Минус на минус

      Говорят же, что безделие – источник многих бед. Так говорил Куникида про Дазая. В принципе, так все говорили про Дазая.       Настолько глупая ситуация, что хотелось рассмеяться, похлопать себя по коленкам, смахнуть с уголков глаз слезинки смеха и забыть про всё это, как про не совсем страшный сон. Хотя бы потому, что Йосано сейчас жива. Жива и невредима. Хотя бы потому, что она снова может натирать до блеска свои многочисленные пилы и ножи в медпункте детективного агентства, краем уха слушая перекинутые шёпотом фразы между сотрудниками насчёт подавленности Фукудзавы. И не мудрено. Потерять друга – слишком сильная утрата. Словно клинок меча, воткнутый в сердце так, что теперь больше никогда не вытащишь. Вообще ничем.       Перешептывание сотрудников, редкое ворчание, шуршание папок с бумагами и редкой вспышки веселья, созданной известно кем, кануло мимо. Как фоновый шум, пока Йосано до блеска начищала свой любимый тесак. Смотрела в своё отражение на металле, будто искала там ответы. Только ответы на что?       Почему она вообще жива осталась?       Да, такой, как она – нет места в этом мире. Да, её способность слишком легко спасает жизни, и жизни тех, кто рядом с ней обесцениваются. Да, её способность – инструмент для манипуляции, которым много кто хочет пользоваться бесконтрольно. Ведь каждый руководитель хочет сильную и непобедимую организацию, верно? Акико смотрела в тесак долго. Слишком долго. Гораздо дольше, чем должна была. Даже перестала вслушиваться в перепалки между людьми агентства.       Наверное, если бы лезвие клинка достигло её головы, мир бы стал чуточку честнее. По крайней мере, было бы справедливо: умер – умер, а не восстал из недр преисподней благодаря садистским махинациям этой женщины, которая издевательски долго тянет свой «лечебный процесс». Растягивает, как кожу, наслаждается, как пробует вино, слушает крики, как музыку на старом граммофоне, смотрит на кровь и внутренности, как на что-то диковинное, а не просто наполнитель человеческого тела, чтобы поддерживать жизнедеятельность.       Кстати о вине.       Вино. Горьковатый привкус с самого начала, но затем раскрывается его неповторимая сладость. Нотки чего-то древесного и тягуче пряного расплываются на языке сравненно сладкому мёду. И по цвету, как её каблуки. С кем же оно ассоциируется?       Акико понятия не имеет. Вот честно. Абсолютно честно, да.       Большинство людей в Йокогаме имеют двойную личину. Тот же самый Дазай, имеющий страшное прошлое, но которому ничего не стоит отправить Ацуши за котёнком, который залез на дерево и сильно приглянулся Осаму. Сам же он не полезет, хотя было бы забавно. Что говорить, а несмотря на разношёрстное представление о ценности жизни, но Акико и Осаму сошлись в одном. И нет, не только в том, что они оба не против выпить по вечерам.       А в том, что Мори – мудак.       Самый настоящий. Если бы Йосано могла, то покрыла бы его самыми нецензурными выражениями, которые вообще, по идее, не должны срываться с алых губ такой очаровательной и образованной женщины, занимающейся таким благородным делом, как доблестное врачевание. Но Акико плевать. Она явно не из тех дамочек, как в хреновых розовых мелодрамах, где девушка может, максимум, шлёпнуть по щеке и закричать не больше, чем «дурак» или «идиот, как же я тебя ненавижу!». Ох, нет. Далеко нет.       Вспоминается, как Акико вмазала сумкой по, хотелось бы сказать – лицу, но Йосано бы сказала – морде, одному мужчине «счастливому обладателю лишней аж целой пары хромосом» за неправильные, мать его, слова в сторону её женской гордости. И нет, она ни разу не пожалела о содеянном. Она пожалела лишь об одном – что не вмазала сильнее, чем хотела бы.       А Мори и в правду мудак, поломавший детские психики, как иголки на шприцах. Если бы не менталитет организаций, не чёртова интеллигенция и её подружка сдержанность, то Йосано бы уже давно отфутболила Огая так, что кости потом не собрали бы даже самые лучшие подпольные врачи. А знаете почему? Потому что Мори сам врач. И знает точно, где детская психика мягче, податливее, менее колючая и не оказывающая сопротивления. И это осознание только подливает масла в огонь. Заставляет ярость клокотать в груди, боль прошлого разгораться адским пламенем, сжимать челюсть так, что скулы начинает сводить, сдавливать пальцы в перчатках, словно подавляя рывок, чтобы не кинуться на него, как истеричка, которой дали это право.       Ах да. Почему же она всё ещё стоит на ногах живая и невредимая?       Смутный образ проясняется в голове Йосано. Такое же слово «смутная» она слышала тогда. В тот день, когда всё агенство шагало по лезвию ножа, по обе стороны от которого были бездонные пропасти, а конца этого лезвия не было видно. Да, это было точно то слово. Оно въелось в память, как пятна от вина въедаются в белую рубашку – без шанса на исчезновение без следов. А след он определённо оставил. Смутный, как и способность, но такой жгущий, когда вспоминаешь, насколько огромный этот айсберг под словом «спасение».

