Ночной променад

Воздух застыл, густой и тяжёлый, как сироп. В нём плавало всё: леденящий ужас, запретное возбуждение, пьянящий аромат крови и дорогих духов. Их глаза были сцеплены в смертоносном танце, где каждый читал в другом целую библиотеку проклятых мыслей. Синие, ледяные озёра Нарциссы отражали не только шок, но и оскорблённое, яростное любопытство. Капля крови на её шее пульсировала, словно живая рубиновая родинка, приглашение и клеймо одновременно. И Грейджер, чей голод трансформировался во что-то более сложное и опасное, приняла решение. Не сейчас. Не так. Рука, державшая Нарциссу за талию, ослабила хватку. Но не отпустила. Она скользнула вверх, по тонкому ребру корсета, к самой линии груди, ощущая под пальцами бешеный стук сердца. Другая рука, всё ещё вплетённая в серебряные волосы, не выпустила их, а лишь изменила положение, позволяя голове Нарциссы откинуться чуть дальше, обнажая горло ещё больше — жест одновременно покорный и вызывающий. — Ты пахнешь страхом, — прошептала Грейджер, и её голос был похож на шелест сухих листьев над могилой, низкий, с лёгкой хрипотцой, которой раньше не было. — Но не только им. Она медленно, неотвратимо приблизила своё лицо. Не к шее. К губам. Нарцисса попыталась отстраниться, резко дёрнув головой, но железная хватка в её волосах не позволила. Лишь лёгкий стон вырвался из её сжатых губ. Расстояние сократилось до нуля. Первое прикосновение было обманчиво нежным. Холодные, как мрамор, губы вампирши коснулись её тёплых, дрожащих губ. Это был не поцелуй. Это было измерение. Сравнение температур, текстур. Грейджер замерла, вдыхая её короткое, прерывистое дыхание. А потом она надавила. Это не было грубо. Это было властно. Её губы раздвинулись, требуя ответа. И когда губы Нарциссы, застывшие в немом протесте, не подчинились, Грейджер провела кончиком языка по линии их смыкания. Медленно, с наслаждением дегустатора. Вкус был огненным и сложным: остатки вечернего чая, тонкие нотки вина, горьковатая медь страха и та самая, невыразимая сладость чистой магии, что жила в самой её сути. Тогда Грейджер углубила поцелуй. Её язык, шершавый и прохладный, решительно скользнул внутрь. Он не просто вошёл — он исследовал, покорял, завоёвывал. Он обвил её горячий, уклончивый язык, скользнул по нёбу, заставив Нарциссу непроизвольно содрогнуться всем телом, и пробрался в самые глубины, выпивая её тихий, подавленный стон. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявка. В нём не было ласки, только обладание. Только демонстрация силы и обещание того, что могло бы быть, если бы она позволила. Тепло Нарциссы обжигало её холод, смешиваясь в странный, пьянящий коктейль. Она чувствовала, как тело в её объятиях сначала напряглось до предела, каждая мышца стала твёрдой, как камень, а потом… начало сдавать. Не сдаваться, а таять под этим леденящим, неумолимым натиском. Небольшая, почти незаметная дрожь пробежала по спине Нарциссы. Её пальцы, вцепившиеся было в плащ Грейджер, разжались. Грейджер оторвалась так же внезапно, как и начала. Между их ртами на мгновение повисла тонкая, серебряная нить слюны, тут же порвавшаяся в холодном воздухе. На её нижней губе, прямо в центре, алела крошечная точка — след крови Нарциссы, перенесённый с её шеи. Она смотрела на бледное, растерянное лицо чистокровной волшебницы. На её запекшиеся, чуть припухшие губы, на глаза, в которых бушевала настоящая буря — ярость, унижение, шок и что-то ещё, слишком тёмное, чтобы признаться даже самой себе. Грейджер медленно, почти ласково провела большим пальцем по её щеке, собирая с ресниц предательскую влагу, которую та даже не успела ощутить. — Какая ты горячая, — прошептала она, и в её голосе звучало искреннее изумление, смешанное