость к этому полностью разрушенному разуму. Но в конечном счёте его черты застыли в абсолютной, ледяной отстранённости. Он отключил звук. Её слова больше не достигали его сознания, превращаясь в бессмысленный фоновый шум, такой же раздражающий, как писк комара, но не более значимый. Он снова ушёл в себя. В тишину. В планирование. Её безумие было лишь ещё одним напоминанием о том, в каком аду он оказался. И о том, что любая цена за выход отсюда будет оправдана. Даже если для этого придётся стать на мгновение таким же безумным, как она. Но его безумие будет иметь цель. И направление. Резкий, сухой щёлк о коробок пробил даже глухую завесу его мыслей. Натаниэль резко поднял голову, и всё его существо сжалось в ледяной ком. В слабом свете, пробивавшемся из коридора, он увидел, как в клетке Клары вспыхнул крошечный, яркий огонёк. Она держала горящую спичку, и её глаза, широко раскрытые, с безумным, торжествующим блеском, были прикованы к маленькому пучку сухого, пыльного сена, брошенному у её ног — видимо, подстилке, которую никто не менял неделями. — Гори, гори ясно... — проскрипела она песенкой, и её рука с спичкой дрожа понеслась к сену. Мысль пронеслась в голове Натаниэля со скоростью молнии: огонь. В этом каменном мешке. С её безумием. Он сгорит заживо в своей клетке, серебро удержит его на месте, пока пламя не доберётся до него. А дым... Он действовал на чистом инстинкте выживания. Его рука, несмотря на слабость и раны, рванулась вперёд, между прутьев его клетки. Пальцы сцапали первый попавшийся камешек, лежащий на полу. — Стой! — его голос, хриплый и сорванный, грохнулся о стены подвала, заставив ту на мгновение замереть. Но было поздно. Кончик спички коснулся сухой соломы. С хлопком и яростным шипением вспыхнуло сразу несколько травинок, жадно побежав по сену короткими, оранжевыми язычками. Огонь был пока маленьким, но он был. И он мгновенно начал коптить воздух едким, чёрным дымом. Клара отпрянула от неожиданно яркого пламени и забилась в истерическом смехе, кашле и диком улюлюканье. Натаниэль, не целясь, швырнул камень через проход. Тот пролетел мимо, с грохотом ударившись о стену. Это было бесполезно. Он закричал, уже не ей, а в пустоту, наверх, надеясь, что кто-то услышит, что охрана спустится, услышав как он надрывает голос: — Огонь! Дым уже начинал стелиться по полу, заполняя пространство между клетками едкой пеленой. Пламя поднималось выше, лизая сухие деревянные балки её настила. Ад начинался не с криков, а с тихого шипения и смеха сумасшедшей старухи.Ад разгорался стремительно. Пламя, с жадностью пожиравшее сухое сено в клетке Клары, уже перекинулось на гнилую деревянную плаху пола и рвануло вверх по древним, пропитанным смолой балкам. Чёрный, удушливый дым заполнял подвал, едкий и плотный, выедая глаза и сжигая лёгкие. Клара не кричала от боли. Она смеялась — пронзительно, истерично, — пока огонь пожирал её одежду, волосы, кожу. Её фигура извивалась в огненном танце, и этот звук был хуже любого вопля. Натаниэль действовал с ясностью, рождённой чистейшим инстинктом самосохранения. Смерть была здесь, в этой огненной ловушке, и у неё было два лика: сгореть заживо в клетке или быть изрубленным на куски охранниками, если он выберется. Оба варианта были ужасны. Но первый был неизбежным, а второй — хоть каким-то шансом. Он рванулся к стене, к месту, где цепь ошейника была вбита в камень. Металл, раскалённый от его бешеных рывков и, возможно, от жара пожара, впивался в шею, сдирая кожу. Кровь текла по груди, смешиваясь с потом и копотью. Он не чувствовал боли — только адреналин, ярость и животный ужас. С громким, металлическим скрежетом и щелчком, который