Ночной променад

Новая вечность обрела свои ритмы. Малфой-Мэнор, некогда леденящий душу памятник тёмному прошлому, стал логовом для новой, запретной любви. Но бессмертие, как выяснилось, не стирало личности. Оно заостряло их. Нарцисса, к собственному удивлению, оказалась куда более дисциплинированным неофитом, чем её создательница. Возможно, сказывались годы железного самоконтроля, выработанного в обществе Пожирателей Смерти, а может, её аристократическая сущность просто отвергала животную вседозволенность. Она научилась управлять голодом с холодной, почти научной точностью. Строгий график, небольшие, «гуманные» порции откупоренной и подогретой крови из запасов, купленных через доверенных торговцев. Её существование было элегантным, скрытным, почти… цивилизованным. Грейнджер же оставалась стихией. Ночью её часто тянуло наружу. Не из голода — из жажды азарта, охоты, того дикого трепета, который давало преследование, борьба и момент, когда жертва понимала, что обречена. Это беспокоило Нарциссу. Не из моральных соображений — их у неё не осталось. Из ревности. Каждая ночная вылазка была предательством. Каждая чужая капля крови, пролитая не её губами, казалась осквернением их нового союза. — Переезжай ко мне, — сказала она как-то раз, не глядя на Грейджер, поправляя серебряную заколку в волосах перед зеркалом. — Окончательно. Здесь всё есть. Зачем тебе эти… бродяжничества? Грейнджер, лежавшая на кровати и наблюдавшая за ней, усмехнулась. Её усмешка была острой, как кинжал. — Скучно, Цисси. Ты сделала из вечности красивую, но душную клетку. Мне нужен ветер. Нужен крик. Нужен… вкус страха из первых рук, а не из хрустального бокала. Слова «хрустальный бокал» прозвучали как презрительный плевок. Нарцисса замолчала, но в её холодном, новом сердце что-то болезненно сжалось. Ревность, зелёная и ядовитая, пустила корни глубже. Она решила проследить. Это было унизительно — красться за своей собственной создательницей, как ревнивая смертная жена. Но её новые способности делали это пустяком. Она стала тенью тени, беззвучной и невидимой, следуя за Грейнджер в сырой, туманный Лондон, в его самые гнилые, забытые богом и магией окраины. И там, на заброшенной фабрике у Темзы, заваленной ржавым железом, она увидела это. Грейнджер поймала девушку. Молодую, испуганную магловку, возвращавшуюся с поздней смены. Она не напала сразу. Она играла. Сначала она просто появилась перед ней, заставив ту вскрикнуть от ужаса. Потом, с нечеловеческой скоростью, обводила её, щипала, дразнила, отнимала сумку и швыряла в грязь. Она смеялась — низко, весело, и этот смех резал слух Нарциссы больнее, чем крики жертвы. — Не бойся, — шептала Грейнджер, её голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цикута. — Я не сделаю тебе больно… пока не сделаю очень приятно. И она начала ласкать её. Грубо, похабно, с жестокостью, в которой не было и капли того страстного одержания, что она проявляла к Нарциссе. Это была пародия на близость. Её руки мяли грудь девушки через дешёвую ткань куртки, её губы и зубы оставляли синяки на шее, а пальцы рвали джинсы, вламываясь внутрь без нежности, без желания, кроме желания унизить, почувствовать власть над абсолютно беззащитным существом. Нарцисса наблюдала, застыв в тени, и её новый, холодный желудок сжимался в тугой, болезненный узел. Это не было похоже на ту грубость, что она сама испытала. Та была острая, честная, полная дикого желания. Это же было… грязно. Пусто. В этом не было души, только скука и садизм. Девушка плакала, умоляла, её тело билось в истерике, а Грейджер, улыбаясь, продолжала своё дело, наслаждаясь каждой слезой, каждым стоном отвращения. А потом настал финал. Грейджер прижалась губами к её шее, уже покрытой синяками, и на этот раз её укус не был обрядом посвящения. Это была быстрая, хищная