Ночной променад

Беспокойный мир в Малфой-Мэноре держался на хрупком, как паутина, равновесии: на воле Нарциссы и на обещании Гермионы. Но воля была железной, а обещание — построенным на зыбком песке подавленного инстинкта. Гермиона пыталась. Она прижималась к ещё плоскому животу Нарциссы по ночам, слушая несуществующие ещё звуки, и её переполняла такая нежность, что казалось — вот он, перелом. Она читала древние фолианты о вампирской пренатальной магии, её пальцы дрожали от волнения, когда она находила новый защитный символ. Она была предана. Искренне. Но под этой искренностью, глубже, в самом ядре её перерождённого существа, шевелилось иное. Не голод крови — с ним она справлялась, делясь с Нарциссой их особой, магической связью. Это был другой голод. Голод по добыче. По власти. По моменту, когда в чужих глазах не было ничего, кроме чистого, неразбавленного ею страха. Беременность Нарциссы, вместо того чтобы утихомирить этот зов, сделала его острее. Это был примитивный контраст: священное творение жизни внутри её жены — и примитивная жажда отнять её у кого-то другого. Одно не заменяло другое. Одно подстёгивало другое. Она боролась. Стискивала зубы до хруста, глядя в ночное окно, ощущая, как по её венам бегут иголки запретного желания. Она уходила в дальние крылья Мэнора и часами тренировалась, пытаясь утомить тело, чтобы усмирить разум. Но зверь внутри был хитер. Он шептал: «Один раз. Всего один. Чтобы снять напряжение. Чтобы потом быть полностью здесь, с ней, с ребёнком. Ради них». И она сорвалась. Это была не импульсивная выходка, как раньше. Это был холодный, расчётливый срыв. Она знала, что Нарцисса отдыхает, погружённая в странный, вампирский аналог сна, подкрепляющий силы для вынашивания ребёнка. Гермиона оделась в самое тёмное, ничем не пахнущее платье. Поцеловала спящую жену в лоб, чувствуя, как что-то внутри неё разрывается от стыда ещё до совершения проступка. И растворилась в ночи. Она нашла её на пустынной набережной. Молодую девушку, художницу, судя по запаху масляной краски и холста, засидевшуюся допоздна, вдохновляясь лунной дорожкой на воде. Она была красива. Хрупка. Пахла скипидаром, акрилом и… жизнью. Гермиона не стала играть. Она просто появилась перед ней. Девушка вскрикнула, отпрянув, палитра выпала из её рук. — Не бойся, — сказала Гермиона, и её голос был мягким, обволакивающим. В нём не было угрозы. Было любопытство. Жажда. — Твои краски… они пахнут так интересно. Она приблизилась. Девушка попыталась бежать, но ноги словно приросли к земле от ужаса. Гермиона прикоснулась к её щеке. Холодные пальцы скользнули по коже к шее, откинули голову. — Ты создаёшь красоту, — прошептала Гермиона, её губы почти коснулись губы жертвы. — А я… я забираю её. И она поцеловала её. Грубо, властно, вкладывая в поцелуй всю силу своего подавленного желания. Это не была ласка. Это было вторжение. Её язык, шершавый и холодный, ворвался в чужой рот, её руки сжали бёдра девушки, прижав её к холодному парапету набережной. Она чувствовала, как бьётся сердце жертвы где-то в горле, как её тело цепенеет от шока, а потом начинает слабо, беспомощно сопротивляться. Это был момент. Тот самый. Чистый, животный ужас в глазах. Абсолютная власть над тем, кто не ждал, не звал, не был частью её мира. Адреналин, чужой и пьянящий, ударил в голову. Гермиона углубила поцелуй, её зубы слегка задели губу девушки, и солоноватый привкус крови смешался со вкусом страха. Она ласкала её через тонкую ткань платья, движения её рук были резкими, лишёнными эстетики, только грубая чувственность хищника. Она не хотела доставлять удовольствие. Она хотела ощутить. Ощутить контраст между теплотой этой живой, трепещущей плоти и холодом своей собственной, между