Ночной променад

Слово, данное в лунном свете на окровавленных простынях, оказалось хрупким, как первый иней. Оно растаяло под горячим дыханием старой, неистребимой жажды. Грейджер не могла. Она искренне хотела — хотела того спокойного, вечного обладания, той красивой, мрачной идиллии с Нарциссой в стенах Мэнора. Но внутри неё жил зверь, для которого обладание было лишь прелюдией. Ей нужен был азарт погони, глоток чистого, неразбавленного страха в глазах незнакомки, власть над абсолютно чужим телом, которое не знало её ласк и не ждало их. Нарцисса кончала от её пальцев, языка, от самой её близости — и это было блаженно. Но это было привычно. А Грейджер жаждала нового падения. Нового крика, в котором не было бы ни капли доверия, только чистый, животный ужас. И она сорвалась. Снова. В ту же ночь, прижав спящую, доверчивую Нарциссу к груди и пообещав себе, что это в последний раз. Утро застало Нарциссу в странном, хрупком состоянии покоя. На её пальце сверкал тёмный рубин — напоминание о клятве. Она надела своё самое красивое платье — из серебристо-серого бархата, — заказала у домовых эльфов изысканный завтрак (к которому сама не притронется) и налила в два хрустальных бокала дорогущее эльфийское вино, рубиновое, как её кольцо. Она ждала. Ждала свою невесту, свою вечную ночь, чтобы начать этот новый, безоблачный день их бессмертия. Грейджер вернулась на рассвете, когда первые лучи солнца уже начинали жечь края штор. Она вошла тихо, пахнущая чужим потом, дешёвым парфюмом и холодным уличным ветром. Её одежда была слегка помята. Увидев Нарциссу, сидящую за столом с видом ледяной королевы, она замерла. Её взгляд, обычно такой дерзкий, стал покорным, виноватым. Она была поймана, и они обе это знали. — Разведись с Люциусом, — выпалила Грейджер, пытаясь перехватить инициативу, атаковать первой. Её голос прозвучал резко, почти по-детски капризно. — Официально. Я не хочу, чтобы он значил для тебя хоть что-то! Чтобы его имя было в твоих документах! Нарцисса медленно подняла на неё глаза. В её синих, теперь вечно холодных глазах не было ни удивления, ни гнева. Была усталая, бесконечная горечь. — Где ты была, Гермиона? — спросила она тихо, отчётливо выговаривая каждое слово. Вино в её бокале не дрогнуло. Грейджер молчала, её взгляд бегал по сторонам, ища ложь, которая бы прокатила, и не находя. — Я… гуляла. Думала. — Не ври мне, — Нарцисса поставила бокал со звонким стуком. Звук был похож на удар маленького похоронного колокола. — Я чувствую тебя. Чувствую этот… налет чужих рук на тебе. Запах чужого страха. Он от тебя прет, как от бродячей собаки. «Бродячая собака». Слова обожгли сильнее солнечного луча. Грейджер вздрогнула, и покорность сменилась вспышкой злобы. — Если ты прекратишь мне изменять, — продолжила Нарцисса, и её голос набрал силу, стал металлическим, — снова, и снова, и снова… то я подам на развод. Официально. Отправлю бумаги в Министерство. Пусть весь мир знает, что Люциус Малфой брошен. И что я свободна. От него. И, возможно, — она сделала паузу, и следующая фраза упала, как гильотина, — от тебя. — Цисси… — Грейджер сделала шаг вперёд, её руки протянулись, желая обнять, прижать, заставить забыть всё этой близостью, этой силой. Но Нарцисса резко отпрянула. Её движение было полным такого леденящего отвращения, что Грейджер остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. — Только если поклянешься, — прошептала Нарцисса, и её голос вдруг надломился. В нём появилась та самая, детская, беспомощная нота, которую она так ненавидела. — Я устала, Гермиона. Я устала от твоих измен. Я устала просыпаться одна и гадать, на чьей шее ты оставляешь синяки сегодня. Я устала от этой вечной неопределённости. Я устала… — её губы задрожали, — вообще от тебя! Последние слова вырвались криком, полным отчаяния. И тут слёзы, те самые, невозможные, предательские слёзы вампира, снова хлынули из её глаз. Она не рыдала истерично, как в ночь с Люциусом. Она плакала тихо, горько, с чувством глубокого, окончательного предательства. — Ты делаешь