атака. Она пила жадно, шумно, пока тело в её руках не обмякло, глаза не закатились, а последний хриплый выдох не затерялся в лондонском тумане. Она отбросила бездыханное тело, как пустую оболочку, и слизнула алую каплю с угла рта с выражением человека, только что выпившего дешёвого вина — без восторга, просто чтобы утолить потребность. Нарцисса отвернулась. В ней бушевал ураган. Не жалость к маглу. Нет. Это была ярость. Белая, леденящая ярость. Ревность оказалась лишь верхушкой айсберга. Под ней открылась бездна презрения и… страха. Страха, что Грейнджер никогда по-настоящему не принадлежала и не будет принадлежать ей. Что в её душе навсегда осталась та дикая, неуправляемая часть, что жаждет не союза, а развлечения, не вечности вдвоём, а вечной, одинокой охоты. Она вернулась в Мэнор первой, в тишине и ярости, что звенела в её ушах громче любого крика. Когда Грейнджер вернулась, пахнущая чужим страхом, чужим потом и медью, Нарцисса ждала её в бальном зале, освещённом лишь лунным светом из высоких окон. — Приятно прогулялась? — голос Нарциссы был гладким, как лезвие льда. Грейнджер почувствовала напряжение. Она замедлила шаг. — Было… развлечение. — Видела, — отрезала Нарцисса. Она повернулась к ней, и её серебряные глаза в темноте сияли холодным, ядовитым светом. — Твоё «развлечение». Это было отвратительно. Дёшево. Как у голодного бродячего пса. Грейнджер нахмурилась, в её глазах вспыхнул вызов. — Я не твоя воспитанница, Нарцисса. Я свободна делать то, что хочу. — Свободна? — Нарцисса рассмеялась, и смех этот был ледяным и безрадостным. — Ты раб своей самой низменной природы. И это меня больше не возбуждает. Это… унижает меня. Последние слова повисли в воздухе, наполненные такой горечью и такой болью, что даже Грейнджер отступила на шаг. Но гордость, та самая, что не умерла с превращением, не позволила ей сдаться. — Если тебе не нравится, дверь там, — бросила она, жестом указав в темноту. Нарцисса не двинулась с места. Вместо этого она стремительно закрыла расстояние между ними. Её руки впились в плечи Грейнджер, и на этот раз в её хватке была не страсть, а чистая, концентрированная ярость. — Нет, — прошипела она. — Это ты никуда не уйдёшь. Ты сделала меня такой. Ты впустила эту тьму в меня. И теперь ты будешь жить с последствиями. Со мной. И она потащила её. Не на кровать с нежностями, а на холодный каменный пол бального зала. Она сбросила её на плиты, её собственное тело, теперь наделённое силой, равной силе создательницы, накрыло Грейнджер, пригвоздив. Этот интим не имел ничего общего с их прошлыми встречами. Это был акт агрессии, наказания и отчаянной попытки вновь утвердить связь, которую она видела под угрозой. Нарцисса рвала с Грейнджер одежду не с похотью, а с яростью, её поцелуи были укусами, оставляющими синяки на белой коже, её прикосновения — жёсткими, требовательными. — Ты хочешь грязи? — шипела она, впиваясь губами в её грудь. — Получай. Но грязь — только моя. Боль — только от меня. Смерть — только та, что я позволю! Её пальцы вонзились в Грейнджер резко, глубоко, без подготовки, заставляя ту выгнуться и вскрикнуть — но не от удовольствия, а от шока и боли. В этом не было желания доставить наслаждение. Было желание отметить, запечатлеть, доказать, что даже в этой низменности она, Нарцисса, главная. Что даже хаос Грейнджер принадлежит ей. Грейнджер сначала сопротивлялась, огрызалась, но постепенно ярость Нарциссы, её холодная, сфокусированная одержимость, начала вызывать ответ. Не ласку, а такую же дикую, мрачную страсть. Это была битва, превращённая в соитие. Бал под ногами, лунный свет в качестве свидетеля, и две бессмертные тени, сплетённые в жестоком танце, где любовь невозможно было отделить от ненависти, обладание — от разрушения, а вечность внезапно обрела вкус пепла и соли — соли чужих