Минус на минус

Чуя Накахара.

      Одно имя, бросающее в мандраж, пробирающее до самых костей, проходящее громовым раскатом по всему телу.       Чуя никогда не отличался снисходительностью. И это сейчас, когда он уже в сознательном возрасте, стал более спокойным. В свои пятнадцать, когда был буйным подростком, рвал и метал налево и направо за любой подозрительный взгляд в свою сторону, всечь мог за просто так. Сейчас бы, тот пятнадцатилетний Чуя точно бы покосился на свою взрослую версию.       Гравитация. Ей подчиняются все, хочешь того, или нет – не спрашивают, и права голоса не дадут. Воздух сжимается? Пол проминается под ногами? Стены вот-вот схлопнуться? Вас поздравят с днём вашей смерти, и пожелают её скорую и безболезненную, чего, конечно, не будет, если вы перейдёте дорогу ему, или Портовой мафии.       Люди, если не чудовища, Портовой мафии, отличаются своей преданностью организации. Полным, беспрекословным подчинением. Без отказа, без остатка. Сделал ошибку, и это твой последний день. Умрёшь раньше, чем осознаешь это. И если другие предупредят о казни, возьмут без лишних просьб о позволении на предсмертный променад, то вот с Чуей и ждать не надо – превратит в мешок с костями сиюминутно.       Многие, кому он ещё не успел поотрывать языки за такие разговоры, сравнивали его с сжатой пружиной – никогда не знаешь, когда прыгнет. Но, наверное, Коё бы точно сравнила его с взрывчаткой – такой же сложной, напичканной разными проводами и кнопками, и чтобы её деактивировать надо вывернуться наизнанку, обдумывать каждое движение. Это как лезть ему в душу.       Бездумно. Безрассудно. Без права на ошибку.       Одно слово, не прошедшее через все фильтры мозга, и взрывчатка рванёт, не оставив в живых никого.       Чуя ненавидит, когда ему лезут в душу. Обсуждать свою жизнь с малознакомым человеком, даже встреченным совершенно случайно, будучи левым собутыльником в баре, он точно не собирается. Пусть алкоголь и развязывает язык, но Накахара же зверь – и будучи трезвым порвет, а под градусами вообще соображать не будет. Хлопнет и забудет, как страшный сон.       Не то, чтобы Чуя был тираном, бесчеловечным монстром, чудовищем с неутоляемой жаждой крови. Нет, совершенно напротив – Накахара выделился своим умением остановиться в нужный момент, не перебарщивая, не перевыполняя указания. Условно говоря, если Чую остановит здравый рассудок, то жертва останется, к лучшему исходу, инвалидом, а не стёртым в порошок телом, которое даже для похорон сложно будет собрать для чисто презентабельного вида. Хотя Чуя же считал, что все те, кто полегли от его рук, не достойны быть похороненными.       Не жестокий, а справедливый.       Так ведь говорят, верно? Чуя предан Портовой мафии всей своей душой и сердцем. И он сделает всё, чтобы организация жила и процветала дальше. Иногда в его голове возможно и мелькала мысль, что присоединился он по причине того, чтобы больше не слышать от Мори эту фразу «Портовая мафия всё равно обречена». Эта фраза, такая едкая, мерзкая, произнесённая с тошнотворной легкомысленностью из уст самого босса, заставляла Чую передёргиваться, а кулаки сжиматься. Он не привык к такому легкомыслию, он более чувствительный.       И его эта чёртова чувствительность, которую он крыл самыми нецензурными выражениями, уже давно приносила ему одни лишь разочарования и боль. Бьющую по вискам тупой стороной ножа, тянущую боль от воспоминаний прошлого. Возможно, Чуя и терпеть не может ублюдка Дазая, но именно он открыл ему глаза на его «друзей-Овец». Как там говорят? «Волки в овечьей шкуре»? Раньше думали, что волком логичнее назвать Чую, ибо кому ещё взбредёт в голову ломать пол в кабинете босса мафии? Но в реальности всё шиворот-навыворот.       Смешно до безобразия.       Настолько смешно, что рёбра болят. От воспоминаний? Или от того самого ножа, смазанного крысиным ядом и вонзённым под самые хрупкие подростковые грудные кости? Людям свойственно применять физическую силу, чтобы донести до человека какую-либо информацию быстрее и эффективнее, когда в этом есть срочная необходимость. Холодное лезвие под рёбрами стало ухудшенной версией той самой «отрезвительной пощёчины» как в дурацких ситкомах, где несильный шлепок по щеке мгновенно вставляет человеку мозги на место и все живут счастливо.       Но реальность — неравенство к выражению «счастливый конец». Нет гарантий, обещаний, клятв. Слишком много разветвлений в жизненном пути. Настолько много, что иногда хочется простой таблички на развилке, чтобы просто понять куда идти дальше, дабы остаться, хотя бы, в здравом и уме и трезвой памяти. Напоминает ту дурацкую сказку, где главный герой предстаёт перед трёхсторонним выбором. Эти загадочные «направо пойдёшь – силу потеряешь; налево пойдёшь – жизнь потеряешь; прямо пойдёшь – жив будешь, но себя позабудешь» разрывали мозг на молекулы. Чуя и не знал, что из этого кошмарнее всего.       