с насмешкой. — Вся… живая. Потом её пальцы коснулись её собственных губ, стёрли алую каплю. Она облизала кончик пальца, не сводя с Нарциссы глаз, и томно прикрыла веки на секунду, как бы вкушая этот единственный глоток. — Этого… недостаточно, — выдохнула она, и голод снова прорвался наружу, дикий и ненасытный. Она разжала пальцы, выпуская серебряные пряди волос. Её руки полностью отпустили Нарциссу. Та, лишённая поддержки, пошатнулась, едва удерживая равновесие, опираясь на холодную стену замка. Её грудь высоко и быстро вздымалась, разрывая тишину ночи. Грейджер сделала шаг назад, растворяясь в тени. Её фигура стала размытой, неясной. — Я найду тебя, дорогая, — её голос прозвучал уже отовсюду и ниоткуда, шёпотом, вкрадчивым и неотвратимым, будто касаясь внутренней поверхности черепа. — Эта кровь… она теперь часть меня. И я приду за своей долей. Она медленно, с невозмутимым спокойствием поправила свои тёмные, взъерошенные в борьбе волосы, заправив непослушную прядь за ухо. Этот простой, почти бытовой жест в данной ситуации выглядел жутко и прекрасно. — Спи с открытыми глазами, Нарцисса Малфой. И с этими словами, прежде чем Нарцисса успела издать звук, достать палочку или просто осознать, что она свободна, тень перед ней сжалась, закружилась и растворилась. Не в клубе дыма, а просто исчезла, будто её и не было. Осталось лишь лунное пятно на камнях, лёгкий запах холодной земли и мёда… и две тонкие царапины на шее, что жгли огнём стыда и обещания. Ночь снова стала просто ночью. Но для одной из них она изменилась навсегда. *** Прошло несколько недель. Недели, которые для Нарциссы Малфой превратились в одно долгое, напряжённое ожидание. Каждая тень в коридорах Хогвартса казалась ей глубже, каждый шорох за спиной — зловещим. Она начала носить высокие воротники и шарфы, даже в помещении, пряча под шёлком две тонкие, уже зажившие, но вечно горящие в её памяти царапины. Она ловила на себе взгляды — особенно проницательный, обеспокоенный взгляд Северуса Снейпа — и отводила глаза. Она стала спать с волшебной палочкой под подушкой, в своей старой спальне в Малфой-Мэноре, куда уехала под предлогом мигрени, надеясь, что стены родового гнезда, пропитанные древними защитными чарами, дадут ей покой. Она ошиблась. Была глубокая ночь. В спальне, обитой тёмно-зелёным бархатом с серебряной вышивкой, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и её собственным, наконец-то ровным дыханием. Нарцисса спала, уткнувшись лицом в шёлковую подушку, одна рука беспомощно лежала на одеяле из горностая. Лунный свет, холодный и пронзительный, пробивался сквозь тяжёлые шторы, выхватывая из мрака контур её плеча, изгиб бедра. И тогда тень за окном, за толстым, старинным стеклом, пошевелилась. Это была не птица, не ветка. Это был силуэт. Человеческий и одновременно нечеловеческий в своей абсолютной, неестественной неподвижности. Потом тонкая, бледная рука поднялась. Простое движение, лёгкий щелчок пальцев в воздухе. И могучие замки Малфой-Мэнора, чары, наложенные поколениями тёмных волшебников, сложные и смертоносные защитные барьеры на окне… беззвучно разошлись, как вода. Стекло не разбилось. Оно стало мягким, податливым, подобно плёнке, и пропустило внутрь ночь. Грейджер ступила в покои на бесшумных ногах. Её тёмное платье не шелестело. Она была призраком, который материализовался из самых страхов Нарциссы. Она остановилась у кровати и смотрела. Смотрела, как поднимается и опускается грудь спящей женщины. Слушала её дыхание — неглубокое, с лёгким всхлипом на вдохе, будто даже во сне её что-то тревожило. Уголки губ Грейджер дрогнули в подобии улыбки. Она медленно провела рукой в сантиметре от щеки Нарциссы, не касаясь, ощущая исходящее от