был слышен даже сквозь треск огня, ошейник поддался. Замок лопнул, не выдержав чудовищного давления. Натаниэль отпрянул, пошатываясь, свободный от привязи к стене, но всё ещё запертый в клетке. Дым был уже повсюду. Он падал на колени, закашливаясь, глаза слезились и ничего не видели. Он нащупал прутья — толстые, холодные. Он упёрся в них плечом, собрав все остатки сил, все восемь веков своей ярости, боли и отчаяния. Мышцы на спине и руках вздулись, шея напряглась до хруста. Из его горла вырвался нечеловеческий, хриплый рёв — смесь агонии и невероятного усилия. Прутья заскрипели, медленно, мучительно начав расходиться. Металл гнулся, но не ломался. Он создавал узкую, слишком узкую щель. Огонь уже лизал его собственную клетку, пожирая деревянный поддон. Жар опалял кожу, запах горелых волос ударил в нос. Это был сейчас или никогда. Он сделал последний рывок, чувствуя, как что-то щёлкает у него в плече с мучительной болью — вывих или перелом. Но щель стала чуть шире. С диким, отчаянным усилием он начал втискиваться в неё, чувствуя, как металл рвёт ему кожу на боку, на рёбрах, как за что-то цепляется сломанная ключица. Он вывалился наружу, на раскалённый от жара каменный пол, и тут же откатился от пышущей жаром клетки, задыхаясь и пытаясь потушить тлеющую на грязной, изодранной футболке искру. Он был на свободе. В аду. Но на свободе. ------ Хаос ворвался в особняк внезапно и яростно. Сначала — отдалённый, тревожный гул, потом — пронзительные крики, топот бегущих ног, и наконец — запах. Едкий, сладковатый и безошибочный — запах дыма. Не простого, а густого, чёрного, несущего с собой панику. Жан выскочил из своей каморки в коридор и замер. В дальнем конце, откуда вела лестница в подвал, клубился ядовитый чёрный дым, и за ним уже виднелись оранжевые языки пламени, с треском пожирающие старые обои и деревянные панели. Огонь распространялся с пугающей скоростью, будто ждал этого момента годами. — Пожар! В подвале! Тушите! — кто-то орал, но голос тонул в общем гвалте. Охотники метались, кто-то тащил ведро с водой, кто-то пытался сбить пламя курткой, но огонь только злее бросался на них, перекидываясь на занавески, на ковры. Проход к лестнице был уже отрезан стеной огня и дыма — пылающие балки с грохотом обрушились, завалив его. Жана отбросило волной жара. Он отступил, кашляя, глаза слезились от дыма. Он видел, как Рико, с перекошенным от ярости лицом, пытался организовать людей, но паника была сильнее. Всё рушилось. Всё горело. Инстинкт загнал его обратно в комнату. Он захлопнул дверь, но щели тут же начали наполняться едким дымом. Воздух становился густым и обжигающим. Жан отступил в самый дальний угол, прижимая к лицу мокрую от пота ткань рубашки, пытаясь отфильтровать хоть глоток воздуха. Жара становилась невыносимой. Деревянная дверь почернела и начала тлеть. Снаружи доносились последние, отчаянные крики, потом — только рёв огня и треск рушащихся конструкций. Он сидел на корточках, кашляя, каждый вздох обжигал лёгкие. Мысли путались. Натаниэль. Он там, внизу. В огне. Эта мысль пронзила его острее страха за собственную жизнь. Он не смог его спасти. Не смог быть с ним в конце. Слёзы, вызванные не дымом, а отчаянием, текли по его лицу. Он закрыл глаза, готовясь к худшему, в последний раз представляя себе не пламя, а васильковые глаза в полумраке подвала. *** Воздух в комнате стал густым, раскалённым супом из пепла и ядовитых газов. Каждый вдох обжигал горло и лёгкие, вызывая новые приступы судорожного, безрезультатного кашля. Сознание Жана плыло, его клонило в сон, тёплый и соблазнительный, несмотря на ад, творившийся вокруг. Последними усилиями воли он пополз к окну, отталкиваясь пятками от раскалённого пола. Рука, обожжённая о дверную ручку, болезненно ныла. Сквозь закопчённое стекло был виден лишь багровый отсвет пожара, пожирающего ночь. Его тело обмякло на горячих досках, беззащитное перед надвигающимся пламенем. Последним смутным образом в угасающем сознании мелькнуло лицо с рыжими кудрями и глазами цвета василькового поля. И тишина.