её беззащитностью и своей абсолютной силой. Это была профанация близости, пародия на интим, и именно это делало её такой опьяняющей. Девушка плакала, давилась, её тело стало слабеть. И в этот момент, когда темнота уже начинала сгущаться в её глазах, Гермиона отстранилась. Она не стала пить. Не сегодня. Сегодня ей было нужно только это — вкус чужого страха, ощущение запретной власти. Она посмотрела на полубессознательную, опустошённую девушку, скользнув пальцем по её мокрой от слёз щеке. — Живи, — прошептала она беззвучно. — Твои краски ещё пахнут жизнью. И исчезла, оставив свою жертву дрожащей и сломленной у парапета, с разорванным платьем и памятью о кошмаре, в котором невозможно было узнать лицо. *** Нарцисса проснулась не от звука. От пустоты. Место рядом с ней в постели было холодным и не нарушено уже несколько часов. Она не потянулась к звонку, не стала звать. Она просто легла на спину и положила руку на свой живот. Она знала. Не через связь — та была приглушена, Гермиона научилась её блокировать на время этих вылазок. Она знала по тому, как воздух в комнате казался выстывшим, по тому, как её собственное холодное сердце не ёкнуло в ожидании. Она просто знала. Ревность не пришла. Не было и вспышки гнева. Пришла лишь густая, удушающая усталость. Усталость верить. Усталость надеяться. Усталость от этой бесконечной войны с природой той, кого она любила. Она встала и подошла к окну. Ночь была ясной, звёздной. Где-то там её жена, мать её будущего ребёнка, снова опускалась на дно своей тьмы. Нарцисса прижала лоб к холодному стеклу. Она не плакала. Слёзы, казалось, тоже устали течь. Было лишь холодное, ясное понимание: её счастье, их будущее с ребёнком, будет всегда отравлено этой тенью. Эта тень была частью Гермионы. Частью той силы, что создала её, Нарциссу, и теперь создавало новую жизнь внутри неё. Она больше не ревновала к тем девушкам. Они были просто проекциями, холстами для тёмных фантазий Гермионы. Она ревновала к самой этой тьме. К той части жены, которая навсегда будет принадлежать не ей, а древнему, ненасытному зову охоты. И когда позже, под утро, дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Гермиона — вымытая, но пахнущая ветром и чем-то далёким, чужим, — Нарцисса не обернулась. Она продолжала смотреть в окно. — Цисси? — голос Гермионы был виноватым, робким. — Я знаю, — просто сказала Нарцисса. Её голос был плоским, без эмоций. — Ложись. Тебе нужно отдохнуть. В этой тишине, в этом отсутствии упрёков, было что-то более страшное, чем любая истерика. Это было похоже на капитуляцию. Не перед Гермионой. Перед неизбежностью. Она устала верить в обещания. Теперь она просто существовала. Носила ребёнка. И наблюдала, как женщина, которую она любила, разрывается на части, раз за разом, бесконечно. И ничего не могла с этим поделать. *** Время текло в Малфой-Мэноре медленно, как густой, тёмный мёд. После той леденящей ночи молчаливого признания случилось странное: Грейджер словно вжалась в себя. Не в раскаянии, а в сфокусированной, почти маниакальной борьбе. Она впилась в идею семьи, в ожидание ребёнка, как в единственную соломинку, способную удержать её над пропастью. Она окружила Нарциссу тихой, но навязчивой заботой. Каждый вечер, вернувшись с «работы» (теперь это были действительно исследования, связанные с древней магией и защитами для новорождённого вампира), она первым делом подходила к жене, садилась рядом и клала ладонь на её округлившийся, всё ещё прохладный живот. Её прикосновение было нежным, полным благоговейного трепета. — Он сегодня шевелился? — спрашивала она тихо, её тёмные глаза изучали лицо Нарциссы, ища одобрения, признака, что её усилия видят. — Она, — поправляла Нарцисса