слёз и, возможно, их собственных. Прошли месяцы. Казалось, шторм утих. Грейнджер, казалось, смирилась. Она проводила ночи в Малфой-Мэноре, в библиотеке, или наблюдая, как Нарцисса оттачивает свои новые вампирские способности с изяществом фехтовальщика. По ночам их интимность вернула часть былой страсти, хоть и оттенённую тенью того конфликта. Грейнджер стала мурлыкать Нарциссе на ухо после секса — низкий, утробный звук, что когда-то пугал, а теперь стал знаком своего рода… домашнего уюта в их тёмном мире. Это мурлыканье усыпляло, было обманом. Именно так Нарцисса и уснула в одну из таких ночей, прижавшись к холодной спине Грейнджер, убаюканная этими вибрациями. Но сон новорождённого вампира чуток. Она проснулась от тишины. От отсутствия звука. Рядом было пусто. Сердце (привычка, анатомический атавизм) упало. Не страх. Предчувствие. Холодная, тяжёлая уверенность. Не раздумывая, она накинула тёмную мантию поверх ночной сорочки. Её новые чувства, отточенные за месяцы, уловили слабый, ускользающий след — не запах, а скорее вибрацию, рябь в магической тьме, что оставляла за собой Грейнджер. Нарцисса сосредоточилась и аппарировала. Не по координатам, а по намерению. К ней. Она материализовалась в тени разбитого уличного фонаря на заброшенной товарной станции в Ист-Энде. Этот район, некогда кипящий жизнью доков, теперь был царством ржавых вагонов, битого стекла и отчаянных, забытых всём душ. Идеальное место для того, кто охотится на отбросы общества, чьё исчезновение никто не заметит. И она увидела. В свете ущербной луны, пробивавшейся сквозь дыры в прогнившей кровле депо, Грейнджер была видна отчётливо. И не её одна. Под ней, прижатая к заржавевшим рельсам, билась женщина. Лет тридцати, в потрёпанной куртке, с лицом, залитым слезами и грязью. Но не это заставило кровь стынуть в жилах Нарциссы. Это было выражение лица Грейджер. На нём не было ни дикой страсти, ни даже той скучающей жестокости, что видела Нарцисса раньше. Оно было… пустым. Бледным, как сама смерть, и абсолютно отрешённым. Только в глубине горящих глаз плясали крошечные, холодные искры садистского удовольствия. Она не просто убивала. Она исполняла ритуал. Её движения были механическими, почти ленивыми. Одной рукой она сдавливала горло жертве, заставляя ту хрипеть, другой — с немыслимой, оскорбительной бесцеремонностью лазила под рваную одежду, щипала, причиняла боль, имитируя похабную, унизительную близость. — Тише, тише, — монотонно бубнила Грейджер, и её голос был плоским, как лезвие ножа. — Всё скоро кончится. Станет… холодно. Она наклонилась, чтобы прикусить плечо, не для питья, а просто чтобы оставить синяк, и жертва забилась в немом, последнем ужасе. В этот миг что-то в Нарциссе Малфой — бывшей леди, чистокровной волшебнице, холодной аристократке, новоиспечённой вампирше — треснуло. Окончательно и бесповоротно. Это был не просто гнев. Не ревность. Это было отвращение. Глубокое, физиологическое, к самой сути того, во что превратилась её создательница, её любовь, её вечная ночь. Это была не тьма, которой можно любоваться. Это была грязь. И она, Нарцисса, по уши увязла в ней. Движение её было стремительным и беззвучным. Она не кричала. Не произносила заклинаний. Она просто оказалась рядом. Её рука, обладающая силой, способной гнуть сталь, вцепилась в плечо Грейнджер и отшвырнула её прочь с такой силой, что та, вскрикнув от неожиданности, врезалась в деревянную стену депо, обсыпавшую её щепками. — Убирайся, — хрипло сказала Нарцисса магловке, даже не глядя на неё. В её голосе была такая ледяная, абсолютная команда, что инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Женщина, рыдая, поднялась и побежала, спотыкаясь, в ночь. Грейнджер отряхнулась. На её лице сначала было чистое недоумение, потом вспыхнула ярость. — Ты! Что ты делаешь?! Это