Признания в овертайме / Overtime Confessions

Во второй раз слово срывается с его губ — распухших от поцелуя, который Илья не собирается прерывать, — пока тот опирается спиной на изголовье другой гостиничной кровати. На этот раз — в Сент-Луисе, где уродливые бежевые обои почему-то делают их раскрасневшуюся кожу почти сладко-порочной. За окном вдалеке небо сверкает молниями, наверное, подбирается гроза со стороны Миссисипи. Но внутри куда жарче, чем когда-либо летом: простыни сбились вокруг их колен, пот заставляет дешёвый хлопок липнуть к ногам. Жалюзи прикрыты наполовину, и тонкие полосы света, словно следы когтей, перечёркивают их тела. Шейн уже чувствует, что ему хана. Он понял это в ту же секунду, когда Илья прислал ему адрес без единого пояснения — и особенно в тот момент, когда открыл дверь и увидел его, привалившегося к подоконнику, в одних низко сидящих джоггерах, с глазами, сверкнувшими блеском свежезалитого льда. Шейн даже не успел поздороваться — Илья пересёк комнату за два шага, ладонями обхватил его талию и смял его рот поцелуем — настолько глубоким, что у Шейна подогнулись колени. Теперь он сидит у Ильи на коленях, оседлав его бёдра и широко раздвинув свои, а толстая длина члена Ильи входит в него до основания, задевая каждый нерв с ошеломляющей точностью. Крупные ладони Розанова разминают плоть его ягодиц, а пальцы разводят их так широко, чтобы он поглощал каждый его сантиметр. Из груди Ильи вырывается низкий одобрительный рык, скользящий по свежим засосам, которые он выцеловывал ранее на его шее. Кровать скрипит под ними; Илья сидит, подогнув колени, удерживая обоих в вертикальном равновесии, их пот смешивается, придавая коже влажный блеск. Шейн пытается держать ритм — опускает и поднимает бёдра в плавном перекате, — но его ноги дрожат, устав от нагрузки. Одной рукой он упирается в плечо Ильи, другой — в деревянное изголовье кровати, ногтями царапая дешёвый лак. Он тяжело дышит через приоткрытые губы, влажные пряди липнут ко лбу, глаза затуманены и полузакрыты. Илья же, раздражающе собранный, держит его за задницу и направляет — вниз, потом вверх — достаточно медленно, чтобы заставить Шейна скулить. — Мой маленький капитан сегодня стесняется, — говорит Илья с тем же самодовольством, с каким забивает шайбу в пустые ворота. — Хм, с чего бы? Шейн сверкает взглядом, щёки пылают. — Да иди ты, — выдыхает он. — Я не стесняюсь. — Ты дрожишь, — торжествующе замечает Илья, сжимая задницу Шейна так сильно, что наверняка останутся отпечатки пальцев. — И всё время прячешь от меня эти красивые глазки. Смотри мне в глаза, пока скачешь на мне, малыш. Это ласковое обращение вышибает воздух из лёгких, и бёдра Шейна сбиваются с ритма. Он пытается взять себя в руки — закатить глаза, выдать дерзость, — но с губ слетает только прерывистое «Илья…». Его голос ломается, будто он снова подросток. — Вот именно, — выдыхает тот, пристально наблюдая за ним. — Скажи моё имя так ещё раз. Шейн подчиняется, не в силах сдержаться, выдыхает это дрожащим шёпотом, запрокидывая голову так, что на шее натягиваются сухожилия. Пот собирается каплями, скользит вниз и оседает в ямке ключицы. Илья резко подаётся вперёд, приникает ртом к этому месту и сосёт, пока кожа не расцветает фиолетово-красным. Из Шейна вырывается мягкий, высокий стон, он извивается над Ильёй, и каждое движение выбивает из него влажный, сорванный вдох. Он чувствует каждый удар сердца, каждый горячий толчок, каждое скольжение члена Ильи, касающееся той чувствительной точки, от которой у него мерцает в глазах. — Ты выглядишь идеально, когда вот такой распущенный, — бормочет Илья ему в горло. — Глаза расфокусированы. Рот приоткрыт. Выгибаешься для меня, даже не замечая. У тебя не получится это скрыть. Из Шейна вырывается низкий, постыдно жадный всхлип, и этот звук волной прокатывается по Илье, вызывая довольный стон. Илья скользит рукой вверх по позвоночнику Шейна, прижимает ладонь между лопаток, затем ведёт выше, очерчивая нежный изгиб его