Сознание Жана уплывало, как дым в вышине. Каждый вдох был похож на глоток раскалённого песка — густой, едкий, выжигающий всё внутри. Ноги подкашивались, пол уходил из-под ног, но инстинкт гнал его прочь от пышущей жаром двери, к единственному источнику воздуха — закопчённому окну. Он почти дополз, обжигая ладони о горячий пол, и ухватился за подоконник. Сквозь мутное, потрескавшееся стекло был виден только адский отсвет пламени, пляшущий на стенах особняка. Высота делала прыжок чистым самоубийством. Последние силы покинули его. Пальцы разжались, тело обмякло и тяжело рухнуло на пол. Голова отчаянно закружилась, в ушах зазвенело, заглушая рёв огня. В глазах потемнело, и его накрыла волна беспамятства — тяжёлая, безразличная, как свинцовое покрывало. Он лежал неподвижно, беззащитный перед надвигающимся пламенем, пока тени от огня уже танцевали на стенах его комнаты. Адский гул пожара, треск пожираемых пламенем балок и запах гари — всё это слилось для Натаниэля в один сплошной фон. Его васильковые глаза, горящие от дыма и ярости, выжигали пространство вокруг, выискивая лишь одно. Он носился по пылающим коридорам, как призрак, не чувствуя жара, опалявшего его кожу. Его рык был нечеловеческим, полным отчаяния и слепой, животной целеустремлённости. Мимо него метались охотники, кто-то кричал, кто-то падал, заваливаемый обломками, но он не видел их. Они были пустым местом, помехой на пути. Он сбивал с ног обезумевшего «Ворона», несущего ведро с водой, даже не глянув в его сторону. Его длинные пальцы, всё ещё в кровоподтёках и ожогах, срывали обугленные двери с петель, если они преграждали путь. Он искал его. Только его. В одной из комнат он нашёл Рико. Тот, с обожжённым лицом и безумными глазами, пытался выбраться через окно, заваленное обломками. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Рико мелькнул чистый, животный ужас. Но Натаниэль даже не остановился. Он пронёсся мимо, как вихрь, оставив своего мучителя на произвол судьбы. Месть подождала. Сейчас было не до неё. Он взламывал одну комнату за другой, его зов терялся в грохоте рушащегося дома: — ЖАН! Наконец, в дальней комнате, почти полностью заполненной дымом, он увидел его. Тело, распластанное на полу, неподвижное. Сердце Натаниэля, веками не знавшее страха, сжалось в ледяной ком. Он рухнул на колени рядом, переворачивая Жана на спину. Тот был бледен, без сознания, но слабый, прерывистый пульс ещё бился на шее. Облегчение, хлынувшее на Натаниэля, было таким сильным, что на мгновение померкла даже боль от ожогов. Он прижал его к себе, чувствуя, как его собственное тело, измученное и израненное, наливается силой — силой, данной одной целью: спасти его. Он поднял Жана на руки, прикрыв его голову от падающих искр своим телом, и ринулся обратно сквозь стену огня, навстречу ночи и свободе.