иногда, позволяя уголку губ дрогнуть в подобии улыбки. Или: — Он. Тихо. Но я чувствую. И тогда лицо Гермионы озарялось таким чистым, немыслимым для неё светом, что Нарцисса чувствовала, как лёд в её собственной груди понемногу тает. Грейджер начинала говорить с животом — низким, мурлыкающим голосом, обещая вечность звёзд, силу ночи, свою защиту. Она читала вслух древние трактаты на языке, который даже Нарцисса не всегда понимала, будто закладывая в ребёнка знания с самого зачатия. Интим их стал другим. Нежным, почти робким. Грейджер боялась причинить вред. Её ласки были не про захват, а про поклонение. Она целовала каждый новый изгиб тела Нарциссы, как святыню, её пальцы скользили по коже с бесконечной осторожностью, выискивая лишь те прикосновения, что вызывали вздох удовольствия, а не страсти. Это была близость, лишённая прежней животной ярости, но полная такой глубокой, болезненной нежности, что Нарцисса иногда плакала тихо, в темноте, от смеси счастья и непроходящей грусти. Это было похоже на любовь. На ту самую, в которую она так отчаянно хотела верить. И она начала верить. Дни складывались в недели без срывов, без запаха чужих страхов, без пустого места в постели на рассвете. Гермиона работала до поздна, но возвращалась. Всегда. С папкой пергаментов под мышкой и тем же трепетным светом в глазах при виде её живота. Мысли о разрыве, о том ледяном «я знаю», что повисло между ними, отступили, затянутые этим рутиной хрупкого благополучия. Нарцисса позволила себе надеяться. Может, ребёнок изменит всё. Может, эта новая, хрупкая жизнь станет тем якорем, который удержит бурную натуру Гермионы. Может, их вечность всё же может быть не только болью. В порыве этой новой, смелой надежды, она взяла перо и пергамент. Сидя у камина, с рукой на животе, она написала сыну. Письмо было лаконичным, выдержанным в стиле, который Драко ожидал бы от неё, но слова были взрывными. «Драко, надеюсь, твои дела идут успешно. Я хочу сообщить тебе два важных решения. Во-первых, твой отец и я официально разведены. Это дело прошлого. Во-вторых, я снова вышла замуж. Моя супруга — Гермиона Грейнджер. Да, та самая. И у нас будет ребёнок. Твой единокровный брат или сестра. Я понимаю, что это может стать шоком. Я не прошу одобрения. Но я считаю нужным проинформировать тебя, как главу семьи. Мы остаёмся в Малфой-Мэноре. Твоё мнение для меня важно, но моё решение окончательно. Твоя мать, Нарцисса Блэк-Грейнджер.» Она отправила письмо с совой, ощущая странное освобождение. Это был разрыв с последним призраком старой жизни. Признание новой. И, в глубине души, слабая надежда, что сын… поймёт. Или хотя бы не отвернётся. Но дни шли, а ответная сова не прилетала. Неделя. Две. Тишина из поместья Драко была оглушительной. Это не было гневным отказом. Это было что-то хуже — игнорирование. Молчаливое стирание её и её нового выбора из своей реальности. Эта тишина ранила глубже, чем любой гневный ответ. Она напоминала ей, что её «новое счастье» для внешнего мира, даже для её собственной крови, было чем-то немыслимым, постыдным, недостойного даже ответа. Она не сказала об этом Гермионе. Зачем? Чтобы увидеть, как тот редкий, нежный свет в её глазах померкнет? Чтобы снова разбудить в ней демонов, которые, казалось, наконец-то уснули? Нет. Она проглотила эту боль, как проглатывала многое другое, добавив её в копилку тихих, личных страданий, которые были платой за эту странную, тёмную любовь. Однажды ночью, когда Гермиона, уставшая от чтения, прильнула к её животу, слушая что-то своё, Нарцисса вдруг обвила её руками, прижала к себе. — Никуда не уходи, — прошептала она в её каштановые волосы, и в её голосе была не просьба, а мольба, смешанная с отголоском той недавней, невысказанной