шеи. Толстые пальцы легко обхватывают его горло — как напоминание о том, что он мог бы сжать, если бы захотел, и что Шейн полностью в его власти. Тот резко втягивает воздух, бёдра дёргаются вниз сами собой, принимая Илью до самого основания. Это растяжение идеальное, мучительное, сводящее его с ума. — Господи… — выдыхает Шейн, веки подрагивают. Он пытается усмирить дрожь в голосе, но безуспешно. — Ты планируешь сбросить меня с кровати? — Никогда, — уверенно отвечает Илья. Он ослабляет хватку, поддерживая Шейна с куда большей заботой, чем можно было бы предположить по его тону. — Я планирую заставить тебя красиво сломаться. Хочу видеть, как ты распадаешься на моих руках. Прямо здесь, — шепчет он, скользя ладонью вниз, чтобы положить её на дрожащий живот Шейна. — Хочу видеть каждую дрожь, каждую частичку тебя, что умоляет меня. Шейн по-хорошему должен сейчас боднуть его лбом. Но вместо этого он вздрагивает всем телом, вцепляясь в Илью ногтями и оставляя отметины-полумесяцы на его бицепсах. Он снова начинает насаживаться на него, каждый толчок вниз — дрожащий, отчаянный. Его член бьётся о живот Ильи, истекая смазкой и рисуя собой скользкий след. Шейн опускается резче, чтобы ухватить ту ослепляющую вспышку внутри себя, от которой его спина выгибается, а грудь подаётся вперёд, будто в жертвенном подношении. Илья наблюдает: зрачки расширены, губы приоткрыты, и каждый раз, когда лицо Шейна морщится от удовольствия, он издаёт низкий, одобрительный звук. — Скажи это, — тянет Илья, пока Шейн опускается, втираясь бёдрами, а мокрые от пота пряди лезут ему в глаза. — Скажи, кто я тебе, когда ты объезжаешь мой член. Шейн замирает на долю секунды, его мозг короти́т. Он знает, чего Илья хочет — то, что тот выудил из него несколько недель назад. Это слово на вкус как мёд и унижение одновременно. Он пытается прикусить язык, заставить себя промолчать. Но вместо этого губы сами шевелятся, а голос предательски дрожит. — Папочка… — тихо выдыхает он. А потом громче, осмелев от того, как член Ильи пульсирует, ударяясь о его стенки. — Папочка. Илья стонет, сжимает его задницу крепче и направляет его бёдра по нужной траектории. — Хороший мальчик, — хвалит он хриплым голосом. — Ты становишься ещё слаще каждый раз, когда говоришь это. Чувствуешь, какой ты сейчас тугой? Как ты выжимаешь меня, когда признаёшься в этом? — Заткнись… — бормочет Шейн, хотя тело предаёт его ещё одним жадным перекатом бёдер. Он весь взмок — пот стекает по его спине, бёдра трутся о кожу Ильи. Он снова хватается за изголовье, крепко зажмурив глаза. Он откидывает голову вбок, оголяя шею, и стонет так, будто теряет рассудок. Илья, конечно же, не затыкается, продолжая свои грязные разговорчики. Он тянется вверх, прокладывая поцелуями линию от ключицы Шейна до подъязычной впадины, шепча ему прямо в кожу: — Скажи, для кого ты так двигаешься. Кто заставляет тебя кончать таким образом. Шейн не успевает подавить свою гордость. Она просто сгорает в нём. Он выплёскивает правду наружу. — Ты, — выдыхает он, теряя даже видимость непокорности. Он двигается быстрее, почти отчаянно, гонясь за разрядкой. — Только ты. Чёрт, папочка, пожалуйста, заставь меня… — Голос ломается, срываясь в дрожащий всхлип. Илья усмехается, и тёмное удовлетворение вибрирует у него в груди, проходя по Шейну до самых его костей. — Посмотри на себя, ты так мило дрожишь. Такой нуждающийся во мне. — Он подчёркивает каждое слово встречным толчком, ловя Шейна в середине движения. — Ни прессы. Ни интервью. Только я. Только ты на моих коленях стонешь мне в рот. Шейн насаживается ещё жёстче, скуля от ощущения. Его бёдра горят, но он не смеет замедлиться. Он запрокидывает голову, губы приоткрыты, глаза закатываются, ресницы дрожат. Илья ловит его лицо, проводит большим пальцем по скуле и просовывает два пальца в рот, надавливая на язык. — Соси, — приказывает он. Шейн немедленно подчиняется, обвивает их языком, гулко постанывая вокруг них. Слюна вытекает из его рта и стекает по подбородку. Илья