Ночной променад

Объяснение было простым и изящным. После войны, падения Лорда Волдеморта и мучительного процесса реабилитации семьи Малфой, Нарцисса оказалась в сложном положении. Состояние было конфисковано частично, репутация — полностью. Люциус томился в Азкабане, а Драко, поглощённый попытками отстроить жизнь заново, не мог быть её постоянной опорой. Одиночество в опустевшем, проклятом воспоминаниями Малфой-Мэноре грозило свести её с ума. И тогда неожиданное предложение поступило от самого Северуса Снейпа, который, как выяснилось, выжил. Ему требовался компетентный, бескомпромиссный и, что важно, обладающий безупречными знаниями в тёмной составляющей предмета, преподаватель Зельеварения для старших курсов. Кто, как не Нарцисса Малфой, выросшая в библиотеке, полной запрещённых трактатов, и проведшая годы в обществе величайших зельеваров современности, могла справиться? Это был шанс. Шанс вырваться из прошлого, обрести хоть какую-то независимость и, что немаловажно, восстановить хоть тень своего былого статуса под сенью древних стен Хогвартса. Миневра Макгонагалл, скрепя сердце, дала согласие. Так леди Малфой стала профессором Малфой, холодной, безупречной и невероятно эффективной наставницей, чей взгляд заставлял трепетать даже отпетых хулиганов. Именно после долгой ночной проверки особо сложных и опасных настоев в своём личном кабинете при грохочущих котлах она и шла домой, в профессорские покои, в ту самую роковую ночь, когда на неё напала тень её собственного прошлого — Гермиона Грейнджер, ставшая вампиром. А теперь эта тень лежала на её кровати в Малфой-Мэноре, её пальцы рисовали огненные иероглифы на коже, а слова проникали прямо в душу, смешивая ужас с чем-то невыразимо порочным. — Я хочу тебя, дорогая. Всю. Слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Нарцисса замерла, её широкие глаза, полные немого вопроса и ярости, были прикованы к тёмным, бездонным глазам над ней. Рука на её губах не давала говорить, но и не давала дышать — воздух вырывался короткими, горячими струйками между холодных пальцев. И тогда Грейджер зашевелилась. Медленно, с неподдельным, почти научным любопытством. Её свободная рука, только что ласкавшая запястье, скользнула вниз. Пальцы провели по тонкому шёлку ночной рубашки, ощущая под тканью трепет живота, напряжение мышц. Она не торопилась. Каждое движение было преднамеренным, каждое прикосновение — частью ритуала. Она подцепила пальцами поясок тончайших шёлковых трусиков, единственную преграду. Взгляд её на секунду встретился с взглядом Нарциссы — в нём был немой вопрос и обещание одновременно. Лёгкое движение — и последняя нить защиты была стянута вниз по бёдрам и сброшена на пол беззвучным шелестом. Воздух комнаты, уже холодный от присутствия вампирши, коснулся обнажённой кожи, заставив Нарциссу вздрогнуть всем телом. Стыд, жгучий и всепоглощающий, затопил её. Но Грейджер не позволила этому чувству завладеть ею полностью. Её рука вернулась. Не наносить вред. Не причинять боль. Исследовать. Она прикоснулась ладонью к плоскому животу Нарциссы, чувствуя, как мышцы резко сжались под её холодными пальцами. Потом её рука поползла ниже, к тому месту, где начинался аккуратный, редкий треугольник волос цвета белого золота — такой же безупречный и неестественно светлый, как и шевелюра на её голове. Грейджер задержала дыхание. Её пальцы, тонкие и ловкие, с непривычной осторожностью коснулись кожи лобка. Она провела по ней, гладя, почти нежно, ощущая подушечками мягкие, шелковистые волоски. Это было не сексуальное прикосновение в привычном смысле. Это было поклонение. Изучение священной, живой территории. — Какая же ты красивая, — прошептала она, и в её голосе прозвучало настоящее изумление. — Всё в тебе… совершенно. Её пальцы продолжали свой путь, скользя всё ниже, по самым чувствительным, нежным складкам кожи. Они искали, нащупывали… и нашли. Нарцисса невольно выгнулась, издав заглушённый стон в ладонь Грейджер. Не от боли. От шока. От того, что её собственное тело, преданное и осквернённое страхом, откликнулось на это ледяное, методичные прикосновение. Влажность, тёплая и щедрая, уже собралась там, предательски