Признания в овертайме / Overtime Confessions

Жара пропитывает узкий гостиничный номер, оставляя тонкие занавески тяжёлыми и безжизненно обвисающими под вялым дыханием кондиционера, пока четырьмя этажами ниже рычит московский ночной трафик. По идее, это должна была быть их нейтральная территория — безликий отель между выездным матчем и домашней ареной. Место, о котором легко забыть и где любые слабости можно свалить на разрядку после финальной сирены. Но Шейн Холландер всё равно возвращается туда снова и снова, стоит только вспыхнуть на экране его телефона номеру Ильи Розанова с коротким «Room 405», и это сообщение прошибает, словно разряд электрошокера. Старые, заведомо ложные оправдания — «Мы ненавидим друг друга, просто сбрасываем напряжение» — уже горчат на его языке, но он всё равно продолжает проглатывать их. Сейчас Шейн лежит распластанным на кровати Ильи, кожа, покрытая потом, скользит по смятым простыням, а конечности раскинуты так широко, словно его прикололи к планшету, как образец. Сильные пальцы Ильи сжимают оба его запястья, вдавливая их в матрас над головой так крепко, что у Шейна пульс бьётся под натянутыми сухожилиями. Его грудь тяжело вздымается, рёбра тянет, и каждый вдох приправлен запахом чистого пота и дорогого одеколона, который принадлежит только этому русскому, склонившемуся над ним. Илья нависает сзади, прижимается корпусом так, что Шейн выгибает спину дугой, а матрас проседает под их общим весом. Каждый толчок выбивает из Шейна гортанное «ннннгх» — звук, который он никогда не позволит Илье услышать при свете, когда щёлкают камеры, и они обмениваются язвительными оскорблениями на двух разных языках. Хлёсткие, влажные, до неприличия грязные удары бёдер Ильи по заднице Шейна раздаются без остановки. Их кожа сияет отполированной бронзой под одинокой перекошенной лампой, и каждый нерв в теле Шейна гудит, требуя большего. Он убеждает себя, что всё ещё держит ситуацию под контролем: вначале это он задал ритм; он скользнул губами по челюсти Ильи и потянул за густые светлые волосы так, что тот зарычал; он прошипел ему: «Глубже» с дерзким смешком. Но где-то между медленными, сокрушающими движениями Ильи и его ладонью, сжимающей Шейну горло, баланс власти сместился. Теперь остались задыхающаяся покорность Шейна и безжалостная выдержка Ильи. Шейн извивается, стонет прямо в матрас, его голос сорван до глухого хрипа. — Блять, Розанов, сильнее, — выдыхает он, впиваясь зубами в наволочку и подаваясь ему навстречу, жадный, как и всегда. Кровать жалобно скрипит под ними. Илья откликается низким рыком, вбивается глубоко и замирает там. Что-то внутри Шейна судорожно сжимается, и жар пронзает его острыми всполохами — как взрыв, зарождающийся где-то за его глазами. — Какой же ты ненасытный, маленький капитан, — тянет Илья прямо у его уха, с заметным акцентом. — Только глянь, раскинулся подо мной, как подношение. Щёки Шейна пылают. Он ненавидит этот стыдливый румянец, что подкрадывается каждый раз, когда Илья бросает такие фразы — словно они по уши погружены в свой собственный тайный язык, родившийся на льду, в раздевалке и в затемнённых гостиничных номерах, где они раз за разом сгорают в этом притяжении. Илья проводит языком вдоль края его уха, зубы нежно царапают кожу — и его толчки замедляются почти до полной остановки, превращаясь в намеренный, медленный перекат, который заставляет Шейна дрожать. — Это… нгх… не так, — стонет Шейн, мотая головой, и его локоны скользят по простыням. — Da, так. Когда тебя удерживают, прижимают… — Голос Ильи льётся