издаёт низкий, гортанный стон. — Красивый… — бормочет он. — Такой красивый сейчас. Мой маленький капитан так хорошо меня принимает. Так жадно меня выжимает. Ты создан, чтобы скакать на мне. Шейн жалобно стонет, губы натянуты вокруг пальцев. Бёдра двигаются на автопилоте — он будто трахает сам себя членом Ильи, каждый толчок сопровождается влажным шлепком кожи о кожу. Каркас кровати скрипит в протесте под их движениями. Воздух пропитан густым запахом секса и пота. Очередной раскат грома сотрясает стекло — словно небо вторит бешеному ритму их тел. Свободной рукой Шейн хватается за волосы Ильи, он тянет их, пытаясь удержаться в реальности. Он близок, до невыносимости близок… настолько вымотан и обнажён изнутри, что не понимает, где заканчивается его тело и начинается тело Ильи. Илья медленно вытаскивает пальцы из его рта, ведёт ими вниз и обводит напряжённый, набухший сосок. Он щиплет его и поворачивает. Шейн вскрикивает, затем стонет так, что звук прошибает позвоночник Ильи, как удар тока. Другой рукой Илья снова обхватывает Шейна за шею и тянет его к себе для яростного, почти болезненного поцелуя, в котором сталкиваются языки. — Кончи на меня, — рычит Илья ему в рот. — Покажи, как ты разваливаешься на части. — Илья… блядь… папочка, пожалуйста, — умоляет Шейн, наконец встречаясь взглядом с Ильёй; зрачки расширены до предела. Ему уже наплевать, как непристойно это звучит. Нужные слова сами срываются с губ. — Х-хочу кончить. Пожалуйста? — Можешь кончить, — рычит Илья, прикусывая нижнюю губу Шейна до покраснения, а затем отпуская её. — Кончи для меня, малыш. Покажи, как сильно ты меня жаждешь. Тело Шейна выгибается дугой, когда оргазм накрывает его волной. Он вскрикивает — громко, захлёбываясь; голос ломается и срывается в высокий, обессиленный всхлип. Разрядка пронзает его, как электрический ток: жар простреливает от позвоночника до самых пальцев ног. Его член дёргается у живота Ильи, окрашивая их двоих белёсыми струями спермы. Он так сильно дрожит, вцепившись пальцами в плечи Ильи, будто без этого якоря его самого оторвёт от кровати. Мир вспыхивает белым перед глазами. Удовольствие захлёстывает каждое нервное волокно без остатка. Илья продолжает двигаться, толкается сквозь его оргазм, стонет, запрокинув голову. — Вот так, малыш. Выжимай мой член, — рычит он. — Сжимай меня именно так. Чувствуешь? Как отчаянно ты хочешь удержать меня в себе? Его контроль рвётся по швам. Он вцепляется в бёдра Шейна и резко насаживает, стремясь к собственной кульминации. Член пульсирует внутри Шейна — толстый, горячий — и он кончает с рваным криком, ногтями впиваясь в кожу. Он не сдерживается, заполняя его глубоко, до самого дна, бормоча русские ласковые слова прямо в губы. Они оседают в потный переплетённый клубок. Шейн обмякает на груди Ильи, дрожа и ловя последние афтершоки. Он дышит рваными вздохами; сердце бьётся так громко, что отдаётся в ушах. Илья обнимает его сильными руками, удерживая на месте и позволяя их дыханию синхронизироваться. — Это было… — начинает Шейн, но замолкает, не находя слов. — Идеально, — подсказывает Илья, большим пальцем рисуя круги там, где всё ещё пробегает дрожь по позвоночнику Шейна. — Как и всегда. Шейн слабо фыркает, пряча лицо у шеи Ильи. — Когда-нибудь я всё же придумаю, как заставить тебя замолчать, — бормочет он, но в его словах нет ни капли угрозы — только мягкая, переполняющая привязанность. — Ты пытался. Просто стонал вместо этого, — дразнит Илья, целуя его в макушку. Шейн снова чувствует, как к щекам приливает кровь, и это не имеет отношения к их физической нагрузке. Он зажмуривается, позволяя стыду и блаженству смешаться в крепкий коктейль, от которого кружится голова и бросает в жар. Он улыбается так, чтобы Илья не видел. — Пошёл в жопу, Розанов, — шепчет он. — Но я только оттуда, — озорно мурлычет Илья, и его смех гулко вибрирует в груди Шейна. Потом его голос становится мягче, опадая почти до редкого, произносимого шепотом обещания: — Отдыхай. Я держу тебя.