моя… — Твоя что? — перебила её Нарцисса. Голос её дрожал, но не от страха. От чего-то другого. Она подошла ближе, и лунный свет упал прямо на её лицо. — Твоя игрушка? Твой способ скоротать вечность? Посмотри на себя, Гермиона. Посмотри! Грейджер, всё ещё огрызаясь, посмотрела. И замерла. По бледным, идеальным щекам Нарциссы Малфой текли слёзы. Не алые, кровавые слёзы вампирских легенд. Прозрачные. Чистые. Солёные, как у любого живого, чувствующего существа. Они светились в лунном свете, как жемчужины, падали на тёмную мантию и оставляли на ней тёмные пятна. «Вампиры не плачут», — гласили все мифы. Но они лгали. Они плачут. Когда в их холодной вечности остаётся что-то настолько живое, что может быть разбито в прах. Когда они понимают, что их бессмертие — это не пир, а проклятие, разделённое с тем, кто превращает его в помойку. — Ты… плачешь, — прошептала Грейнджер, и в её голосе впервые за много месяцев прозвучало нечто, кроме голода, скуки или ярости. Растерянность. Шок. — Да, — просто сказала Нарцисса, не пытаясь вытереть слёзы. Пусть видит. Пусть видит всё. — Я плачу. Потому что я любила тебя. Потому что я думала, что наша тьма может быть прекрасной. Что это — избранность. Сила. А это… — она сделала шаг назад, охватывая жестом и ржавые рельсы, и мусор, и невидимый уже след сбежавшей жертвы, — это просто убожество. Ты не хочешь вечности со мной. Ты хочешь вечности в этой… грязи. И я больше не могу. Она выпрямилась, слёзы всё текли, но голос её стал твёрдым, как алмаз, холодным, как их общая могила. — Всё кончено, Гермиона. Возвращайся в свой Хогвартс, в свои трущобы, куда угодно. Но в мой дом — никогда. Ты для меня больше не существуешь. Она повернулась, чтобы уйти, оставив её одну среди ржавого железа и запаха страха. Её фигура, обычно такая гордая и прямая, слегка ссутулилась под тяжестью не груза лет, а груза окончательного, бесповоротного решения. И слёзы, эти невозможные вампирские слёзы, продолжали катиться по её лицу, омывая пепел последних иллюзий. *** Месяц одиночества в Малфой-Мэноре был не тишиной, а оглушительным гулом пустоты. Каждый тёмный уголок, каждый отблеск луны на полированном полу напоминал о ней. Нарцисса пыталась заглушить это чувство холодной яростью, презрением, работой. Но то, что поднималось из глубины, было проще и страшнее: физическая, животная тоска. Она скучала по её холодному телу рядом в постели, по её резким, иногда грубым ласкам, по её странному мурлыканью. Она хотела не просто присутствия — хотела её, со всей её тьмой и порочностью. И эта мысль была последним, самым горьким унижением. В одну такую ночь, когда желание стало невыносимым, ярость на саму себя пересилила гордость. Она вышла в сад, залитый лунным светом, и подняла руки. Она не искала след. Она призывала связь. Ту самую, тёмную нить, что связала их в момент укуса. Она взывала к ней всем своим существом, всем магическим ядром, теперь навсегда изменённым, смешанным с сущностью Гермионы Грейнджер. И связь отозвалась. Слабым, отдалённым, но ядовито-сладким пульсом. Она повела её в Лондон, но не в трущобы Ист-Энда. На этот раз — в дорогой, но безликий ночной клуб в Сохо, место, где толпа, музыка и пот позволяли скрыть любое преступление, любое извращение. Нарцисса прошла сквозь танцующий хаос, невидимая, как призрак. Она нашла их в VIP-ложе, за затемнённым стеклом, куда не доносился грохот басов. Картина была другой, но суть — той же. Грейнджер была там. И с ней девушка. Молодая, красивая, с довольным, затуманенным от алкоголя (или чего посильнее) взглядом. Она была абсолютно обнажена, гибкая, как кошка, и всем своим существом отдавалась ласкам. А Грейнджер… Грейнджер не выглядела пустой или жестокой. Она выглядела увлечённой. Её губы были прижаты к шее девушки не для укуса, а для поцелуя, её руки скользили по обнажённому