«Вы облажались, детективы! Босс мне велел выручить ваши тушки!»

      Эти слова, сказанные с сочетанием точности указаний и одновременной язвительности, колючести. Точно не высокомерия, но надменности – определённо. Агентство и в правду было в шаге от краха, но это не отменяет факта, что им буквально пришлось обратиться к врагам за спасением за высочайшую цену, как перевод одного из детективов в ряды мафии. Йосано не знает, что лучше было – принять несправедливую, но заслуженную кару, и покинуть этот мир, как изменники государству, предатели гражданского порядка, или быть спасёнными врагом, который словно снизошёл, чтобы протянуть руку и вытащить из грязи, в которой утопили агентство. Так унизительно, что в горле вяжет. Стало горько. Настолько цена горькая.       Йосано помнит эту искру – холодную, стремительную, металлическую. Как комета, несущаяся в сторону её головы с сумасшедшей скоростью. Точно не со «скоростью пули», как обычно выражаются. Потому что его пуля, выпущенная пинком гравитации, оказалась куда быстрее. Этот маленький снаряд, в длину меньше, чем пинцет в её ящике медпункта, словно человек, что ворвался посреди сцены трагедии в театре и сказал «Нет!» предварительно переписав сценарий так, что жизнь главной героини не обрывается из-за того, что без неё мир станет лучше, а героиня продолжит жить и давать жизнь другим. В лёгких Акико до сих пор застряли песчинки пыли, поднятые вертолётом вооружённых сил Портовой мафии.       Приказ. Да, верно. Только. Приказ.       Йосано сомневается, что от мёртвых тел детективов для Мори бы был толк. Поэтому приказ – единственное, что связывало это всё вместе. Связывало, но небрежно, словно нити, которые просто кидают, и в конце-концов они превращаются в один большой безобразный моток кошмара, который вообще ни коим образом не распутать, только если не вооружаться чем-то острым, перерезая все путы. Можно ли это считать спасением, когда за жизнь платят жизнью?       Да, это определённо был он. Тот, с кем они уже сталкивались раньше – во время самого разгара битвы с Гильдией, когда любая информация о тайной организации из Соединённых Штатов была ценее всего, что может быть максимально ценным. Тот, кто принёс маленький листочек с написанным адресом одной из офисных работников агентства, которая, сама того не зная, стала приманкой для опасных эсперов, которым ничего не стоило пустить ей виноградные лозы по венам, проломить череп, предварительно вытряся всю нужную информацию об агентстве, что стало бы прямым ключом к победе Гильдии в трехсторонней войне.       Акико помнит это ощущение тяжести воздуха, будто его плотность резко стала равна плотности осмия. Будто невидимый груз пригвождает к земле, с холодной методичной точностью сдавливая в сторону самого земного ядра. Будто всё в теле сместилось в одну точку, как маленькую чёрную дыру, внезапно возникшую внутри. Также внезапно, как он появился в подземном укрытии. Удар в сердце вражеского штаба – почти сокрушительный удар. Но Портовая мафия не делает то, что правильно, а то, что нужно.       Исполнительный комитет Портовой мафии – её клыки и кости. И он – один из них. Один из тех, кто управляет сокрушительной силой притяжения, раздавливая врагов без шансов на выживание. Когда коленные чашечки выворачиваются в нечеловеческое положение, а кости торчат, как сучки деревьев, раздаётся хлюпанье кашицы из внутренностей, значит – Портовой мафии кто-то перешёл дорогу. И причём не просто перебежал вот так, как люди, которым лень дойти до пешеходного перехода, перебегают дорогу в неположенном месте. Случайно, с глупым оправданием лени, легкомысленно – целенаправленно. Покушение на мафию приравнивается к смертной казни, это раз, во вторых – в жестокой смертной казни вплоть до тех, кто даже не принимал участия, а просто совершенно случайно оказался не в то время, не в том месте. Покушение на мафию любыми ублюдками, как покушение на их неоспоримый авторитет в Йокогаме.       Нет пощады. Нет милосердия, сострадания, человечности и понимания слова «случайность». Каждая случайность здесь – элементарная закономерность.       