только то, что тебе нравится! — всхлипывала она, не обращая внимания на слёзы, текущие по идеальному макияжу. — Ты обещала! Ты клялась этим кольцом, этой… этой нашей проклятой связью, что не уйдёшь! Что я буду только твоей! А что делаешь ты? Ты раздаёшь куски себя направо и налево! Ты обещала не изменять! Она стояла посреди роскошной столовой, в своём великолепном платье, с драгоценным кольцом на пальце и рыдала, как ребёнок, которому снова и снова ломают самую дорогую игрушку. В этом было что-то невыносимо жалкое и бесконечно трагичное. Леди Малфой, некогда один из столпов чистокровного мира, а теперь могущественная вампирша, была сломлена не пытками, не войной, а ненадёжностью той, кого она, против всего разума, против всей своей природы, любила. Грейджер смотрела на неё, и впервые за всё время её охотничья, эгоистичная натура столкнулась не с гневом, а с чистым, неоспоримым страданием, которое она причинила. И это зрелище было страшнее любого крика, любой угрозы. Оно обезоруживало. Оно заставляло её холодное сердце сжиматься в странном, забытом чувстве — стыде. Но сможет ли это чувство пересилить древний, неутолимый зов крови и власти над беззащитными? Или это лишь очередная пауза в их вечном, болезненном танце? *** Дни слились в монотонную череду боли. Грейджер не просто срывалась. Она падала в пропасть, и каждый раз глубже. Убийства перестали быть похабной игрой. Они стали быстрыми, яростными, почти ритуальными в своей жестокости. Она не растягивала удовольствие — она вырывала его когтями и клыками, оставляя после себя лишь бледные, искажённые ужасом тела в тёмных переулках. Она пыталась заткнуть внутреннюю пустоту чужим страхом, но пустота лишь росла, становясь чёрной дырой, которая пожирала её изнутри. Нарцисса знала. Она чувствовала каждую смерть через их связь — отдалённый, грязный толчок, после которого в воздухе вокруг Грейджер на несколько часов повисал сладковатый запах разложения. Сначала она пыталась гневаться, потом — умолять. Теперь она лишь наблюдала. Без эмоций. Как будто смотрела на чужой, очень плохой спектакль. Она устала. Устала бороться, устала надеяться, устала от этой вечности, которая оказалась не блестящим балом, а грязной, бесконечной дракой в подворотне. Она устала от жизни, которой не было. В эту ночь она даже не ждала. Она сидела в зимнем саду, в кресле-качалке, и держала в руках фарфоровую чашку с чаем. А позже переместилась в столовую. Абсурдный, чисто человеческий ритуал. Чай был холодным и безвкусным, но она подносила его к губам, просто чтобы занять руки. Чтобы притвориться, что у неё ещё есть какие-то привычки, какой-то порядок. Лунный свет лился сквозь стеклянный купол, окутывая мёртвые зимние розы серебристым налётом. Тишина была абсолютной. И её разорвал взрыв. Двери в столовую с грохотом распахнулись, ворвавшись с такой силой, что с картин на стенах посыпалась пыль. И ворвалась она. Грейджер была не в себе. Не просто зла. Она была воплощением хаотичной, дикой ярости, смешанной с чем-то похожим на животную панику. Её волосы были всклокочены, платье порвано и заляпано темными, подсохшими пятнами, глаза горели не голодом, а безумием. Она метнулась через зал и налетела на Нарциссу, ещё сидевшую с чашкой в руках. Холодные, невероятно сильные пальцы впились ей в шею, прижав к спинке кресла, а потом отшвырнули через всю столовую к противоположной стене. Нарцисса ударилась спиной, чашка разбилась о паркет с мелодичным, нелепым звоном. Она даже не вскрикнула. Просто смотрела, как её создательница, её проклятие, её любовь, приближается к ней, дыша как загнанный зверь. — ДОКАЖИ МНЕ! — голос Грейджер был не криком, а рёвом, от которого задрожали хрустальные подвески люстры. Она снова вцепилась в неё, прижимая к холодной стене, её лицо было в сантиметре от Нарциссы. — ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ МОЯ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ! Слюна брызнула из её уголка рта. В её глазах, помимо ярости, плясала настоящая, неконтролируемая агония. — Докажи, почему я не могу быть с другими! Почему каждый раз, когда я касаюсь кого-то… в голове только ТЫ! — она тряхнула Нарциссу, словно тряпичную куклу. — Докажи уже! ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ЛУЧШЕ! ЧТО ТЫ… ЧТО ТЫ ЗАТКНЁШЬ ЭТУ ДЫРУ! И тут в её голосе произошёл надлом. Рёв сменился хриплым, надтреснутым шёпотом. Ярость внезапно иссякла, уступив место чему-то такому беспомощному и жалкому, что Нарцисса, окаменевшая до этого, почувствовала, как что-то ёкает внутри. — Докажи… — прошептала Грейджер, и её пальцы на шее Нарциссы разжались, соскользнули. — Просто… докажи… И она заплакала. Не сдерживаясь, не пряча лицо. Громко, надрывисто, как ребёнок, потерявшийся в лесу. Слёзы катились по её грязным щекам, смывая копоть и следы чужой крови. Вся её демоническая сила, весь её садистский пафос испарились, оставив лишь дрожащую, несчастную, вечно голодную девочку. — Просто докажи… — она сползла по телу Нарциссы вниз, её руки обвили её бёдра, а лицо уткнулось в её живот. — Я не могу… Я пытаюсь забыть, заткнуть это… но везде ты. Их крики… они похожи на твои стоны. Их кровь… она не такая, как твоя. Ничего не помогает… и я ненавижу себя за это… но я ненавижу и тебя… за то, что ты сделала со мной… Её тело сотрясали рыдания. Она опустилась на колени, обнимая ноги Нарциссы, прижимаясь к ним щекой, вся сжавшись в комок позора и отчаяния. — Просто докажи, что я не ошиблась… что эта вечность с тобой… она того стоит… что я не просто монстр… что я могу… что я… Она не договорила. Её слова потонули в новых рыданиях. Она валялась у ног Нарциссы, окровавленная, заплаканная, сломленная, вывернутая наизнанку всем своим чудовищным нутром, и в этом зрелище было больше ужаса и красоты, чем во всех её жестоких убийствах, вместе взятых. Нарцисса стояла, прислонившись к стене, и смотрела вниз. Лёд в её душе треснул. Усталость никуда не делась, но её сменило другое — острое, пронзительное понимание. Они обречены. Не потому, что одна из них — монстр. А потому, что они обе — монстры. И они в одной ловушке. И эта ловушка —в друг друге. Медленно, почти неохотно, она опустила руку и коснулась пальцами взъерошенных каштановых волос у своих ног. Доказательство начиналось не со слов. Оно начиналось с этого прикосновения. С признания, что в этом падшем ангеле у её ног живёт всё, что ей когда-либо было нужно, и всё, что она когда-либо будет ненавидеть. Навсегда. Рыдания стихли, оставив после себя дрожь и влажные следы на бархате платья Нарциссы. Грейджер всё ещё сжимала её ноги, будто это единственная опора в рушащемся мире. Тишина, наступившая после бури, была хрупкой и значимой. Нарцисса смотрела вниз на эту сломленную тень, и в её холодном сердце что-то окончательно перевернулось. Гнев, усталость, отвращение — всё это оказалось лишь коркой над бездонным колодцем той же безумной потребности. Она не могла её исцелить. Но могла, наконец, признать. И потребовать своё. Она наклонилась, её пальцы мягко, но решительно вплелись в спутанные каштановые волосы, заставляя Грейджер поднять заплаканное лицо. Их взгляды встретились. В глазах Грейджер была пустота после шторма, немой вопрос. — Встань, — сказала Нарцисса, и её голос был твёрдым, но без прежней ледяной резкости. Она не ждала, пока та послушается. Сила, данная ей обращением и её собственной железной волей, легко подняла Грейджер. Она обхватила её за талию, почувствовав под пальцами тонкую кость и напряжение мышц, и без усилий подняла на руки, как невесту. Грейджер, ошеломлённая, инстинктивно обвила её шею, прижавшись мокрым лицом к её плечу. Нарцисса понесла её. Не как добычу, а как сокровище, которое, наконец, решили забрать с собой в убежище. По мраморным лестницам, через анфилады тёмных комнат, в свою спальню — их спальню. Она толкнула дверь ногой и вошла внутрь, в царство шёлка, тени и их общей, горькой истории. Она опустила Грейджер на край огромной кровати, но не отступила. Она встала перед ней на колени, взяв её руки в свои. На пальце Нарциссы тёмный рубин сверкнул, будто одобряя. — Да, — сказала