Натаниэль напрягал каждую мышцу, каждый сухожилие, каждый нерв, крича от немого усилия. Тело Жана, высокое и мускулистое, казалось невыносимой тяжестью, смертельным грузом, пригвождающим к пылающему полу. Его собственные ноги, измождённые голодом и болью, подкашивались, спина горела огнём, а походу сломанная ключица отзывалась пронзительной болью при каждом шаге. Он чувствовал, как кожа на его руках и плечах, обнимающих Жана, обугливается и слазит лоскутьями, но это была ничто по сравнению с ледяным ужасом в груди. Он почти добрался до главного выхода, уже видел просвет ночи сквозь дым, как с оглушительным грохотом рухнула массивная потолочная балка, перекрыв проход стеной бушующего пламени. Искры и угли взметнулись вверх, осыпая их горячим дождём. Отчаяние, острое и физическое, ударило Натаниэля в самое нутро. Из его глаз, выжженных дымом, сами собой полились слёзы, которые тут же высыхали на раскалённой коже. Нет. НЕТ. Не сейчас. Не после всего этого. Мысль о том, чтобы сдаться, не возникло даже на мгновение. Если не через дверь, значит — наверх. С рыком, в котором смешались боль, ярость и слепая одержимость, он развернулся и рванул к главной лестнице. Каждая ступенька давалась ценой нечеловеческих усилий. Дерево горело под ногами, проваливалось, но он карабкался, цепляясь свободной рукой за обугленные перила, чувствуя, как пламя лижет его ноги. Он нёс не просто тело — он нёс свою единственную надежду, свою причину существования, тяжкий груз восьми веков поисков. Мысли метались: «Держись, держись, только не сейчас, я не переживу этого снова, я не смогу ждать ещё сто лет, я не вынесу, я сойду с ума...» Он бежал, спотыкаясь о трупы и обломки, не видя ничего, кроме пути вперёд и вверх. Дым сгущался, и он чувствовал, как слабеет Жан в его объятиях, его дыхание становилось всё тише, всё реже. Этот звук сводил с ума сильнее любого крика. Наконец, выбив плечом обугленную дверь, он вывалился на плоскую часть крыши. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но это был воздух, а не дым. Он рухнул на колени, чуть не роняя свою ношу, и закашлялся, выплёвывая чёрную слизь. Он огляделся диким взглядом. Крыша пылала по краям, но в центре ещё было безопасно. Но ненадолго. Огонь пожирал особняк снизу, и скоро всё рухнет. Он прижал Жана к себе, пытаясь своим телом защитить его от жара, и подполз к краю. Высота была пугающей. Десять этажей вниз — верная смерть для человека. Но не для него. Его тело, даже изуродованное, заживёт. Кости срастутся за пару часов. Адская боль от падения — ничто по сравнению с болью потери. Он посмотрел на бледное, безжизненное лицо Жана, на его тёмные ресницы, прилипшие к щекам. — Прости, — прошептал он хрипло, целуя его в лоб. — Но это единственный выход. И собрав остатки сил, прижимая Жана к своей груди так, чтобы принять весь удар на себя, он шагнул в пропасть.Падение показалось вечностью, наполненной свистом ветра и оглушительным рёвом пожара над головой. Натаниэль не видел ничего, кроме тёмной бездны внизу, но он инстинктивно скрутился в полёте, превратив своё тело в живой щит, в кокон из плоти и костей для того, кто был дороже ему собственного бессмертия. Он прижал Жана к себе так крепко, что тому, будь он в сознании, не хватило бы воздуха, закрыл его голову руками, подставил спину и бока под удар. Земля встретила их с безжалостной, короткой жестокостью. Раздался оглушительный, влажный хруст — его правая нога, принявшая на себя основную тяжесть удара, сломалась и сложилась под ним под невозможным углом. Острая, ослепляющая боль пронзила всё его существо, вырвав из горла беззвучный стон. В тот же миг несколько толстых, обломанных ветвей кустарника, как копья, вонзились ему в бок и спину, с силой вогнав осколки древесины глубоко в мышцы. Он рухнул на землю, и мир на мгновение померк, залитый алым приливом агонии. Но сквозь боль, сквозь туман в сознании, одна мысль оставалась кристально ясной: Жан. Он ослабил хватку, боясь задохнуться, и его руки, дрожащие и окровавленные, потянулись к лицу охотника. Тот лежал на нём, бездвижный, бледный, но... целый. Не было новых ран, не было