телу с мастерством и явным наслаждением, вызывая у той тихие, блаженные стоны. Это не была грубая имитация секса. Это была чувственная, почти нежная игра, полная взаимного удовольствия. И в этом было самое страшное. Нарцисса застыла в дверном проёме, невидимая. Её сердце, этот ненужный орган, сжалось так, что ей показалось, она снова может умереть. Не от боли, а от… осознания. Она вошла внутрь, сбросив чары невидимости. Музыка из зала казалась приглушённым, искажённым гулом. — Неужели тебе только этого надо? — её голос прозвучал в тишине ложи хрипло и безжизненно. — Вот такого низкого секса? С первым встречным… телом? Грейнджер вздрогнула и оторвалась от шеи девушки. Увидев Нарциссу, она не испугалась. В её глазах мелькнуло что-то вроде досады, усталости и… сожаления. Девушка что-то пробормотала, пытаясь прикрыться. — Уходи, — бросила ей Грейнджер, даже не глядя, и в голосе её была такая неоспоримая сила, что та, схватив одежду, выбежала, спотыкаясь. Нарцисса не смотрела на неё. Она смотрела на Грейнджер. И в этот раз в ней не было ни ярости, ни ревности. Было леденящее, окончательное понимание. И опустошение. — Я… я больше не хочу тебя понимать, — сказала Нарцисса тихо. — И не буду. На этот раз… окончательно всё. Она повернулась, чтобы уйти. Чтобы разорвать эту связь насильно, если понадобится, уйти в свою вечную ночь одну и, возможно, научиться этой одночасью дышать. — Цисси. Имя, сказанное этим голосом, заставило её замереть. Не приказ. Почти… мольба. Рука, холодная и сильная, схватила её за запястье. Грейнджер встала, поправляя сбившуюся на плечо блузку на Нарциссе, жестом одновременно интимным и отчаянным. — Ты думаешь, вампиры умеют любить? — прошипела она, и в её шёпоте была горечь старой, незаживающей раны. Она не отпускала руку, её пальцы впивались в кожу, но не причиняя боли, а скорее цепляясь, как утопающий. Нарцисса не ответила. Она смотрела на неё, и её молчание было красноречивее любых слов. — Я пыталась, Цисси, — голос Грейнджер дрогнул. Впервые за всё время. — Чёрт возьми, я правда пыталась. Сидеть с тобой в твоём позолоченном склепе. Пить из бокалов. Притворяться, что наша вечность — это бесконечный бал. Но я не могу. Я не создана для этого. Она шагнула ближе, её лицо было искажено не злобой, а мукой. — Это не «низкий секс». Это… дыхание. Это другая боль. Другое падение. Каждый раз — новое. Каждый крик, каждый взгляд страха, каждый стон удовольствия от чужого, незнакомого тела… он другой. Он заставляет меня чувствовать, что я ещё жива. Что я не просто тень в твоём доме. Мне нужен этот хаос. Эта непредсказуемость. Мне нужны… другие. Она произнесла это не со злорадством, а с отчаянием признания. Как диагноз. Как приговор их отношениям. — Ты говоришь о любви, — продолжала Грейнджер, и её глаза сверкали влагой, которой у вампиров быть не должно. — А я… я могу только жаждать. Жаждать тебя. Жаждать их. Жаждать этой вечной, ненасытной погони. Это моя природа. И я не могу ей противоречить. Даже ради тебя. Она отпустила её руку, как будто та обжигала. В её жесте была окончательность. — Иди, Нарцисса. Найди себе кого-то, кто сможет любить тебя так, как ты того заслуживаешь. Тихо. Преданно. Вечно. Я… я не могу быть этой женщиной. Я могу только приносить тебе боль. И видеть, как ты плачешь из-за меня… это хуже, чем солнечный свет. Она отступила в тень ложи, её силуэт начал растворяться, стираться, как слёза на щеке. — Просто знай, что когда я жажду… я жажду тебя сильнее всего. Но этой жажды… никогда не будет достаточно. И она исчезла. Оставив Нарциссу одну в пустой, пропахшей чужими духами и похотью ложе, с пониманием, которое было острее любого кинжала: они обречены. Не из-за злой воли, а из-за самой сути того, чем они стали. Её любовь (да, это была любовь, чёртова, окровавленная, уродливая