боли от молчания сына. — Просто… оставайся здесь. Всегда. Гермиона подняла на неё глаза. В них не было прежней ярости или одержимости. Была усталость, глубокая, как сама ночь, и та самая, хрупкая нежность. — Я никуда, — просто сказала она, целуя её живот. — Я уже здесь. Это мой дом. Ты — моя семья. И в этот миг, несмотря на боль от молчания Драко, несмотря на тень прошлых измен и страх будущих срывов, Нарцисса почти поверила, что этого достаточно. Что эта хрупкая, тёмная идиллия, за стенами Мэнора, под покровом ночи, и есть то самое «навсегда», на которое она когда-то отчаянно надеялась. Почти. Той ночью Нарцисса проснулась от привычного, леденящего душу ощущения — пустоты. Пространство рядом с ней в постели остыло. Она не стала вставать, не стала искать. Она просто перевернулась на бок, прижала лицо к шёлковой подушке и позволила тихим, горьким слезам пропитать ткань. Очередной срыв. Очередной провал. Обещания снова оказались пеплом на языке. Всё, что они строили эти месяцы — нежность, надежда, вера — рухнуло в одно мгновение, стоило ей обнаружить холодные простыни. «Почему? — шептало её сердце, уже почти окаменевшее от боли. — Почему, когда у нас есть всё? Когда внутри меня наше будущее?» Она ошиблась. Сокрушительно, прекрасно ошиблась. Гермиона не растворилась в ночи ради охоты. В её уме, отточенном вечными муками и новой, всепоглощающей ответственностью, зрел другой план. Молчание Драко было не просто обидой для Нарциссы. Это была открытая рана, гноящаяся тишиной, которую она чувствовала каждый раз, когда та задумчиво смотрела в окно или слишком крепко сжимала перо. Это был призрак прошлого, отравляющий их настоящее. И Грейджер, со своей прямолинейной, хищной логикой, решила этот призрак изгнать. Она нашла его в его новом, скромном по меркам Малфоев, особняке. Драко выглядел уставшим, но не сломленным. В его глазах читалась та же настороженность, что и в школьные годы, но без прежнего высокомерия. Когда в его кабинете, минуя все защиты, материализовалась тень, он вздрогнул и схватился за палочку. Но не напал. Узнал. — Грейнджер, — произнёс он плоско, не опуская палочку. — Или как тебя теперь… Вурдалак. — Грейнджер, — поправила она спокойно, не делая угрожающих движений. Её глаза в полумраке комнаты мягко светились. — И да. Но не за этим я пришла. Садись, Драко. Мы поговорим. Это был не приказ. Это была просьба. Такая неестественная в её устах, что он на миг опешил. Медленно, не спуская с неё глаз, он опустился в кресло. — Если ты тронешь хоть волос на её голове… — Я скорее позволю солнцу испепелить себя, — перебила она, и в её голосе не было пафоса, только холодная, абсолютная истина. Она села напротив, её движения были плавными, лишёнными привычной угрозы. — Я пришла говорить о твоей матери. И о тебе. Она не стала ходить вокруг да около. Не оправдывалась. Она изложила факты, как отчёт. — Твоя мать — моя жена. Законно. И по велению самой тьмы, что связывает нас. Я люблю её. Больше, чем свою жажду, больше, чем свою вечность. Это, — она сделала паузу, будто давая ему переварить невозможное, — факт. Драко молчал, его лицо было каменным. — Она носит моего ребёнка. Нашего ребёнка. Твой брат. Или сестра. Он будет вампиром. Но он будет частью твоей крови. Частью линии Малфоев и Блэков, продолженной в… в иной форме. — Ты хочешь, чтобы я принял это? — наконец вырвалось у Драко, и в его голосе звучала смесь гнева и недоумения. — Нет, — отрезала Грейджер. — Я хочу, чтобы ты перестал причинять ей боль. Твоё молчание убивает её. Она не показывает вида, но она плачет. Когда думает, что я не вижу. Она боится потерять тебя. И эта боязнь — трещина в том хрупком мире, который мы строим для нашего ребёнка. Она наклонилась