того ужасного, костлявого хруста, который только что издало его собственное тело. Слабый, прерывистый пульс под его пальцами на шее Жана был самой сладкой музыкой за последние века. Натаниэль откинул голову назад, упираясь затылком в холодную землю, и зарычал сквозь стиснутые зубы — не от боли, а от дикого, ликующего облегчения. Слёзы снова выступили на его глазах, смывая копоть и пепел. Он сделал это. Он вытащил его. Адреналин постепенно отступал, и боль от перелома и рваных ран на спине накатила с новой, неумолимой силой. Он знал, что заживёт. Значит, нога срастётся за несколько часов, ветки выйдут из тела, плоть затянется. Но прямо сейчас это было невыносимо. Осторожно, стараясь не шевелить сломанной ногой, он попытался приподняться, чтобы осмотреться. Они были в саду, в гуще разросшихся кустов, скрытые от посторонних глаз. Вокруг падал пепел, а особняк Мориямы горел на фоне ночного неба, как гигантский погребальный костёр. Он притянул бесчувственное тело Жана ближе к себе, стараясь согреть его своим теплом, и замер, прислушиваясь к его дыханию. Всё, что ему теперь оставалось — это ждать. Ждать, пока его тело восстановится достаточно, чтобы унести их обоих отсюда. И охранять этот хрупкий, драгоценный груз, ради которого он был готов снова и снова прыгать в пропасть. Палки, торчавшие из его бока, он вытащил ещё в полубреду, стиснув зубы до хруста. Теперь эти раны пылали, как раскалённые угли. Нога ниже колена была уродливо вывернута, кость зияла в разорванной плоти — открытый перелом, от которого темнело в глазах. С хриплым стоном, больше похожим на рычание затравленного зверя, он упёрся руками в землю и вправил кость обратно. Мир на мгновение поплыл и почернел от нечеловеческой боли, но он не позволил себе отключиться. Сквозь туман в сознании он видел только одно — необходимость уйти отсюда. Он подтащил Жана к себе, закинул его бесчувственное тело на плечи, как мешок с самым дорогим грузом, и, опираясь на одну, относительно целую ногу, пополз. Каждый «шаг» на одной ноге, каждый толчок вперёд отзывался утробным рыком боли, вырывающимся из его горла. Он тащился, падал, снова поднимался, оставляя за собой кровавый след, пока не добрался до густых кустов под старым дубом у главных ворот поместья. Там, в тени, он рухнул на землю, окончательно вымотанный, и провалился в беспамятство, не выпуская из объятий Жана. *** Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь плотную завесу исцеляющего сна и всепоглощающей боли. Сначала он почувствовал её — острую, жгучую ломоту в ноге, глухой, пульсирующий огонь в ожогах, ноющую тяжесть во всём теле. Он ещё не открыл глаза, уже осознавая всю палитру своих мучений. А потом — прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, робкое. Чьи-то пальцы осторожно, с дрожью, касались его лица, проводили по линии скулы, чуть тронули ресницы. Натаниэль замер, не в силах пошевельнуться, боясь спугнуть этот мираж. Это должно было быть болью, галлюцинацией, порождённой травмой и истощением. Но прикосновение повторилось. Тёплое. Живое. И такое знакомое, что у него перехватило дыхание. Он медленно, с трудом приподнял тяжёлые веки. В тусклом свете позднего вечера, пробивавшемся сквозь листву, он увидел его. Жан. Он сидел на коленях рядом, опираясь на одну руку, а другой всё так же дрожащей касался его лица. Его глаза, серо-голубые, были огромными от боли, слабости и неподдельного, животного ужаса. Но не перед ним. А за него. — Ты... — голос Жана сорвался на хриплый шёпот, едва слышный. — Всё в крови... Всё... сломано... Его пальцы, холодные и неуверенные, коснулись жуткого ожога на щеке Натаниэля, следа от прикуривателя Рико. В