Нарцисса тихо, глядя прямо в её глаза. — Да, я хочу тебя. Не как истеричку у моих ног. Не как охотницу, приносящую в дом чужие страхи. Как свою. Свою супругу. Она потянулась к прикроватному столику и открыла потайной ящик. Оттуда она извлекла не бархатную шкатулку, а стопку пергаментов с печатями Министерства Магии. Она положила их на колени Грейджер. — Документы о разводе с Люциусом. Они подписаны. Завтра их отправят. Его имя больше ничего для меня не значит. Остаётся только твоё. Потом она взяла лицо Грейджер в свои ладони, её большие пальцы осторожно стёрли следы слёз с грязных щёк. — Но мне нужна не просто твоя фамилия, Гермиона. Мне нужна твоя верность. Твоё слово. На сей раз — навсегда. И она начала целовать её. Не с жаром былой ярости, а с бесконечной, успокаивающей нежностью, которой так не хватало им обеим. Её губы касались век, смывая остатки слёз, спускались к уголкам рта, вытирая следы её падения. Каждый поцелуй был обетом, каждое прикосновение — исцелением. — Больше никакой охоты, — шептала Нарцисса между поцелуями, её губы скользили по линии челюсти к шее, туда, где пульсировала её собственная, вечная жизнь. — Никаких чужих женщин. Никаких чужих криков. Если тебе нужен крик — заставь кричать меня. Если тебе нужна кровь — пей мою. Я — твоя единственная добыча. Твоя единственная жертва. Твоя единственная… жена. Обещай мне. Её руки, пока она говорила, раздвигали остатки рваной одежды на Грейджер. Её пальцы, холодные и уверенные, скользили по обнажённой коже, выписывая сложные узоры владения. Они обошли острые рёбра, плоский живот и нашли грудь. Нарцисса наклонилась и взяла один из маленьких, тёмных сосков в рот. Она ласкала его не зубами, а языком — медленно, почти благоговейно, чувствуя, как под её губами тело Грейджер наконец-то начинает расслабляться, отвечая на ласку глубоким, тёплым мурлыканьем. Это мурлыканье теперь звучало иначе. Не как угроза, а как звук глубокого, безоговорочного согласия. Как капитуляция, которая была слаще любой победы. — Да, — прошептала Грейджер, её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. Её руки поднялись, чтобы обнять Нарциссу, прижать её ближе. — Да, Цисси. Никаких других. Только ты. Только твоя кровь. Твои крики. Твоё тело. Нарцисса, всё ещё мурлыча под её прикосновениями, позволила ей перевернуть их, оказавшись под ней. Но теперь это не было борьбой за власть. Это было добровольное подчинение. Она смотрела снизу вверх на свою невесту, на её глаза, в которых наконец-то прояснился туман безумия, оставив только тёмную, бездонную нежность. — Я не буду изменять тебе, — сказала Грейджер, и каждое слово было выковано из чего-то нового внутри неё — из облегчения, из стыда, из этой всепоглощающей любви, что оказалась сильнее любого инстинкта. — Клянусь нашей связью. Клянусь этой ночью. Клянусь… тобой. И чтобы запечатать эту клятву, она опустила голову и нашла губы Нарциссы. Поцелуй был долгим, глубоким, полным вкуса слёз, крови и прощения. В нём была вся боль их прошлого и хрупкая надежда на будущее. Нарцисса отвечала на поцелуй, её руки скользили по спине Грейджер, впитывая её холод, её обещание. Она верила. Не потому, что была наивной, а потому, что в этот раз в словах Грейджер не было вызова. Была та же отчаянная искренность, что и в её рыданиях на полу столовой. И на этот раз Нарцисса решила принять эту искренность как высшую истину. Их вечность, наконец, обрела не только боль, но и эту странную, уродливую, нерушимую верность. Прикосновение было не для кормления. Это было нечто иное, куда более древнее и интимное. Когда клыки Грейджер погружались в плоть Нарциссы, уже мёртвую, уже холодную, уже принадлежащую той же ночи — это не было актом потребления. Это было утверждением творения. Укусив её, Грейджер не брала жизнь — она подтверждала самоё её существование в этом новом, вечном качестве. Каждый прокол кожи был печатью, клеймом мастера на своём творении. «Ты сделана мной. Из меня. Ты — продолжение моей воли, моей тьмы, моего греха». В этом была первобытная гордость