ленивой угрозой. — Ты хочешь отдаться мне. Шейн рефлекторно скалится, хотя гримаса тут же рушится в сдавленном хныканье. — Мечтай, — огрызается он, но тело всё равно его предаёт. Пальцы на ногах поджимаются, мышцы тянет от икр до плеч. Кровать теперь пахнет им — как они сами — и его собственным потом. Он превратился в одно чистое ощущение, пульс бешено бьётся в запястьях под хваткой Ильи. Илья обхватывает ладонью его бедро, резко тянет на себя и вбивает вперёд. У Шейна непроизвольно раскрывается рот, и звук, что вырывается из него, выходит сорванным и отчаянным — не на английском и вообще ни на каком языке. Его спина прогибается так резко, что позвонки вот-вот треснут, и одно слово слетает с губ вместе со всеми грязными стонами и матерными проклятиями, которыми он бросался до этого: — Папочка… Оно вырывается из его горла, словно шипение, когда холодный воздух встречает раскалённый металл — мягкий, дрожащий выдох, что тянется между ними нитью и впивается прямо в ухо Илье. Шейн даже не осознаёт, что сказал это, пока бёдра Ильи не замирают намертво. Они оба застывают, и их дыхание сбивается с такта в этой внезапной тишине. Глаза Шейна распахиваются. Испарина покалывает кожу головы, а внутренности сжимаются от ужаса. Слово всё ещё висит между ними в воздухе — ослепительно чёткое, неоспоримое. Его сердце в панике колотится о клетку рёбер. — Н-не… это не… — заикаясь, произносит он тихим, надломленным голосом. От стыда он будто съёживается изнутри, даже несмотря на то, что отголоски желания всё ещё пульсируют в глубине его тела. Он уже почти дёргается, чтобы вырваться, но хватка Ильи на его запястьях лишь усиливается. Тишина затягивается, становясь тяжёлой, словно свинцовой. Затем Илья медленно наклоняется, будто приближается к загнанному зверьку. Его губы замирают у самого уха Шейна, горячее дыхание облизывает край его ушной раковины, и на губах появляется маленькая, сокрушительная ухмылка. — Скажи это ещё раз, для меня, — шепчет он. Его голос похож на бархат, обволакивающий и тяжёлый. Приказ стекает по позвоночнику Шейна, как электрический ток. Лёгкие судорожно сжимаются. Он не может пошевелиться. Внутри него всё стынет от холода, а во всём остальном наоборот вспыхивает огнём. Он мотает головой, кусая губу, но Илья резко прикусывает мочку уха, а пальцы сильнее впиваются в пленённые запястья Шейна, словно когти. — Говори, — Илья едва выдыхает, но слово ударяет, будто пощёчина. Его глаза — хищная синева, пойманная светом лампы, сосредоточены на лице Шейна. Он считывает каждую микроэмоцию так, словно изучал его годами. Шейн хочет всё отрицать, огрызнуться какой-нибудь шуткой, но язык будто распух, а во рту пересохло. Он никогда не чувствовал себя настолько оголённо — даже когда впервые позволил Илье взять себя именно так. Пот стекает по виску и скапливается в выемке у шеи. Его пульс трепещет в бешеном ритме. Шейн почти неслышно мямлит: — Нет. Это просто… само вырвалось. Ухмылка Ильи становится глубже, гораздо опаснее. Его свободная рука скользит вдоль тела Шейна, ладонь проходит от рёбер к бедру и опускается между его ног. Он крепко обхватывает член Шейна — всё ещё налитый, такой же отчаянный. От прикосновения удовольствие вспыхивает, и из горла вырывается сдавленно: «Боже». — Твоё тело знает лучше, чем твой рот, — мурлычет Илья. — Скажи ещё раз, и я сделаю тебе приятно за это. — Он медленно проводит рукой, большим пальцем размазывая влагу по кончику. — Не скажешь — оставлю тебя хотеть. Голова Шейна откидывается назад, и из груди вырывается рваный стон. Он извивается