его взгляде читалось смятение, попытка сопоставить образ того, кого он знал, с тем изуродованным существом, что лежало перед ним. Натаниэль не смог сдержать тихого, сдавленного звука — не от боли, а от того, что прорвалось наружу после часов молчаливых страданий. Он прикрыл глаза, бессильно опустив голову на землю, чувствуя, как по его вискам катятся предательские слёзы, смывая грязь и пепел. Он не плакал от боли. Он плакал от этого прикосновения. От этого взгляда. От того, что он был здесь, с ним, и видел всю цену его спасения. И в его взгляде не было отвращения. Был ужас, да. Но и что-то ещё... Что-то тёплое и щемящее, от чего сжималось горло. Он не мог говорить. Он лишь инстинктивно потянулся к его руке, слабо сжал её своими искорёженными, заживающими пальцами, прижимая к своей груди, как будто пытаясь влить в себя хоть каплю того тепла, что всегда исходило от Жана. Это был немой вопрос, мольба и утверждение одновременно. Я здесь. Ты здесь. Мы живы. Сознание вернулось к Натаниэлю и с новой волной боли. Каждая клетка его тела кричала о перенесённых страданиях: нога, даже с вправленной и почти заросшей костью, пылала огнём. Ожоги на руках и ногах ссаднились, а рваные раны от веток ныли глухой, ноющей болью. Он лежал в густой траве под старым дубом, прижимая к себе руки Жана, и слушал. Крики и рёв огня сменились отдалёнными сиренами, голосами спасателей, скрипом носилок. Уже вечерело. Неподалёку, на лужайке перед дымящимися руинами особняка, метались люди в форме, разворачивая палатки. Две машины скорой помощи, мигая огнями, принимали пострадавших. И среди них — он узнал Кевина. Тот сидел на носилках, закутанный в термоодеяло, всё лицо и руки его были в бинтах, но он был жив, и даже что-то хрипло говорил парамедику. Какое-то странное, тихое облегчение шевельнулось в груди Натаниэля. Не все «Вороны» были чудовищами. — Ты... — хрипло прошептал Жан, его взгляд скользнул по его обожжённой коже, по неестественно вывернутой ноге. — Боже... что... — Молчи, — голос Натаниэля звучал как скрежет наждака. — Не могу... долго объяснять. Доверься. Пожалуйста. С нечеловеческим усилием, стиснув зубы до хруста, он привстал, опираясь на ствол дерева. Каждое движение отзывалось адской болью в ноге, но он игнорировал её. Он указал взглядом на одну из машин, припаркованных в отдалении — чёрный внедорожник одно из «Воронов». В номере номер Жана. — Твой? Жан, всё ещё слабый и оглушённый, кивнул и с трудом поднялся, опираясь на него. Они пошли — вернее, попрыгали — к машине, Натаниэль рычал и хрипел от боли, но не отпускал его. Он усадил Жана на пассажирское, сам рухнул за руль, с трудом завёл двигатель и вырулил на дорогу, оставляя за спиной хаос и пепелище. — Куда? — спросил Жан, смотря на его сломанную ногу, на то, как та неестественно болталась. Он был в шоке, но инстинкт подсказывал — слушать. — Особняк, — выдавил Натаниэль, впиваясь пальцами в руль. — Веснински. Дорога была кошмаром. Боль и потеря крови туманили сознание Натаниэля, но он вёл машину с фанатичной целеустремлённостью, точно зная путь. Наконец, ворота. Заброшенный фасад. Он остановился, почти падая на выходе. — Помоги... дойти, — попросил он, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а слабость. Опираясь на Жана, он ковылял по запылённым и слишком тёмным залам, пока не остановился у ничем не примечательной стены, заставленной старыми шкафами. Отодвинув один из них с поразительной лёгкостью, он нажал на скрытую панель. С тихим щелчком часть стены отъехала, открывая тёмный проход и лестницу, уходящую вниз. Спуск казался бесконечным. Но то, что открылось им внизу, заставило Жана замереть на месте, забыв