Портовая мафия ошибок не прощает. Сила – выгода, знания – оружие. В мире крови, где смерть на каждом шагу, нет места человечности и состраданию. Слабость – это не повод для жалости, а точка для давления. Вступая в эту игру, они забывают о человеческих чувствах. Об их наличии. Сочувствие – рана, жалость – пуля. Мори в правду напоминал человека, перед которым была шахматная партия с двумя враждующими организациями. И каждая фигура здесь была живым человеком. Только его армия преступников, лишенных человечности, была самой настоящей армией монстров. Говорят, что злодеями становятся сломленные герои. Акико бы хотелось в это верить.       Его речь, которую она слышала только каким-то обрывками, словно радиоприёмник в непогоду – он так же выплёвывает слова какими-то частями. Резко, остро, точно. И, к превеликому сожалению, не могла ничего сказать определённого в сторону своего потенциального спасателя. Пусть, и просто из-за выгоды. Мы же не в сказке, мать вашу. Где принц спасает принцессу от злого дракона, и все живут счастливо. Это же так глупо. Принц здесь – исполнитель портовой мафии, повелитель гравитации, который вполне может даже ходить по воде, как Иисус Христос. Наверное, если даже здания для него не преграда, и вода, по которой он просто, чёрт возьми, может ходить, то он...       Неубиваемый? Тот самый конечный босс в игре? Полторашка, которая не контрится?       Только Дазаем, если. Йосано часто слышала от Осаму, какой же он мудак, придурок, да и просто «пошёл он к чёрту! Чтоб его шляпа к потолку приклеилась!». Акико приподнимала бровь, мол, думаешь он на этом угомонится? Дазай пожимал плечами, отвечая что-то вроде «Там этот гном не достанет просто». В общем, не выносили они друг друга. Это было понятно всем. А ещё всем была понятна их взрывная совместная сила. Каждый из них силен по своему, но когда они вдвоём – они могут без труда свергать не то, что организации, а целые города. Вот почему их называли самым опасным дуэтом за всю историю Портовой мафии.       А принцесса оказывается в чересчур унизительном положении. Когда враг вертит тобой, будто марионеткой. Заставляет исполнять любую прихоть только легонько пошевелив пальцами, чтобы ниточки послали импульс в конечности куколки – такое омерзительное ощущение. Йосано не из тех, кто любит подчиняться, слушаться, повиноваться чьим-то желаниям. Тем более людям, которые преданы до смерти своему боссу – Мори Огаю. Аж во рту вяжет, становится сухо, как в пустыне. От этой безразличной к их судьбам надменности передёргивает. Портовая мафия, будь она проклята, полна этих отморозков. Каждый загремел туда в большинстве случаев от безысходности, от желания отмщения, жажды власти или просто потому, что ему промыли мозги, ведь его дар оказался слишком полезный.       И всё же, будучи спасённой подопечным своего заклятого врага, Акико ощущала странную вяжущую смесь чувств. От этого спектра мыслей руки стискивали рукоятку тесака сильнее, а между сотрудниками агентства пошли слухи о переломанном настроении медика организации. Паршиво. Йосано чувствовала противное ощущение надменности, будто ей нехотя сделали одолжение. А-ля «Мы поможем вам, а вы поможете нам». Прямая сделка, безоговорочная, потому, что их тушки, как выражалася он, уже вытащили из лап правосудия. Их просто поставили перед фактом – холодным, точным.       Как бы клишированно это не звучало, но он был другим. Акико не понаслышке это знает – внешность обманчива. Двойная личина здесь в порядке вещей, так что это не исключение. Вообще не исключение. За приличный срок работы в проблемах людей, она обрела способность не видеть людей, а чувствовать. Говорят, большое сердце под горой не спрячешь – оно всё равно будет рваться, даже вопреки всем предрассудкам своего обладателя. Не то, чтобы она прочитала его за, мать вашу, две встречи. И каждый раз какая-то стычка. В этом городе просто не бывает спокойно, хоть на стену лезь. Пока мафия крышует порт, они крышуют не только город, а ещё само значение слова «покой».       Странное ощущение того, что его надменность и высокомерие – маска. Хотя в его случае, высокомерие – слишком острое слово для него, как искра в опасной близости газа. Ведь он тоже вынужден играть по этим правилам, чтобы выжить. И не просто выжить, но ещё залезть достаточно высоко, чтобы остаться на плаву, когда все находящиеся ниже начнут тонуть. Чтобы стать тем, кто подаёт руку помощи, а не тянется за ней. Снисхождение? Лесть? Фальшь? Говорят, маска иногда трескается, тоже устаёт сдерживать всё, что находится с её внутренней стороны. Причём, трескается она в самых разных условиях, и никогда не знаешь, что ждёт тебя, когда притворство оппонента отходит на второй план.       