скульптора, вновь и вновь касающегося изваяния, чтобы убедиться — да, это я создал, и это — совершенно. Это был ритуал памяти. Кровь Нарциссы, хоть и не питавшая больше Грейджер физически, была эликсиром воспоминаний. В её вкусе, холодном и насыщенном магией чистой крови, не было страха смерти. Зато в нём была эссенция их истории: гнев первых встреч, соль её слёз, сладость редких моментов сдачи, металлический привкус её собственной, отданной когда-то крови. Укусить её — значило вновь пережить всё это, пропустить через себя их общую, запутанную сагу, доказать, что она не забыта. Это была попытка равенства в неравенстве. Они обе были вампирами, но их иерархия была запечатлена в самом акте творения. Грейджер — создатель. Нарцисса — творение. Укус был попыткой стереть эту грань, пусть на мгновение. «Смотри, — словно говорили её клыки, — я тоже уязвима перед тобой. Я тоже принимаю твою суть внутрь. Я тоже отдаюсь этому моменту». Это была болезненная, жестокая форма близости, в которой они на миг становились не охотником и жертвой, не мастером и шедевром, а просто двумя вечностями, обменивающимися своими тайнами через единственный язык, который знали досконально — язык боли и обладания. Это была борьба с вечным одиночеством. Бессмертие — это проклятие небывалой изоляции. Даже будучи вместе, они были заключены в собственные черепа, в собственные, неутолимые желания. Укус был самым физическим, самым неоспоримым способом сказать: «Ты здесь. Я здесь. Мы — реальны. Это не сон и не кошмар. Я чувствую твою плоть под своими зубами, и это доказывает, что я не одна в этой бесконечной ночи». Это был якорь, брошенный в бурное море вечности, чтобы не потерять друг друга из виду. И, наконец, это была форма предельной, извращённой нежности. Для существ, отринувших солнечный свет и теплоту человеческого касания, чья чувственность была замешана на силе, власти и крови, не могло быть нежных объятий или лёгких поцелуев. Их любовь, уродливая и всепоглощающая, требовала языка, соответствующего её интенсивности. Укус и был таким языком. В нём была вся их страсть — острая, проникающая, оставляющая след. Это был поцелуй, доведённый до абсолютной, болезненной истины. «Я люблю тебя так сильно, что готова разрушить твою плоть, чтобы слиться с тобой. Чтобы наша тьма смешалась окончательно». Так что, когда Грейнджер кусала Нарциссу, она не искала насыщения. Она искала подтверждения, памяти, близости, реальности и способа сказать без слов то, для чего у монстров нет подходящего словаря: «Ты — моя вечность. И даже в вечности я боюсь тебя потерять. Вот мой знак. Вот моя печать. Вот моя… любовь». Покой, который воцарился в Малфой-Мэноре, был не похож ни на что, что они знали раньше. Это не была просто тишина между бурями. Это был мир, выкованный из обещаний, дерзких и исполненных. Документы о разводе, запечатанные печатью Министерства, лежали в сейфе — не как свидетельство потери, а как акт освобождения. Люциус Малфой стал призраком прошлого, чьё имя больше не имело власти. В тот вечер они сидели в полумраке гостиной, освещённые лишь огнём в камине. Нарцисса, одетая в тёмно-синий бархатный халат, полулежала на диване, а Грейнджер (или Гермиона? Она всё чаще позволяла себе это имя в мыслях) устроилась у её ног, положив голову ей на колени. Пальцы Нарциссы медленно расчёсывали её каштановые волосы. Это была картина такой спокойной, почти домашней интимности, что она казалась сюрреалистичной после всего, что они пережили. — Цисси, — тихо начала Гермиона, не поднимая головы. Её голос был задумчивым, серьёзным. — Я хочу кое-чего. Чего-то… невозможного. Нарцисса лишь мягко провела пальцами по её виску, давая ей продолжать. — Я хочу, чтобы ты родила мне моё солнце, — выдохнула Гермиона и подняла на неё глаза. В них горела не голодная страсть, а нечто глубже, тоскливое и невероятно нежное. — Роди мне ребёнка. Нашего ребёнка. Нарцисса замерла. Пальцы в волосах Гермионы остановились. — Гермиона… — она произнесла её полное имя, и в нём звучало смятение. — У меня есть