о боли и усталости. Они стояли на полукруглом мраморном балконе, с которого открывался вид на огромный, сияющий зал. Стены и пол были из белого мрамора с золотыми прожилками. С двух сторон вниз вели изящные, завитые лестницы. В центре — современная мебель, огромный телевизор, мягкие диваны. по периметру зала были разного размера двери в какие либо комнаты. Теплый свет люстр отражался в отполированном до зеркального блеска камне. Здесь пахло не плесенью и тлением, а чистотой, прохладой и домом. Это был не склеп. Это был роскошный, скрытый бункер, технологическое сердце древнего рода. — Как... — начал Жан, но слова застряли в горле. Натаниэль, бледный как смерть, спустила по лестнице,четыре раза чуть не навернувшись, и опустился на ближайший диван, сжимая свою сломанную ногу. — Я искал тебя, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом веков. — Всегда. В каждой жизни. Ты был рыцарем, монахом, художником... врачом в Лондоне... — он закашлялся, и на его губах выступила кровь. — В Венеции... ты писал мой портрет. Он указал рукой на стену. Там, в золочёной раме, висел тот самый неоконченный портрет — он сам, Натаниэль, с томным, чуть насмешливым взглядом, а в углу — то самое пятно крови, которое когда-то так разозлило Жана. Жан смотрел на картину, на знакомые черты любимого лица из другого времени, и в его глазах читалось лишь недоверие, смешанное с растущим ужасом. — Нет... это невозможно... — Пора, — прошептал Натаниэль, и в его глазах вспыхнула решимость, замешанная на отчаянии. Он был слишком слаб, чтобы уговаривать. Слишком слаб, чтобы ждать. С последними силами он рванулся вперёд, схватил Жана за затылок и притянул к себе. Его зубы сомкнулись на своем собственном запястье, разрывая плоть. Алая, тёмная кровь хлынула ручьём. Прежде чем Жан успел вырваться, Натаниэль прижал окровавленное запястье к его губам. — Пей! — это был не просьба, а приказ, полный боли и мольбы. Жан захлебнулся, пытаясь сопротивляться, но кровь попала в горло. И тогда... его мир взорвался. Не боль. Память. Она обрушилась на него лавиной. Венеция. Запах красок и его смех. Лондон. Больница, запах смерти и его усталые глаза. Париж. Поэзия и первый испуг при виде клыков. Окопы. Боль от пули и его руки. И остальные. Каждая смерть. Каждое ощущение разложения его собственной плоти под землёй, тления, превращения в прах. Он чувствовал, как черви пожирают его глаза, как гниют его внутренности. Он слышал свои собственные предсмертные хрипы из десятка разных глоток. Он умирал снова и снова, и каждый раз в агонии искал одно и то же лицо. Жан затрясся, его тело выгнулось на диване в немой судороге. Глаза закатились, из горла вырвался хрип, не принадлежащий живому человеку. Его сознание затопила лавина чужих, но таких знакомых воспоминаний. Венеция. Запах красок и поцелуев в закатных лучах. Лондон. Холодный туман и горький вкус лекарств на губах. Прованс. Тепло солнца на коже и ужас, когда кровь хлынула горлом. Окопы. Свист пуль и холодная грязь. Боль. Разная. От пули, от болезни, от падения, от предательства. Каждая его смерть. Он слишком трезво почувствовал, как его плоть разлагается в земле, как те же черви пожирают его глаза, как кости рассыпаются в прах. Он умирал снова и снова, и каждый раз в последний миг видел одно и то же лицо — с рыжими кудрями и глазами, полными бесконечной тоски. Он закричал, но звук застрял в горле. Его тело билось в конвульсиях на холодном мраморе, а Натаниэль, плача бесслезными, сухими рыданиями, прижимал его к себе, обнимая, пытаясь удержать, шепча сквозь собственные слёзы и боль: — Прости, прости, прости, мой любимый, мой единственный, держись, это скоро