любовь) была тюрьмой для души Грейнджер. А свобода Грейнджер была ядом для её сердца. И не было выхода. Ни в этой вечности, ни в какой другой. Люциус Малфой вышел из Азкабана другим человеком. Тенью того, кем был. Тюрьма высосала из него спесь, оставив лишь хрупкий каркас гордости и одну навязчивую мысль — найти Цисси. Восстановить хоть обломок их мира, их порядка. Он получил молчаливое разрешение на посещение Малфой-Мэнора от самого министерства — жест примирения, который отдавался в его душе горькой милостыней. Он ожидал встретить запустение, холод, может, холодную, но всё ту же Цисси, закалённую испытаниями. То, что он услышал, поднявшись по лестнице в её покои, не поддавалось никакому пониманию. Тихие, надрывные всхлипы, прорывавшиеся сквозь глухие, влажные звуки тихими, влажными стонами, от которых по спине пробежали мурашки. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её. И застыл на пороге, его рука сжимала змеиную головку трости так, что костяшки побелели. Луна заливала комнату холодным светом. На огромной кровати, в центре хаоса из смятых чёрных шёлковых простыней, лежала его жена. Нарцисса. Но это была не леди Малфой. Это было воплощение распада. Её роскошное ночное платье было порвано на груди, обнажая мраморную бледность кожи, на которой алели свежие, глубокие царапины — будто её терзали когтями. Её лицо было искажено гримасой такой нечеловеческой боли и отчаяния, что Люциус не сразу её узнал. Она не просто плакала. Она рыдала, беззвучно, сотрясаясь всем телом, а её свободная рука… Её рука была вся в крови. Алая, тёплая на вид кровь текла по её бледному, изящному запястью и пальцам, которые с жестокой, методичной яростью были глубоко в неё вогнаны. Она не получала удовольствия. Она наказывала себя. Скулила, как затравленное животное, при каждом новом резком движении, вновь и вновь вгоняя пальцы в свою плоть, пытаясь, казалось, выскрести из себя что-то невыносимое. — Цисси… — имя сорвалось с его губ шёпотом, полным ужаса и полного непонимания. Он сделал шаг вперёд, рука протянулась, чтобы остановить этот жуткий мазохизм. Нарцисса вздрогнула и подняла на него глаза. В её синих глазах, всегда таких холодных и ясных, бушевало безумие. И осознание. Она видела, как он её видит. — Ты не видишь, идиот? — прохрипела она, её голос был разорванным, хриплым от рыданий. Она не убрала руку, а наоборот, снова дёрнула её, заставив свежую струйку крови брызнуть на простыни. — Кем я стала? Видишь?! Просто… убирайся, Люциус. Просто убирайся отсюда. В этот миг воздух в комнате сдвинулся. Не сквозняк. Сдвиг самой реальности. Тень отделилась от тьмы за окном и материализовалась в центре комнаты с тишиной падающего лезвия. Это была девушка. Молодая, бледная, в простом тёмном платье, с беспорядочными каштановыми волосами и глазами, в которых горел адский, зелёный огонь. Люциус замер. Он узнал её. Призрак прошлого. Позор его сына. Гермиона Грейнджер. Но это была её тень, её изнанка. В ней было что-то чудовищно неправильное. Её взгляд метнулся от рыдающей Нарциссы к Люциусу, и её лицо, красивое и острое, перекосило от такой чистой, первобытной злобы, что у него по спине пробежал ледяной холодок. Это была не человеческая ненависть. Это был рык хищника, заставшего другого на своей территории. — Уёбывай отсюда, сукин щенок! — её голос прозвучал не криком, а низким, вибрирующим рычанием, который, казалось, исходил не из горла, а из самой земли. Он наполнил комнату, заставив дрогнуть даже хрустальные подвески люстры. Люциус Малфой, бывший Пожиратель Смерти, человек, видевший ужасы Тёмного Лорда, отпрянул. Не от слов. От сути, что стояла за ними. От того, как она встала между ним и Нарциссой, как её тонкая фигура вдруг показалась абсолютной, непреодолимой преградой. От того, как Нарцисса, увидев её, не облегчённо вздохнула, а