под Ильёй, его бёдра ищут ещё больше трения, хотя Илья держит его прижатым к матрасу. Этого катастрофически не хватает. Каждая нервная клетка требует выпустить напряжение. Его хрупкая гордость всё ещё сидит где-то там, но напор слишком велик. Шейн сдаётся. — Папочка… — его голос ломается в тот же миг, как слово касается воздуха. Оно звучит ещё мягче, чем прежде — дрожащее, словно мольба, лишённая сарказма и формы защиты. Вся энергия в теле Ильи смещается. Он резко втягивает воздух, удивление вспыхивает и тут же перетекает в удовлетворение — как у торчка, получившего нужную дозу. — Хороший мальчик, — мурлычет он, и эта похвала скользит по костям Шейна, как атлас. — Это было не так уж и трудно, правда? Шейн крепко зажмуривает глаза. Его щёки вспыхивают ещё сильнее, но в глубине души распускается что-то опасное и порочное. Он ненавидит, как похвала заставляет его таять, и ненавидит, что Илья видит этот эффект. Шейн должен сопротивляться, огрызнуться в ответ — но его тело дрожит, он разрушен. — Иди нахуй, — хрипит он, но слова не имеют веса, когда рука Ильи двигается вверх-вниз на его члене, и тёплое слово всё ещё гудит у него под кожей. Илья усмехается низко и безжалостно. Он отводит бёдра назад, переворачивает Шейна на спину и снова вбивается. Тот вскрикивает — громко, надрывно; каркас кровати бьётся о стену. Он матерится, сбиваясь в дыхании. Илья задаёт такой темп — жёсткий и требовательный, что вышибает все мысли из головы. Каждый толчок врезается так глубоко, будто он пробивает путь до самого костного мозга Шейна, чтобы оставить своё клеймо. — Смотри на меня, — приказывает Илья. Его голос — чистое железо. Он отпускает запястья Шейна, и на долю секунды свобода появляется. Но Шейн не двигается, кроме как для того, чтобы подчиниться. Он поднимает руки и обнимает Илью за плечи. Их лбы сталкиваются, пот смешивается, и рука Ильи цепляет его за шею сзади, удерживая на месте. — Скажи мне, чего ты хочешь, — глаза Ильи впиваются в него беспощадно, — скажи мне, малыш. Новое ласковое обращение разрывает в клочья то немногое, что осталось от самообладания Шейна. Слово «малыш» — такое интимное, такое нежное, но обёрнутое в баритон Ильи превращается в приказ — твёрдый, защитный и откровенно собственнический. Шейн вспоминает идеального капитана для медиа-дня — в безупречном костюме и с широкой улыбкой, — а потом — вот это: Илья, называющий его «малышом» в полутёмном московском номере и въёбывающий его в оглушающее блаженство. И это словно срывает пластырь с той части его, что он ото всех прячет — даже от себя самого. — Не… не называй меня так, — пытается возразить он, но из его уст вырывается лишь сдавленное хныканье. Он впивается пальцами в плечи Ильи. — С-скажи что-нибудь другое. Илья лишь ухмыляется и вбивается глубже. — Малыш. — Он повторяет это медленнее, смакуя каждый слог. — Так хорошо меня принимаешь. Ты такой идеальный в этом. Шейн издаёт высокий, сорванный звук. Всё его самообладание стёрто напрочь. — Пожалуйста, — просит он, голос тонкий, дыхание жжёт лёгкие. Он никогда раньше не умолял Илью так, но внутри всё дымится, а нервы обнажены до самого основания. Шейн цепляется за Илью, выпрашивая уже без слов. Его член пульсирует в руке Ильи, истекая смазкой на их животы; он на грани, готов взорваться, но стоит ему подумать, что Илья позволит ему кончить, как этот ублюдок сбрасывает темп и оставляет его томиться. — Кончать будешь, когда попросишь правильно, — мурлычет Илья. — Скажи, чего хочешь. Всё тело Шейна — натянутая до предела струна. Он содрогается, сломленный