Вино помогало забыться. Ненадолго. Взамен на временную нейтрализацию мыслей и планов алкоголь оставлял чудовищную головную боль на утро. Ведь за всё приходится платить, верно? Хочешь утонуть в объятиях ядрёной жидкости, чтобы не думать? Вот просто не думать. Вообще ни о чём. Ни о мафии, ни о овцах, ни о флагах, ни о приказах. Просто оставить голову пустой. Чтобы только перекати поле каталось туда-сюда – ему уже явно ничего хорошего не светит, а вот у Чуи вся жизнь впереди.       Так чуждо стало чувство привязанности.       Накахара бы сказал, что оно и к лучшему. Прекрасно. Замечательно. Просто отлично. Нет привязанности – нет проблем, нет ответственности, нет боли и отвратительного чувства вины. Привязанность приносила ему лишь страдания. Он больше не хочет их чувствовать. Просто не хочет. Никакой человек не хочет чувствовать боль, под какими бы сладкими словами она не пряталась. «Любовь», «Человек рядом», «Навсегда» – аж язык жжёт.       Чуя не понаслышке знает, насколько всё резко обрывается. Казалось, он ещё вчера пришёл в бар. Ещё вчера чувствовал приставленные к телу оружия, чувствовал холод пианистической клавиши и гладкость кия. А потом всё резко сломалось, треснуло, надломилось. Внезапно. Слишком внезапно. Накахара хорошо помнит своих друзей без половины тела – дело рук Верлена, будь он проклят. Гнёт печали, переросший в животное желание отмщения, заставляющий мышцы содрагаться от порывов сломать что-то. Или кого-то. Верлена, например.       «Мёртвым не свойственно чувствовать».       Да, кажется эти слова принадлежали Адаму. Эта сверхумная машина и в правду могла удивить. Например – вывести Чую до абсолютного бешенства этой своей одной единственной фразой, сказанной с механическим железным тоном, лишённой сострадания и понимания. Просто запрограммированный ответ, просто алгоритм.       Мёртвые и в правду не могут чувствовать. Время для них остановилось в момент их смерти. И всё, чтобы Чуя сейчас не делал, они уже об этом никогда не узнают. Ни Пианист, ни Альбатросс, ни Доктор, ни Айсмен, ни Липпманн. Время для них действительно остановилось тогда, когда пожелал Верлен. Застыло, как картинка на камере – и звон бокалов, и шипение пены шампанского, и стук бильярдных шариков, безвольно катающихся по поверхности игрального стола. Только церковный хор, сопровождающий в последний путь остался им подарком на память.       И придурок–Дазай, осмелившийся напоследок подорвать его машину, как прощальный сюрприз в ночь, когда тот совершил дезертирство, сподвигнувший Чую на пробу Шато Петрюс 89-го года. И вовсе не от счастья, которым он прикрывался в первую очередь, от самого себя. Доверие, наверное, не единственное, что их связывало, но это огромное и сильное качество двух противоположных людей, ставшими самой разрушительной силой во всей Йокагаме. И нет, Чуя не пьёт. Он дезинфицирует сердечные раны, которых так много, что никакого векового запаса спирта не хватило бы, никаких способностей к регенерации. Эти шрамы, уже побелевшие и почти не бросающиеся в глаза, остаются навсегда. Их всё равно связывает незримая связь, основанная на взаимной неприязни и доверии одновременно.       Слишком многого Чуя лишился из-за своей привязанности, которую так ненавидел, от которой так сильно страдал, и которой так бесконтрольно поддавался каждый раз.       Каждый. Чёртов. Раз.       Люди не вечны. Никто не вечен. Ни жизнь, ни чувства. Но Чуе, живому и чувствительному, хочется хоть один хренов раз обжечь своё сердце чем-то, что похоже на сладкое сумасшествие, нежели на больную привязанность. Вспышка сладостного безумия. Страсти? Может быть. Любви? Определённо нет.       Приходилось заталкивать все свои мысли и желания в самый-самый дальний уголок разума. В самую дальнюю и неприметную каморку, где никто никогда не достанет и не увидит. Не узнает, что Чуя тоже живой и тоже человек.       Чудовищем быть проще. От чудовищ не ждут ничего хорошего, оттого и проще жить, как мафиози, у которых только одна тропа – усеянная внутренностями людей, их отчаянием, разлитой кровью и криками. У чудовищ замороженное сердце, если не его полное отсутствие. Они не чувствуют ни жалости, ни привязанности, ни... Потребности в тепле. Чудовища рождены во тьме, и только там они знают свой покой. Там их дом.       Но как быть, если даже такому чудовищу, как Чуе Накахаре, рождённому во тьме, привыкшему к давлению гравитации в каждой мышце тела, гудению в ушах и запаху свинца, и металлическому привкусу на губах, захотелось тепла? Рождённые в холоде и тьме отторгают свет – он из раздражает, отталкивает.       Но что делать, если чудовищу больше не противен свет, а манит, как бабочка тянется к яркому пламени ада?