свидетельствуя о реакции, которую её разум яростно отрицал. Грейджер почувствовала это. Её тёмные глаза сверкнули в полумраке — не торжеством, а чем-то более глубоким. Голодом, смешанным с жадным любопытством. — Вот же ты, — выдохнула она, и её голос стал густым, тёмным, как самый старый херес. — Вся… живая. И вся для меня. И тогда, не в силах больше сдерживать ни своё любопытство, ни то странное, тёплое чувство, что разливалось в её холодной груди при виде этой отдачи, она действовала. Два её пальца, смазанные естественной влагой Нарциссы, мягко, но уверенно нашли вход и скользнули внутрь. Ощущение было огненным. Внезапным. Глубоким. Нарцисса зажмурилась, её тело напряглось в одну струну. Внутри было невыносимо жарко, тесно, пульсирующе-живо. Холод пальцев вампирши был шоком, контрастом, который заставлял каждую клетку внутри сжиматься и цепляться за них. Это было вторжение, абсолютное и неоспоримое. Но в самой его глубине, сквозь унижение и ярость, пробежала дрожь чего-то иного. Что-то глубоко спящее, давно забытое, было разбужено этим ледяным, бесцеремонным прикосновением. Грейджер замерла, позволив пальцам оставаться внутри, ощущая каждое мелкое, судорожное сокращение мышц вокруг них. Её лицо было серьёзно, почти отрешённо, будто она слушала самую сокровенную музыку. — Так вот где ты прячешь свой огонь, леди Малфой, — прошептала она, наклоняясь так близко, что её губы коснулись влажной от слёз щеки Нарциссы. — В самой своей сердцевине. Он… обжигает. И она начала двигать пальцами. Медленно. Чувственно. Не торопясь, изучая каждую реакцию, каждую дрожь тела под собой. Это был не просто акт обладания. Это был самый интимный, самый нежный урок. Урок её собственного тела, который преподавала ей та, кто, казалось, знала ее желания лучше, чем она сама. Грейджер замерла, ощущая пульсацию вокруг своих пальцев, эту влажную, сжимающуюся теплоту. Но этого было мало. Жадно мало. Кровь звала одним голосом, а это… это новое, сложное желание — другим, более настойчивым. Она медленно вынула пальцы. Нарцисса непроизвольно ахнула в её ладонь от неожиданной пустоты, и этот звук, полный стыда и растерянности, заставил Грейджер улыбнуться уголком рта. — Тише, тише, — прошептала она, и её губы коснулись виска Нарциссы, ледяные и мягкие. — Я ещё не закончила. Не закончила изучать тебя. Её рука, наконец, отпустила рот Нарциссы, но не для того, чтобы дать ей кричать. Она скользнула в её волосы, спутывая серебряные пряди, мягко, но неумолимо направляя её голову, чтобы та продолжала смотреть вперёд, на стену, в никуда. Быть свидетелем, но не участником — в этом была своя, особенная жестокость. А сама Грейджер сползла вниз по кровати. Её движения были плавными, как у большого хищного зверя, меняющего позицию. Она опустилась между бёдер Нарциссы, её тёмное платье раскинулось на бархатном покрывале, как пятно ночи. Она смотрела несколько секунд, заворожённо. При лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, всё выглядело сюрреалистично красиво и невероятно интимно. Дрожащее, обнажённое тело, редкие светлые волосы, смуглая от возбуждения кожа и та самая влага, что блестела, как утренняя роса на запретном цветке. Грейджер наклонилась. Сначала она просто прикоснулась губами к внутренней стороне её бедра, чуть выше колена. Кожа там была невероятно нежной, и Нарцисса вздрогнула. Потом другой поцелуй, чуть выше. И ещё один. Она двигалась медленно, оставляя ледяные следы на горячей коже, поднимаясь всё ниже, к самому эпицентру. Её дыхание, холодное и ровное, коснулось самой чувствительной плоти. Нарцисса застыла, её пальцы вцепились в покрывало, костяшки побелели. Казалось, весь мир сузился до этого ожидания, до этого невыносимого, порочного момента. И он наступил. Язык Грейджер был холодным, плоским и невероятно шершавым. Первое прикосновение было почти невесомым — скользящий, изучающий взмах от самого низа кверху. Нарцисса взвизгнула, и этот звук был уже не сдавленным, а чистым, высоким, вырвавшимся из самой глубины. Вкус был… сложным. Не просто физиологическим. Это был вкус чистоты и греха одновременно. Тёплый, солоноватый, с тончайшими нотами её духов и мыла, и под всем этим — чистая, животная, невероятно притягательная эссенция нее самой. Грейджер закрыла глаза, позволив этому вкусу заполнить её, заставить забыть на миг о голоде крови. Это было насыщение другого рода. Более личное, более порочное. Она углубила ласку. Её язык стал более целеустремлённым, настойчивым. Она обвила им чувствительный бугорок, заставив тело под ней выгнуться в немой мольбе, потом снова скользнула вниз, к входу, ощущая уже знакомую влажность, но теперь с новой, первобытной точки зрения. Она пила не ее кровь, а самую её суть, её отклик, её сокровенную тайну. И это было опьяняюще. Нарцисса больше не пыталась сдерживать звуки. Тихие, прерывистые стоны, смешанные с рыданиями, вырывались из её губ. Её тело, сначала скованное ужасом, теперь двигалось само по себе, следуя за ледяным, мастерским ритмом, который задавала Грейджер. Она ненавидела это. Ненавидела её. Ненавидела себя за эту слабость, за эту предательскую волну тепла, что накатывала изнутри, смывая стыд и оставляя только влажную, животную потребность. Грейджер чувствовала приближение кульминации по нарастающему напряжению мышц под её губами, по срывающемуся дыханию, по тому, как пальцы Нарциссы впились ей теперь уже в волосы, не отталкивая, а скорее… удерживая на месте. И она дала ей это. Ускорила движения, сконцентрировалась на самом чувствительном месте, пока волны спазмов не прокатились по телу леди Малфой, беззвучный крик застыл на её губах, а сама она не рухнула на подушки, дрожа и без сил. Грейджер медленно поднялась. Её губы и подбородок блестели в лунном свете. Она смотрела на поверженную, опустошённую, невероятно прекрасную женщину. В её глазах не было триумфа. Была глубокая, тёмная нежность и всепоглощающая одержимость. Она наклонилась, чтобы последний раз коснуться губами её живота, оставляя холодный поцелуй. — Спи, — прошептала она, и её голос был мягким, как обещание. — Я ещё вернусь к тебе. За другим уроком. И за другим вкусом. Она легко соскользнула с кровати, её силуэт уже начал терять чёткость, растворяясь в тенях комнаты. Она не исчезла в клубе дыма, а просто стала частью ночи за окном, из которой и пришла. Осталась только бархатистая тишина, запах секса и миндаля, и жгучее, двойное знание в сердце Нарциссы: знание унижения и знание того, что следующей ночью она снова будет ждать. Следующая ночь была ещё темнее. Луна скрылась за сплошной пеленой туч, и старинный Малфой-Мэнор тонул в кромешной, гнетущей тьме. В спальне Нарциссы пахло не только миндалём и воском, но и едва уловимым электрическим запахом грозы — и чем-то ещё, тёплым и пьянящим, что впитывалось в бархат, в шёлк, в кожу. Она спала, но её сон был беспокойным, прерывистым. Тело, преданное накануне, помнило всё. Каждое прикосновение, каждый холодный поцелуй, каждый мучительный всплеск стыдливого наслаждения. Даже во сне её руки иногда сжимали простыни, а на щеках горел румянец. Она не услышала, как чары на окне снова расступились перед тихой, непреклонной силой. Не почувствовала, как холодный воздух ворвался в комнату, принося с собой запах ночного леса и свежей крови — кого-то другого, чужого. Она проснулась от одного: от резкого, леденящего веса, обрушившегося на неё сверху. Это была не просто тень. Это был ураган из тьмы, голода и абсолютного, первобытного желания. Грейджер ворвалась не как вор, а как хозяин, вернувшийся в свои владения. В её движениях не было и тени вчерашней отстранённой нежности, только жадность, отточенная сутками мучительного ожидания. Она не стала прилегать рядом, не стала созерцать. Её тело, уже горячее для неё самой (то странное, покалывающее тепло, что возникало при одной мысли об этой женщине), накрыло Нарциссу, пригвоздив её к матрасу. Нарцисса проснулась с полувскриком, который был тут же задавлен. Но на этот раз Грейджер даже не стала закрывать ей рот рукой. Она просто впилась в её губы своим поцелуем. Это был не исследовательский, а завоевательский поцелуй. Грубый, требовательный, лишающий воздуха. Её язык, всё такой же холодный и шершавый, немедленно вторгся в её рот, выпивая стон, вкус сна и первый привкус страха. И в то же время её руки нашли свою цель. Не медленные ласки, а немедленный, уверенный