лишь закрыла глаза, словно её мука достигла нового, невыразимого пика. И тогда он понял. Не умом. Инстинктом. Запах крови в воздухе был слишком сладок, слишком… живой. Бледность их кож была не больной, а сверхъестественной. Сила, исходившая от этой Грейнджер, была древней и не магической в привычном смысле. Звериная ярость в её глазах. Абсолютная, непоколебимая уверенность Нарциссы в том, что он должен уйти. Вампиры. Слово, дикое и невозможное, ударило в его сознание. Они не были просто извращенцами или сумасшедшими. Они были другими. Монстрами. И его Цисси… его Цисси была одной из них. Вся его гордость, всё его желание восстановить прошлое, рассыпались в прах перед этим откровением. Он не мог бороться с этим. Не здесь. Не сейчас. Не с этими. Его взгляд последний раз скользнул по жене — по окровавленной, безумной, прекрасной и абсолютно потерянной для него женщине на кровати, и по её дикой, ревнивой защитнице, чьи клыки уже обнажились в беззвучном предупреждении. Люциус Малфой не сказал ни слова. Он просто резко развернулся и вышел. Его шаги по коридору были быстрыми, почти беглыми. Он не оглядывался. Он убирался из своего же дома, который больше не был его домом, оставляя позади двух вечных тварей в их лунном склепе, объединённых любовью, которая была страшнее любой ненависти, которую он когда-либо знал. *** Тишина, наступившая после ухода Люциуса, была густой и завершённой, как погребальный саван. Злобный рык замер на губах Грейджер, сменившись чем-то другим — тихой, леденящей яростью, обращённой не на чужака, а на ту боль, что она видела. Она повернулась к кровати. Нарцисса лежала неподвижно, её рука всё ещё была окровавлена, глаза закрыты, но слёзы медленно скатывались по вискам в серебряные волосы. Вид её, сильной, холодной леди Малфой, сломленной до такого жалкого, мазохистского саморазрушения, вызвал в Грейджер не жалость, а нечто более острое — чувство собственности и вины. Её женщина. Её создание. И оно страдает. Грейджер подошла к кровати без звука. Она не стала говорить. Её пальцы, нежные теперь, в отличие от грубой силы минуту назад, коснулись окровавленного запястья Нарциссы. Та вздрогнула, но не открыла глаз. — Тише, — прошептала Грейджер, и её голос был похож на шелест бархата по раскалённому углю. — Всё кончилось. Она наклонилась и коснулась губами пореза. Не для укуса. Её язык, шершавый и прохладный, медленно, тщательно провёл по рваной коже. Слюна вампира не обладала волшебными целебными свойствами, но их прикосновение, сосредоточенное и полное тёмной энергии, могло ускорить заживление, унять боль. Она ласкала рану, пока кровь не перестала сочиться, оставив лишь тонкую, розовую линию. Её губы двинулись дальше. По внутренней стороне предплечья, к локтю, оставляя ледяные поцелуи на пути каждой капли, каждого пятна. Она сползла с кровати и встала на колени рядом, её руки поднялись, чтобы разорвать остатки порванной ночной рубашки. Ткань подалась с тихим шелестом, обнажив бледную, совершенную грудь. На ней тоже были царапины — менее глубокие, но от того не менее отталкивающие для глаз Грейджер. — Я наигралась, — прошептала она, прижимаясь лицом к её животу, чувствуя, как под кожей дёргаются мышцы. — Наигралась в жестокость. В свободу. Это было пусто. Как пепел. Её губы нашли один из порезов на рёбрах, и снова начался медленный, гипнотический ритуал очищения. Язык скользил по коже, смывая кровь, охлаждая воспаление. Она двигалась выше, к груди. — Тебе не придётся больше так делать, — её голос был твёрдым, обещающим. Пальцы обхватили одну грудь, полную и тяжёлую, её большой палец начал медленные, круговые движения вокруг тёмного, набухшего соска. — Ты не будешь одна. И не будешь прикасаться к себе… кроме как по моей воле. Она наклонилась и взяла сосок в рот. Нежно сначала, просто ощущая его