неё тепло, как человек греет руки у костра. Потом, с кошачьей грацией, она прилегла на широкую кровать. Не рядом, а к ней. Бархатное одеяло прогнулось под её весом. Тепло от тела Нарциссы обожгло её холодную кожу через тонкие слои ткани. Грейнджер повернулась на бок, упёршись локтем в подушку, и продолжила созерцать. Она вдыхала её ночной аромат — теперь это был запах дорогой миндальной косметики, чистого постельного белья и беззащитного сна. Её собственный голод притих, превратившись в тягучее, почти болезненное желание, более сложное, чем просто жажда крови. Нарцисса зашевелилась во сне, почувствовав присутствие. Её брови сдвинулись, губы сложились в капризную гримасту. Она глубоко вздохнула… и её веки дрогнули, открывшись. Секунда растерянности. Туман сна. Потом — осознание. Чужой силуэт в её постели. В её спальне. Леденящее, знакомое присутствие. Глаза Нарциссы расширились от чистого, животного ужаса. Грудная клетка вздыбилась для крика. Крик, который должен был разбудить весь Мэнор, поднять на ноги домовых эльфов, сорвать со стены портреты предков. Но его не последовало. Рука Грейджер, быстрая, как удар змеи, закрыла её рот. Не грубо, но твёрдо. Ладонь была холодной и сухой. Пальцы легли на её щёку, большой палец прижимался к губам, заставляя их смолкнуть. — Тсссс, — прошипела Грейджер, и её голос был похож на шорох бархата по камню. — Не буди мертвецов, дорогая. И живых тоже. В это же время её вторая рука пришла в движение. Она не удерживала, не причиняла боли. Она прикоснулась. Кончики ледяных пальцев легли на обнажённое плечо Нарциссы, выбившееся из-под одеяла. И начали двигаться. Медленно, чувственно, с бесконечной, мучительной нежностью. Они скользили по коже, прочерчивая невидимые узоры от ключицы к изгибу руки, потом вниз, по предплечью, едва касаясь, но оставляя за собой след из мурашек и леденящего трепета. Движение было гипнотическим, неотвратимым. Нарцисса замерла, парализованная двойным шоком: от вторжения и от этого порочного, ласкающего прикосновения. Её тело, зажатое между холодной рукой на губах и холодными же пальцами на коже, вздрогнуло. В груди клокотала ярость, унижение, страх… и предательская искра чего-то ещё, что заставляло её кожу гореть там, где касалась Грейджер. Гермиона наклонилась ближе. Её губы почти коснулись уха Нарциссы, её холодное дыхание пробежало по чувствительной раковине. — Я долго смотрела на тебя, — прошептала она, и в шёпоте слышалось неподдельное восхищение. — Ты так прекрасна, когда не строишь из себя ледяную королеву. Такая… живая. Дышащая. Её рука на теле Нарциссы продолжила путь. Она обогнула локоть, скользнула по чувствительной внутренней стороне предплечья, заставив мышцы непроизвольно дёрнуться. Пальцы начали медленное, круговое движение на запястье, прямо над местом, где бешено стучал пульс. — Я не пришла за тобой, как охотник, — продолжила она, и её губы наконец коснулись макушки Нарциссы. Это был не поцелуй, а скорее долгое, тёплое (относительно её температуры) прикосновение. Она вдохнула аромат её волос. — Охота окончена. Она оторвалась, чтобы посмотреть ей в глаза. Её тёмные, бездонные глаза были серьёзны. — Я хочу тебя, дорогая, — выдохнула Грейджер, и в этих словах не было угрозы. Была констатация. Страшная, неумолимая правда. Желание, которое вышло за рамки голода и превратилось в навязчивую идею. — Всю. Не твою кровь. Тебя. Её пальцы на запястье сжались чуть сильнее, не причиняя боли, а лишь подчеркивая слова. Взгляд её был тяжёлым, полным той самой тьмы, что теперь жила в ней, но и чего-то отчаянного, почти человеческого в своей одержимости. — Твои мысли. Твой страх. Твою гордость. Твоё тепло. Ты теперь моя навязчивая идея, Нарцисса Малфой. И я не уйду.