захват. Обе её ладони вцепились в Нарциссу через тонкий шёлк ночной рубашки. Она не ласкала — она сжимала, щупала, присваивала. Пальцы впивались в полную, упругую грудь, большие пальцы находили и зажимали твёрдые, чувствительные соски, уже набухшие от резкого пробуждения и этого шокирующего натиска. — А-ах! — Нарцисса вырвала наконец губы, её голос был сиплым, полным ярости и… чего-то дикого, что проснулось вместе с болью. — Прекрати! Как ты смеешь… — Молчи, — отрезала Грейнджер, и в её голосе бился тот же пульс, что и в её пальцах, сжимающих плоть под шелком — быстрый, неровный, одержимый. Она опустила голову и через ткань взяла один из сосков в рот. Холодные губы, влажный язык, острота клыков, едва скользнувших по ткани — всё это обрушилось на Нарциссу водопадом противоречивых ощущений. Боль смешалась с пронзительным, постыдным ударом удовольствия, заставившим её спину выгнуться. Грейджер чувствовала это. Чувствовала, как тело под ней не просто сопротивляется, а отзывается. Как влага, та самая, желанная и ненавистная, уже пропитывает шёлк между её бёдер. Она проехала ладонью вниз, по её животу, и без церемоний, одним резким движением задрала подол рубашки к самому подбородку, обнажив всё. — Скучала, — это было не вопрос, а утверждение, вырвавшееся на тяжёлом, влажном дыхании против её кожи. Её пальцы, уже знающие дорогу, резко, без прелюдий, впились в мокрую, горячую плоть. Не один, не два — сразу три, требуя, заполняя, заявляя права. Нарцисса крикнула по-настоящему — от неожиданности, от этой грубой, захватнической интимности. Но её бёдра, предательски, сами приподнялись навстречу, её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг холодных пальцев, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли втянуть глубже. — Вот… вот так, — прошипела Грейнджер, её лицо было искажено не голодом, а чем-то более человеческим и оттого более пугающим — неконтролируемой, всепоглощающей страстью. Она двигала пальцами внутри с силой и ритмом, которые не оставляли места нежностям, только требование отдачи. Её другая рука продолжала мять грудь, а губы и зубы терзали шею, оставляя не царапины, а красные, жгучие следы, которые завтра придётся скрывать под самым высоким воротником. Это было нападение. Настоящее, грубое, животное. Но в самой его сердцевине, в каждом жёстком движении Грейнджер, сквозила та же одержимость, что и вчера, только вышедшая из-под контроля. Она не просто хотела её. Она трепетала от неё. И это дрожащее, ненасытное желание выливалось в эту яростную, почти жестокую близость, где каждое прикосновение было одновременно и наказанием, и поклонением. Месяцы. Два долгих, томных месяца. Хогвартс осыпался золотом и багрянцем зимы, а потом оделся в молчаливое, ледяное белое уныние зимы. И всё это время — тишина. Ни тени за окном в Малфой-Мэноре, ни холодного дыхания на затылке в пустом классе зелий после полуночи, ни ледяных пальцев, впивающихся в её сны и заставляющих просыпаться с влажным стоном на губах и пустотой внизу живота. Нарцисса Малфой, леди Блэк, профессор, пыталась забыть. Она утопала в работе, выжимая из учеников последние соки безупречными, сложными зельями. Она отвечала на письма Драко холодными, безупречными фразами. Она принимала ванны с ледяной водой, пытаясь выжечь из памяти то жгучее, постыдное воспоминание. Но тело помнило. Оно скучало. Эта мысль была самой отвратительной, самой унизительной — её плоть, её самые тёмные, глубинные участки, тосковали по той самой грубости, по тому холоду, по той абсолютной власти, что её сломила. И она начала ловить себя на том, что по ночам, в своей огромной, пустой кровати, её собственная рука двигалась слишком робко, слишком тепло. Ей недоставало той силы, того натиска, той… иномирности. Скучала. Чёрт возьми, она, Нарцисса Малфой, скучала по зубастому монстру в облике бывшей грязнокровки. И в эту самую ночь, когда отчаяние и похоть в её душе достигли такого накала, что она готова была сама выйти в ночь и крикнуть её имя, оно случилось. Не было щелчка. Не было расползающихся чар. Она просто была. Как будто вышла из самой тени в углу комнаты. Стояла у её кровати, смотрящая, бледная и