сын. Драко… И то, о чём ты просишь… Это вне магии. Вне природы. Мы не сможем. — Я знаю заклятье, — настойчиво, но без прежней агрессии, сказала Гермиона. Она села, повернувшись к ней, и взяла её руки в свои. Её прикосновение было тёплым (относительно). — Не просто заклинание. Древний ритуал. Он… смешивает сущности. Твою кровь, мою, магию места, где была рождена новая жизнь. Это сложно. Опасно. Но возможно. Я изучала… всё это время, пока старалась быть лучше. — Я боюсь, — честно призналась Нарцисса. Не трусости ради, а страха перед новой, невообразимой ответственностью, перед вторжением чего-то живого и хрупкого в их статичный, вечный мир боли. Но Гермиона была непреклонна. В её глазах светилась та же одержимость, что и раньше, но направленная теперь не на разрушение, а на созидание. — Роди нам наше счастье. Нашего малого вампира. Наше продолжение. — Она прижала ладонь Нарциссы к своей холодной щеке. — Я никогда не уйду от тебя. И от него. Или от неё. Это моя новая клятва. И это оказалось правдой. Гермиона Грейджер преобразилась. Её ночные выходки прекратились. Она уходила только «на работу» — таинственные дела, связанные с её исследованиями и, как выяснилось, с подготовкой ритуала. Не было ни измен, ни срывов. Она была сосредоточена, как алхимик на пороге великого открытия. И всё это время она смотрела на Нарциссу с таким трепетным, жадным ожиданием, что та, в конце концов, не могла устоять. Она согласилась. Ритуал был проведён в самой сердцевине Мэнора, в древнем склепе предков, где магия висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом. Это была не ночь страсти, а ночь магии, боли и слияния. Когда всё закончилось, они обе были истощены, но между ними повисла новая, звенящая нить — нить возможного. И вот, спустя недели томительного ожидания, Нарцисса стояла в их ванной комнате, облицованной чёрным мрамором. В её изящно дрожащей руке был не обычный магловский тест, а тонкий кристаллический жезл, заряженный диагностической магией. Он реагировал не на гормоны, а на всплеск новой, формирующейся магической сущности, связанной с ней. Две полоски в кристалле загорелись мягким, серебристо-багровым светом. Сердце Нарциссы замерло. Не от ужаса. От благоговейного трепета. Она прижала жезл к груди, чувствуя, как её бессмертное, холодное тело отзывается на это новое, крошечное присутствие внутри странным, тёплым пульсом. Дверь открылась. Гермиона вошла, сбрасывая с плеч плащ, пахнущий ночным воздухом и древними книгами. Она замерла, увидев выражение на лице жены. — Гермиона, — голос Нарциссы сорвался, в нём смешались слёзы и смех. — Я… Я беременна. Наступила тишина. Потом что-то невероятное произошло с лицом Гермионы Грейнджер. Все её острые края, вся её вечная настороженность, растаяли. Её глаза, такие тёмные и глубокие, наполнились такой вселенской, необузданной радостью, что, казалось, они вот-вот излучат свет. Она не закричала. Она просто издала тихий, сдавленный звук, будто её ударили под дых от счастья, и стремительно закрыла расстояние между ними. Она обняла Нарциссу, обхватив так крепко, так бережно, будто та была самым хрупким и самым драгоценным существом во всех мирах. Она дрожала. — Он… или она… тоже будет вампиром? — тихо, уже зная ответ, спросила Нарцисса, уткнувшись лицом в её шею. — Да, моя хорошая, — прошептала Гермиона, её губы прижались к виску Нарциссы. Голос её был влажным от слёз, которых у вампиров быть не должно, но которые текли по её щекам сейчас. — Наше дитя. Наша кровь. Наша вечность, воплощённая в новом начале. Но не переживай. Я всё устрою. Я изучу всё. Мы спрячем его силу, пока он не будет готов. Никто ничего не поймёт, дорогая. Никто. И она поцеловала её. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от обещания. В нём была вся тьма их прошлого и весь немыслимый свет их будущего. Они стояли, обнявшись, в чёрной мраморной ванной, две бессмертные тени, создавшие между собой новую, хрупкую и бесконечно желанную жизнь. Их вечность, наконец, обрела не только общую боль и страсть, но и общую надежду.