твёрдость и текстуру на своём языке. Потом сильнее, засасывая, покусывая кончиками клыков, заставляя Нарциссу выгнуться и издать сдавленный стон — уже не от боли, а от шока и пробуждающегося, предательского желания. Грейджер отпустила грудь, её губы, блестящие от слюны, нашли второй сосок, повторив ласку. Её рука скользнула между бёдер Нарциссы, туда, где кожа была самой нежной, а мышцы всё ещё судорожно сжаты от недавнего насилия над собой. — Я никуда не уйду, — прошептала она, и на этот раз в её голосе не было привычной насмешки или ярости. Была странная, хриплая нежность. — Любовь моя. Моя тёмная леди. Моя Цисси. И тут, не отрываясь от её тела, она свободной рукой полезла в карман своих простых штанов. Неловкий, почти человеческий жест в этой сверхъестественной сцене. Она достала не оружие, не зелье. Маленькую бархатную коробочку тёмно-зелёного цвета, цвета Малфоев. Она открыла её одной рукой. Внутри, на чёрном шёлке, лежало кольцо. Не обручальное, не помолвочное в человеческом понимании. Оно было сделано из бледного, почти белого серебра, тонкой, изысканной работы, и в его оправе сверкал не бриллиант, а тёмно-красный, почти чёрный рубин, внутри которого, казалось, застыла капля самой ночи. Грейджер взяла окровавленную, но теперь уже чистую руку Нарциссы и надела кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально. — Просто будь только моей, — голос Грейджер дрогнул, в нём впервые прозвучала уязвимость. — И ничьей больше. Никогда. Я… не уйду. Обещаю. Обещание вампира. Не клятва на крови, а что-то более личное, более страшное в своей искренности. И тогда, словно это кольцо сняло последние преграды, Грейджер продолжила. Её ласки стали не просто целебными, а откровенно чувственными. Она сползла ниже, целуя живот, проводила языком по линии бикини, чувствуя, как всё тело под ней начинает трепетать уже по-другому. Она стянула с Нарциссы остатки одежды, обнажив её полностью. Её собственные пальцы дрожали теперь не от голода, а от желания. Она раздвинула её бёдра и замерла на мгновение, созерцая. Совершенство. Бледную, гладкую кожу, редкие светлые волосы, влажное сияние её самой сокровенной плоти, уже откликающейся на близость. — Такой ты должна быть всегда, — прошептала Грейджер. — Открытой. Для меня. И она опустила голову. Её губы прижались к самой чувствительной точке. Не сразу, а сначала окружая её ледяными поцелуями, заставляя Нарциссу метнуться и издать долгий, дрожащий выдох. Потом язык — плоский, шершавый, неумолимый — нашёл её, скользнул снизу вверх, заставив всё тело Нарциссы выгнуться в немой мольбе. Грейджер не торопилась. Она изучала, вкушала, владела. Её язык скользил внутрь, ощущая каждую складку, каждую пульсацию, выпивая её стон и отвечая на него низким, одобрительным мурлыканьем, которое теперь звучало не как угроза, а как песня. Она пила не кровь, а её отклик, её капитуляцию, её боль, превращающуюся в наслаждение. Она чувствовала, как тело под ней полностью отдаётся, как холодные пальцы Нарциссы впиваются ей в волосы уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже. И когда волны кульминации прокатились по Нарциссе, заставив её крикнуть впервые за весь вечер — крик не агонии, а освобождения, — Грейджер не отстранилась. Она прижалась щекой к её дрожащему бедру, её собственное тело сотрясала странная, тихая дрожь удовлетворения. Она поднялась и легла рядом, обвивая Нарциссу руками, прижимая к своей холодной груди. На пальце Нарциссы тёмный рубин отсвечивал тусклым огнём в лунном свете, как их общая, нерушимая теперь тайна. — Моя, — прошептала Грейджер в её волосы. — Только моя. Навсегда. И в этот раз в её словах не было одержимости хищника. Была спокойная, ужасающая уверенность в том, что это — правда. И что никакая другая боль, никакое другое падение никогда больше не разлучит их.