прекрасная, как смерть в дорогом платье. В её глазах не было ни месячной рости, ни позавчерашнего любопытства. Была какая-то тёмная, бездонная пустота, и в глубине её — знакомый голод, но теперь приправленный чем-то горьким, отчаянным. Нарцисса только открыла глаза, и ещё не успела ничего понять — ни осознать, ни обрадоваться, ни испугаться, — как на неё обрушилось. Это не было вторжением. Это было падением. Грейджер набросилась на неё с тихой, сокрушительной силой урагана. Ни поцелуя, ни слов. Руки — ледяные, сильные, как стальные капканы — впились в её запястья, пришпилив их к подушкам по обе стороны головы. Коленями она грубо раздвинула её бёдра, и всё её тело, холодное и тяжёлое, придавило Нарциссу к матрасу, выбив воздух. — Ты… — начала Нарцисса, но голос её сорвался. — Молчи, — голос Грейджер был хриплым, надтреснутым, будто она не говорила все эти месяцы. В нём звучала боль, ярость и та же всепоглощающая нужда. И она взяла своё. Грубо, без прелюдий. Её рука рванула тонкий шёлк ночной рубашки в клочья, обнажая тело. Пальцы, не лаская, не подготавливая, вонзились в неё, глубоко и резко, сразу заполнив до предела, растягивая, причиняя острую, жгучую боль от внезапности и сухости. Нарцисса вскрикнула — коротко, отчаянно. И это был крик не только от физической боли. Это был крик от нахлынувшего водопада чувств: ярости за эти месяцы тоски, унижения от этой грубости, шока и… и дикого, неконтролируемого облегчения. Она здесь. Она снова здесь. Слёзы, горячие и солёные, брызнули из её глаз, потекли по вискам в серебряные волосы. Она зажмурилась, пытаясь отвернуться, но железная хватка на запястьях не позволяла. Она рыдала, её тело напрягалось в беспомощном сопротивлении под холодными, методичными толчками. А Грейджер… Грейджер делала своё дело. Её лицо было скрыто в тени, но её тело двигалось с какой-то звериной, отчаянной целеустремлённостью. Она не наслаждалась. Она утоляла голод. Самый страшный из всех. И от этого было ещё больнее, ещё унизительнее. Но потом… потом что-то изменилось. Не в действиях Грейджер — она продолжала двигаться с той же грубой силой. Изменилось в Нарциссе. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь унижение, её собственное тело начало просыпаться. Глубоко внутри, там, где холодные пальцы терлись о её внутренние стенки, начали пробегать странные, предательские искры. Теплота, которую она так ненавидела и так жаждала, начала разливаться из самого центра, смазывая движение, превращая боль в странную, извращённую смесь страдания и… наслаждения. А Грейджер замурлыкала. Низкий, вибрирующий, совершенно нечеловеческий звук. Не похожий ни на что изданное человеком или зверем. Он исходил из самой её груди, глубокий и утробный, и отдавался эхом в костях Нарциссы. Это мурлыканье было не лаской. Оно было… признаком удовлетворения. Первобытным выражением того, что она наконец-то получила то, что хотела. И этот звук, дикий и пугающий, странным образом успокоил Нарциссу, проник в неё глубже, чем пальцы. Её рыдания стихли, превратившись в прерывистые всхлипы. Тело перестало выгибаться в сопротивлении. Наоборот, её бёдра, предательски, робко, начали двигаться навстречу. Чтобы углубить боль? Чтобы приблизить… что-то ещё? Она сама не знала. Глаза её открылись, затуманенные слезами и новым, острым пониманием. Она смотрела на лицо вампирши, склонившееся над ней, на сжатые губы, на тени под скулами. И в этой грубости, в этой животной простоте, было что-то освобождающее. Не нужно думать. Не нужно быть леди Малфой. Можно просто быть телом, которым овладевают. Которое плачет. Которое… начинает отвечать. Грейджер почувствовала это изменение. Её мурлыканье стало громче, довольнее. Её движения не стали нежнее, но в них появился ритм, навязчивый и гипнотический. Боль отступала, уступая место чему-то густому, горячему, неумолимому. Нарцисса закусила губу, чтобы не застонать, но тихий, сдавленный звук всё равно вырвался. Она ненавидела это. Ненавидела её. Но в этот момент, под ледяными толчками и тёплым накатом собственного отклика, под странным мурлыканьем ночного хищника, она чувствовала себя… живой. По-настоящему, до слёз, до боли живой. И в этом была