и отчаянный. — Позволь мне кончить, пожалуйста. Папочка, прошу… Я… мне нужно… — его голос срывается на сдавленный всхлип удовольствия. Илья глухо стонет, вбивается глубоко и замирает там. — Вот так, — рокочет он. — Хороший мальчик. Похвала обрушивается на Шейна, и оргазм детонирует с такой силой, что ему приходится уткнуться в шею Ильи, сдерживая хотя бы парочку стонов, чтобы не потерять связь с реальностью. — Нгх — блядь — А-а-ах! — он вскрикивает так пронзительно, что звук рикошетит от стен. Всё его тело сотрясает. Горячая сперма растекается по их животам. Звёзды взрываются перед глазами, и мир меркнет. Илья продолжает двигаться, следуя за собственным кайфом. Он рычит ему в губы, просовывая язык для грязного поцелуя — с зубами и сбивчивым дыханием. Он делает ещё три толчка, и каждый из них заставляет Шейна ахать от сверхчувствительности. Илья кончает, изливаясь внутрь, выдыхая гортанное «Шейн», которое звучит опасно похоже на поклонение. Они валятся рядом, всё ещё дрожа. Илья не двигается сразу — только тяжело дышит Шейну в шею, их торсы соприкасаются с каждым вдохом. Сердце Шейна вибрирует — дикое, беспорядочное. Кондиционер бесполезно гудит; в комнате по-прежнему влажно, стоит густой запах секса, греха и чересчур откровенных признаний. Время тянется, словно пáтока. Наконец Илья откидывается назад, медленно выходит из него. Шейн морщится и прикусывает губу, но тот успокаивает его, проводя ладонью вдоль бока. Пальцы скользят по животу Шейна, собирая сперму, а потом Илья размазывает её по своей груди, как трофей. Губы растягиваются в хищной ухмылке — той самой, с которой они когда-то пытались впарить свою обоюдную ненависть всем, кто готов был их слушать. — Ты меня уничтожил, — бормочет Шейн тихо, наполовину смущённый, наполовину поражённый тем, что ему это нравится. Он пытается состроить сердитый взгляд, но получается только расфокусированная, рассеянная физиономия. — Блять, Илья. — Я планирую сделать ещё хуже, — Илья подтягивает Шейна и укладывает его наполовину поверх себя. Он устраивается, опираясь на изголовье, оставляя Шейна растянувшимся у него на коленях. Его большие ладони медленно и убаюкивающе гладят бёдра Шейна. — Тебе понравилось всё до последней секунды. Шейн тихо фыркает и утыкается лбом в ключицу Ильи, пытаясь спрятать лицо. Но он не двигается с места. Дыхание постепенно выравнивается. Их пот стынет на коже, и от этого пробегают мурашки. Илья касается губами виска Шейна — и в этом нет ни тени соперничества. — Давай мы не будем говорить об этом, — приглушённо произносит Шейн, уткнувшись в кожу Ильи. — Ты ничего не слышал. — Я всё слышал, — самодовольно поправляет Илья. — Но в следующий раз ты скажешь это сразу, чтобы мне не тратить время, вытягивая из тебя. Шейн слабо смеётся, но тут же замолкает, когда рука Ильи скользит обратно к его затылку и начинает массировать. — Ты думаешь, после такого я соглашусь на следующий раз? Илья выгибает бровь, и его улыбка становится одновременно коварной и мягкой. — Малыш, ты сам приползёшь ко мне за этим. Жар снова облизывает Шейна. Он поднимает голову и смотрит Илье прямо в глаза. В нём не осталось сопротивления, но пламя между ними ещё не угасло. — Тогда тебе лучше ждать там, где я тебя найду, — говорит он всё ещё хриплым голосом, а на губах появляется лукавая улыбка. Выражение Ильи смягчается, в нём появляется настоящая нежность — та, что он позволяет себе только когда они вот так обнажены до самых слабых мест. Он проводит пальцами по влажным прядям Шейна, приглаживая их назад. — Всегда, — шепчет он.