вперёд, и в её взгляде загорелся знакомый Драко огонь — не злобы, но неумолимой воли. — Я не прошу тебя любить меня. Я не прошу тебя приходить в гости. Я прошу тебя написать ей. Одно письмо. Скажи, что ты получил её весточку. Что тебе нужно время. Что ты не отвергаешь её окончательно. Дай ей эту соломинку, Драко Малфой. Ради той женщины, которая, несмотря на все свои ошибки и тёмные выборы, всегда любила тебя больше всего на свете. Даже сейчас. Она встала. — Я не буду изменять ей больше. Никогда. Это не просто слово. Это… перемирие с самой собой, которое я заключила ради них. Ради семьи. В которой, — она посмотрела на него прямо, — если ты захочешь, всегда будет место для её первого сына. И прежде чем он успел что-то ответить, её фигура задрожала и стала прозрачной. — Подумай. Но думай быстро. Каждая ночь её тихого страха из-за твоего молчания — на твоей совести. И она исчезла, оставив Драко одного в тишине кабинета, с бушующим ураганом противоречивых чувств: отвращения, шока, жалости к матери и странного, непроизвольного уважения к чудовищу, которое явилось сюда не угрожать, а… защищать его мать и её покой. На рассвете Гермиона вернулась в Малфой-Мэнор. Она была не пахнущей чужим страхом, а усталой, сосредоточенной. Она подошла к кровати, где Нарцисса лежала, притворяясь спящей, с высохшими слезами на ресницах. Гермиона не стала ничего говорить. Она просто легла рядом, обняла её со спины, прижавшись лицом к её шее, и мягко положила руку на её живот. — Всё хорошо, — прошептала она в её кожу, и это было не оправданием, а констатацией. — Я никуда не ходила, чтобы причинить тебе боль. Я пошла… защищать наше гнездо. Нарцисса не ответила. Но её тело, напряжённое до этого, медленно начало расслабляться в этих объятиях. А на следующее утро, когда зимнее солнце едва коснулось вершин деревьев парка, в окно столовой, где они молча пили (вернее, делали вид) чай, постучалась уставшая сова. К её лапке было привязано письмо без обратного адреса, в конверте цвета слоновой кости. Нарцисса дрожащей рукой развернула его. Всего несколько строк, выведенных знакомым, острым почерком: «Мать. Письмо получил. Потребуется время. Поздравляю с… беременностью. Будьте осторожны. Драко.» Это не было примирением. Это была щель в стене. Тонкая, едва заметная трещина, через которую мог пробиться свет. Этого было достаточно. Нарцисса подняла глаза и встретила взгляд Гермионы, сидевшей напротив. В глазах вампирши не было торжества. Было тихое, усталое понимание и та же твёрдая решимость, что и всегда. Они не сказали ни слова. Но в тишине столовой Малфой-Мэнора, между двумя бессмертными женщинами и будущей жизнью, что зрела внутри одной из них, повисло новое, хрупкое соглашение. Битва не была выиграна. Война с их собственной природой и с миром продолжалась. Но на этом фронте, сегодня, было перемирие. И ради этой ночи, и всех последующих, ради крика их будущего ребёнка, который прозвучит не от страха, а от жизни, — они были готовы сражаться дальше. Вместе. *** Предвестники начались за несколько дней — странные, глубокие спазмы, больше похожие на сжатие самой магии, чем мышц. Нарцисса, наученная холодным самообладанием, не подавала вида. Она изучала древние свитки, которые приносила Гермиона, о родах нежити: там говорилось о тьме, сгущающейся в живое существо, о крови, превращающейся в первоматерию. Это звучало красиво и пугающе абстрактно. Но когда настоящие схватки пришли, не было места ни красоте, ни абстракциям. Это была чистая, первобытная боль. Не жгучая, как огонь, а леденящая и разрывающая, будто изнутри её начинали раздирать когти самой вечной ночи. Она скрутилась на массивной кровати в их спальне, её пальцы впились в шёлковое покрывало,разрывая