своя, извращённая, порочная правда. Закончилось все так же внезапно, как и началось. Грубый ритм достиг апогея не в волне взаимного экстаза, а в тихом, сдавленном рычании Грейджер, её тело на миг застыло в максимальном напряжении, впиваясь в Нарциссу так, будто хотело раствориться в её тепле. Потом — резкое расслабление, и она отстранилась. Прошло мгновение. Грейджер оторвалась от неё, её лицо в полумраке было отстранённым, почти пустым, если бы не тёмный огонь в глубине глаз. Она поднесла руку ко рту — руку, пальцы которой всё ещё блестели влагой тела Нарциссы. Медленно, не отрывая взгляда от леди Малфой, она облизала их. Длинным, чувственным движением языка, выискивая каждую каплю. Потом её язык провёл по собственным губам, собирая остатки, и в этом жесте было столько первобытной, животной откровенности, что у Нарциссы снова ёкнуло внизу живота — теперь уже от чистого, неприкрытого стыда и возбуждения. — Сладко, — прошептала Грейджер, и её голос снова обрёл ту шелковистую, опасную мягкость. Но в нём не было ласки. Была констатация факта, как будто она оценивала вино. — И горько. Как и всё в тебе. Она легко соскользнула с кровати, её силуэт уже начал терять очертания, становиться прозрачным на фоне тёмных гобеленов. Она не смотрела на разорванную рубашку, на следы своих пальцев на бледной коже, на лицо, залитое слезами и запёкшейся слюной. — Я ещё забегу, — бросила она через плечо, уже почти растворившись. Не обещание. Не угроза. Констатация. Как о погоде. Как о неизбежном законе природы. — Не скучай слишком сильно. А то… станешь предсказуемой. И она ушла. Не растворилась в клубе дыма, а просто перестала быть, будто её и не было, а только холодный сквозняк из постоянно открытого окна напоминал о вторжении. Тишина, что воцарилась после, была оглушительной. Нарцисса лежала неподвижно, ощущая каждый сантиметр своего тела: жгучую боль между бёдер, холодок от высохших слёз на щеках, липкую влагу на внутренней стороне бедра, разорванный шёлк на груди. И пустоту. Глубокую, зияющую пустоту в том самом месте, которое только что было так грубо, так полно занято. И тогда на неё нахлынуло. Не просто мысли — чувства, дикие, противоречивые, рвущие её на части. Ярость. Белая, ослепляющая ярость. Как она смеет? Кто она такая, эта нежить, эта тварь, чтобы обращаться с ней, Нарциссой Малфой, как с дешёвой потаскушкой? Чтобы приходить, брать своё и уходить, оставляя её разорванной и униженной? Ненависть клеймила её изнутри, требуя мести, требовала найти способ уничтожить это чудовище, стереть его с лица земли. Стыд. Жгучий, всепоглощающий. Стыд не только за то, что с ней сделали. Но и за то, как её тело отреагировало. Как под конец оно предательски потянулось навстречу, как по жилам разлилась эта густая, позорная волна тепла. Она ненавидела себя за эту слабость, за эту грязную, животную часть себя, что откликалась на грубость. Тоска. Самое ужасное чувство. Острая, физическая тоска по тому самому холодному весу на себе, по той силе, что лишала её воли, по тому нечеловеческому мурлыканью, что заглушало все мысли. Её плоть, уже наученная, уже испорченная, скучала по этой интимности. По ощущению, что она — не леди Малфой, не профессор, а просто женщина, тело, объект чьего-то абсолютного, дикого желания. В этой потере контроля была своя, извращённая свобода. Страх. Не страх перед самой Грейджер, а страх перед собой. Перед тем, что она начинает ждать этих ночных визитов. Что её сердце замирает не только от ужаса, но и от предвкушения, когда за окном стемнеет. Что она, чистокровная аристократка, становится зависимой от прикосновений вурдалака. Это было падение ниже любого, что она могла себе представить. Она сжалась в комок на измятой постели, обняв себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Она была разорвана. Разорвана между яростью и тоской, между ненавистью и потребностью, между желанием убить и желанием… чтобы та вернулась. Скоро. «Я ещё забегу». Слова висели в воздухе, как проклятие. И как обещание. И Нарцисса, прижимая ладони к лицу, не знала, чего она хочет больше — чтобы это обещание никогда не сбылось, или чтобы следующая ночь наступила как можно скорее.