пройдёт, я с тобой, я всегда с тобой... Агония длилась вечность. Полчаса чистого ада, прожитые заново. И потом — тишина. Бессознание. Натаниэль, обессиленный, едва живой, на руках отнёс его в ванную комнату — огромное помещение с мраморной отделкой и джакузи. Он сам едва стоял, но с нежностью, достойной лучших времён, вымыл его тело от крови, пота и пепла, смывая следы прошлой жизни. Одел в мягкие, чистые одежды, укутал в пушистое одеяло и уложил в свою огромную кровать, придвинувшуюся к стене с портретом. Только тогда он позволил себе потерять сознание рядом, умостившись на краю, всё ещё держа его руку в своей. *** Жан очнулся от ощущения… покоя. Глубокая, первозданная тишина. Боль ушла. Лёгкие дышали полной грудью. Он открыл глаза. Он лежал в незнакомой роскошной спальне. Рядом, свернувшись калачиком, спал Натаниэль. Его рыжие, теперь чистые и шелковые кудри растрепались по подушке, а на лице, обычно напряжённом или искажённом болью, теперь было детское, безмятежное выражение. Его раны… почти зажили. Остались только шрамы на его коже, как память о перенесённых муках. Жан поднял свою руку. Кожа была идеальной, без единого намёка на ожог. Он чувствовал себя… иначе. Сильнее. Острее. Каждый звук, каждый сдвиг доходил до него с невероятной ясностью. И в памяти, ясной и непрерывной, жили теперь все его жизни. Все девять смертей. И все девять встреч с ним. Натаниэль проснулся от его взгляда. Он не сказал ничего. Просто смотрел, и в его васильковых глазах читалась тревога, надежда и бесконечная любовь. — Я помню, — тихо сказал Жан. Его голос звучал по-новому — глубже, увереннее. — Всё помню. Они говорили всю ночь. Слова лились рекой — признания, извинения, объяснения. Слёзы сменялись смехом, а потом снова слезами — но теперь это были слёзы очищения. Стены недоверия и страха рушились, обнажая ту самую, древнюю, нерушимую связь, что была сильнее смерти, сильнее времени. *** Неделя пролетела как один миг. Их тела, теперь бессмертные, заживали с невероятной скоростью. От ожогов и переломов не осталось и следа, если не считать шрамов Натаниэля, которые он, казалось, носил с гордостью — как боевые знаки. Жан с жадностью ребёнка изучал новую реальность. Подземная лаборатория, где сложные аппараты синтезировали кровь — густую, насыщенную, лишённую страданий. Библиотека, полная книг, которые он любил в прошлых жизнях, которые полюбит и в этой. Их спальня, где на стене висел портрет — немой свидетель их вечного танца. Они нежились на диванах в огромной гостиной, запутавшись в конечностях и простынях, целуясь так, будто пытались наверстать упущенные века. Их разговоры не умолкали — они говорили обо всём на свете, от философии до самых простых, бытовых мелочей, наслаждаясь самой возможностью говорить без страха, без лжи. Любовь, которую они делили, больше не была отравлена страхом потери. Она была сладкой, полной, всепоглощающей. Каждое прикосновение было обетом, каждое слово — клятвой. Они наверстывали упущенное время, но теперь у них его была вечность. И однажды вечером, лежа в обнимку на мягком ковре перед камином (декоративным, но таким уютным), Натаниэль прижался лбом к его плечу. — Я больше не ищу тебя, — прошептал он. — Я нашёл. Жан обнял его крепче, чувствуя под пальцами шрамы, которые стали частью их общей истории. — И я больше не умру, — ответил он. Они нашли свой мир в недрах земли, свой покой среди мрамора и золота, и свою вечную любовь — сквозь кровь друг друга, что навеки сплела их души в единое, неразрывное целое. Боль осталась в прошлом. Впереди была только бесконечность, и они были готовы встретить её вместе, выбираясь по ночам на поля, крыши, мечтая и яро любя.