его. Воздух вырывался из её лёгких не криком, а тихим, прерывистым стоном, полным животного ужаса. — Миона… — выдохнула она в промежутке между волнами боли, её взгляд метнулся к дверям, к окну. Пусто. — Гермиона… Но в Малфой-Мэноре царила тишина. Глухая, зловещая. Ни шороха платья, ни быстрых шагов, ни низкого, успокаивающего мурлыканья. Только её собственное прерывистое дыхание и гул в ушах. Она попыталась встать, чтобы позвать домового эльфа, но новая схватка, более сильная, пригвоздила её к месту. Холодный пот выступил на её лбу. Паника, острая и липкая, начала подниматься по горлу. Где она? После всего… после всех обещаний, после разговора с Драко, после месяцев примерного поведения… Неужели снова? Неужели в этот момент? — ГЕРМИОНА! — на этот раз крик вырвался наружу, полный не только боли, но и ярости, предательства, абсолютной беспомощности. Эхо раскатилось по пустым коридорам и вернулось к ней насмешкой. Она осталась одна. Одна в огромном, холодном замке, на пороге того, что должно было стать величайшим чудом их тёмного союза, и теперь ощущалось как преддверие катастрофы. Все её страхи — что Гермиона не изменилась, что её природа сильнее любых клятв, что их семья — иллюзия — нахлынули разом, усиленные невыносимой физической мукой. Она прижала ладони к животу, чувствуя, как там бьётся, борется, пытается вырваться новая жизнь. Её жизнь. Их жизнь. Которая сейчас могла погубить их обеих, потому что та, кто дала ей эту жизнь, та, кто была второй половиной этого уравнения, исчезла. Слёзы боли и отчаяния застилали ей глаза. Она снова крикнула, уже слабее, уже почти веря в худшее: — Ми-о-на… прошу… И в этот момент, когда тёмные пятна поплыли перед глазами, а холод внутри стал таким всепоглощающим, что, казалось, вот-вот остановит её собственное бессмертное сердце, пространство в углу комнаты вздыбилось. Это не было появлением. Это был взрыв тьмы, сгусток паники, силы и дикого, животного ужаса. Гермиона материализовалась на коленях у кровати, вся в пыли, с разорванным на плече платьем, с лицом, искажённым не яростью, а чистым, неконтролируемым страхом. В её глазах бушевала буря. В одной руке она сжимала свёрток из тёмной ткани, от которого исходило слабое, пульсирующее свечение, в другой — была зажата её собственная рука, из пореза на ладони сочилась тёмная кровь. — Цисси! — её голос сорвался, хриплый и разбитый. — Я здесь! Я здесь, прости, прости, я… Она бросила свёрток на кровать и вцепилась в руку Нарциссы, её пальцы были ледяными и дрожали. — Я не могла… мне нужна была последняя часть ритуала, защита для выхода, древний артефакт, он был в охраняемой гробнице, я думала, успею, я… Новая схватка перекосила лицо Нарциссы, и она застонала, уже не от боли одиночества, а от облегчения и нарастающего ужаса происходящего. Гермиона ахнула, прижалась лбом к её животу, и из её груди вырвалось то самое, глубокое, паническое мурлыканье. — Всё хорошо, всё хорошо, я с тобой, — она бормотала, быстро разворачивая свёрток. Внутри лежали странные, чёрные кристаллы, похожие на застывшую звёздную пыль, и пергамент с кровью. — Я никуда не уйду. Никогда. Я с тобой. Мы вместе. Дыши, моя любовь, дыши… Их взгляды встретились. В глазах Нарциссы были слёзы, боль и немой вопрос: «Где ты была?». В глазах Гермионы — ответ: «Ради тебя. Ради него. Я чуть не опоздала. Я никогда не прощу себя за этот страх в твоих глазах». Не было времени для объяснений, для выяснений. Была только боль, страх и две тени, сплетённые воедино перед лицом самого великого и страшного чуда в их вечной ночи. Но теперь, по крайней мере, они были вместе. И в этом «вместе», даже окрашенной паникой и болью, была вся хрупкая, окровавленная правда их невозможной любви.