Маска, а ещё желательно наличие запасной – некая гарантия, что здесь, вот в Йокогаме, ты продержишься чуть дольше, чем те, кто так и не научился запирать свои мысли и истинные чувства на замок, убирать в самый-самый дальний чулан разума. Пока не найдётся какая-нибудь зараза, которая самым наглым образом неосторожно заденет маску и она даст трещину. А трещина поползёт всё дальше и дальше, и всё рассыпется, как карточный домик – и гордость, и грация, и сила, и терпение, натянутое, как резина. Не то, чтобы Акико так цеплялась за своих спасителей...       Да кого она обманывает.       Она по сей день благодарна Рампо и Фукудзаве, что вытащили её из изолятора, из рук Мори, которые уже доставали нитки и иголки, чтобы перепрошить куклу под себя, сделав идеальным инструментом, смыслом жизни которого будет тупое лечение людей. Как конвеер штопать будет, ведь машина не может чувствовать боли. А этот мутировавший представитель лептоспиры по сей день охотится на её способность, уж слишком полезную, тем более для такой организации, как Портовая мафия. Люди здесь расходный материал. Тот, кого не успевают спасти медики, отправляется на корм рыбам в порту. Дар Акико буквально может создать неубиваемую армию. По крайней мере, Огай уже пытался. Ещё тогда, в битве за ничейную землю, на которой приходилось биться только живой силой, ибо вся техника просто не выживала. И психика солдатов, метчавших о смерти, но которым не давали умереть, тоже не выживала. А Мори до сих пор не думает о людских сердцах, готовый сделать Йосано безвольной марионеткой, чтобы она просто чинила людей.       Как милосердно, доктор Мори.       Ей опротивела собственная натура, когда она узнала от болтливого Дазая, что маленькая Элис – способность этого чудовища, которую она помнила немногословной и покладистой, теперь стала обладать подозрительно похожим характером, как у самой Акико. Мерзко. Ужасно. Отвратительно. Стоило ей представить, как он мог возится с Элис с характером, который принадлежал ей, тошнота подкатывала к горлу самопроизвольно.       Его люди не похожи на него самого, это утешало. Пусть они и слепо следуют его приказам, как преданные псы – они не такие. И он тоже не такой. Был бы таким, он бы точно не остановился в тот день, когда пробрался во вражеский штаб. У него достаточно сил и полномочий, чтобы разгромить агентство к чертям, даже не устав. Но он же этого не сделал, хотя мог расправиться с одной из главных угроз Портовой мафии, что стояла у него на первом месте. Месту, которому он был предан. Но то, что он мафиози – не давало ей покоя. О них всегда отзывались, как об откровенных бандитах, ворах без чести, да и просто грязном пятне, которое сначало было просто маленькой кляксой, и никто его не замечал, но когда клякса стала расти, как опухоль, пускать корни в городе, люди поняли, что угрозу надо было уничтожать тогда, когда она ещё поддавалась уничтожению.       Он не такой. Наверное?       Так хотела думать Йосано. Хотела верить хоть во что-то, держаться, как за последнюю соломинку. Когда похитили Дазая, его приковали к стене в месте, где проводились пытки в Портовой мафии. С Акико так не поступили, ведь она дорогая гостья, которую похитили. Но очнулась она не в лучших условиях – в камере для допроса. Или же просто... Предлог? То есть, та же самая комната пыток, просто в более приличном виде? Для особых гостей, а не для предателей? Ещё, казалось, пару часов назад она была в агентстве. Начищала лезвия пил и ножей, расставляла медкарты сотрудников по полкам, пила чай, горьковатый привкус которого ощущается даже прямо сейчас ещё достаточно свежо.       Её передёрнуло, когда из-за закрытой двери снаружи, где-то по коридорам, послышались мужские шаги. Точно не Мори – она хорошо их запомнила, и узнает их тысячи. Даже в толпе, если придётся, чтобы прикончить его к чертям. Холодные быстрые мурашки затанцевали между лопаток. Вовсе не от страха – от желания вцепиться Огаю в шею, если тот появится сейчас в дверях со своим отвратительным предложением снова стать его ассистенткой. Только вот накладка – шаги больно лёгкие, но чёткие, как метроном, что отсчитывает время до столкновения. Ком застыл в горле. Как в дурацких ситкомах. Заговори о дьяволе, и он появится.

Чуя, мать его, Накахара.