MLDK

— Хёнджин! — раздаётся пронзительный вскрик, прежде чем дорогущая фарфоровая ваза, с оглушающим грохотом влупившись в стену, разлетается на осколки. — Хван, ёб твою мать, Хёнджин! Альфа, до того мирно попивающий свежее банановое молоко на первом этаже трёхуровневого особняка, лишь устало вздыхает. Сделав последний глоток, ставит прозрачную чашку на стол и, одернув полы черного пиджака, неспешно поднимается к истерично верещащему омеге. Буйные психи в этом доме — дело привычное. — Да, господин Ли, — предварительно постучав, Хёнджин плавно проскальзывает в просторную комнату и тут же натыкается взглядом на буквально вросшего в стену омегу. На его побледневшем лице явственно виднеется животный страх. — Ты там, блять, уснул что-ли?! — гневно шипит блондин. Хёнджин отчётливо видит, как мелко дрожат его пальцы. — Что случилось? — Т-там!.. — указав рукой в противоположную сторону, омега шумно сглатывает. Искоса взглянув туда, куда ему ткнули, Хёнджин, медленно выдыхает и, прикрыв глаза, трёт пальцами переносицу. — Феликс, это всего лишь маленький паук. — Маленький?! — пищит омега так, что брюнету едва не закладывает уши. — Да он размером с мою руку! Болезненно сморщившись, Хван подходит к стене и, убедившись в том, что это всего-навсего сенокосец, подносит к нему раскрытую ладонь. — Т-ты... Ты что делаешь?! — Он совершенно безобиден, — рассмотрев паука, свободно перекочевавшего на протянутую конечность, альфа аккуратно накрывает насекомое ладонью. Чтобы не спрыгнуло. — К-куда ты его понёс?.. — Феликс, слегка отлипнув от стены, боязливо поглядывает на чужие руки. — Убей эту тварь! — Не буду я его убивать, — фыркает Хёнджин, подходя к раскрытому окну. — Насекомое не виновато в том, что случайно заползло в комнату к истеричке. Альфе даже оборачиваться не надо, чтобы почувствовать, как Феликс захлёбывается собственным возмущением. Хмыкнув, он пересаживает паука на ветку близрастущего дерева и плотно закрывает окно. — Это я истеричка?! — не успев выдохнуть от осознания, что его жизни больше ничего не угрожает, блондин вспыхивает по-новой. — Да ты!.. Ты!.. Да пошёл ты! И прежде чем Хван успевает открыть рот, вылетает из комнаты, оставляя после себя лишь оглушительный хлопок двери и густой цветочный аромат. Каролинский жасмин. Хёнджин глубоко вдыхает, чувствуя, как замедляется биение сердца, и пытается взять себя в руки. Этот омега временами абсолютно невыносим. В какой момент телохранитель стал личной заботливой нянькой — альфа искренне не понимает. И не сказать, что он прям сильно против. Скорее... вспоминает иногда, как к этому пришёл. День, когда ступил на порог этого дома в первый раз. Когда подписывал контракт на долгосрочное сотрудничество, потому как позарез была нужна работа. Когда впервые увидел белокурую бестию, таскаться за которой теперь должен был двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И, как оказалось, — даже чуть больше, потому что в заднице у Феликса была какая-то сверхмощная батарейка, которая вот уже три года всё никак не могла сесть. И Хёнджин не жаловался. Платили хорошо — даже сверхурочные накидывали. Жил он в достатке, в доме, где были абсолютно все удобства, даже те, о существовании которых он, живя раньше в скромненькой однушке, и не подозревал. Наниматель — отец Феликса. Мужчина средних лет. Будучи генеральным директором крупной нефтедобывающей компании, за сынишку своего непутёвого всегда очень беспокоился, ибо приключения на свою подтянутую задницу тот находил чаще, чем Хван успевал отряхнуть незадачливую после очередной передряги. Более добросердечного и понимающего человека альфа в своей жизни ещё не встречал. Тогда, когда другой работодатель сделал бы выговор нанятому сотруднику, Ли Хён У морали терпеливо читал любимому сыночке, который в то время что-то под нос себе невнятно бухтел и на Хвана смотрел, как на последнего предателя. Что ж, грех утаить, что иногда он действительно себя таковым чувствовал. В таком размеренном ритме прошло два относительно счастливых года. Относительно — потому что работа работой, а трахаться хотя бы иногда всё же хотелось. И дело не в том, что было не с кем. Омеги вокруг привлекательного альфы роились, как пчелы в соломенном улье, и среди них всегда находились те, с кем Хван был бы не прочь позабавиться. Но вся проблема заключалась в том, что член в радушно подставленные задницы (в самый решающий момент!), ему никогда (никогда, блять!) не давал всунуть один донельзя пиздопротивный и бесстыжий омега. Звонил с безутешными слезами и душераздирающими воплями (как чувствовал, сука), и вещал до того скорбно, что орган, стоящий по стойке смирно сиюминутно падал дрожащим червячком. Поднять его обратно — как бы альфа не старался — не получалось, а потому, злой и неудовлетворенный, он, скрипя зубами, ехал к Феликсу с навязчивым желанием его придушить. Или трахнуть. Каков же был его ужас, когда второе всё-таки случилось. Проснувшись однажды в подозрительно знакомой комнате во всей своей первозданной красоте, Хёнджин молился всем богам, чтобы оказалось, что в клубе он вечером просто с дуру нахуярился и сейчас, валяясь где-нибудь в кустах, мирно спал, и всё происходящее было лишь безмятежным сном. Когда рядом пошевелилось и хрипло застонало нечто определённо живое, он с грустью отметил: хуй там резиновый плавал. Феликс тогда, едва придя в себя после ночной попойки, поглядел на голого телохранителя в своей постели как на нечто само собой разумеющееся. Тряхнул головой и, глухо пробормотав что-то вроде: «Так вот почему задница болит», — накрылся одеялом с головой и вновь тихо засопел. С того дня относительно спокойная жизнь Хван Хёнджина пошла по пизде. Когда естественная чистка организма избавила белокурое чудо от остатков алкогольного амбре, а вместо белого игристого желудок заполнила свежая негазированная, Феликс альфу начал — прости Господи — избегать. Пару раз он замечал блондинистую макушку, спешно направляющуюся из дома в огромном спортивном костюме и с ключами от машины, сжатыми в небольшом кулачке. И если поначалу Хван даже искренне обрадовался тому, что отвадить от себя коварную бестию оказалось проще простого, то уже ровно через четыре дня, когда омега его к себе даже на порог не пустил, а лицо его побледнело оттенка на полтора, в душу закралась неясная тревога. Промаявшись так ещё пару дней, альфа просек, что абсолютно точно происходит здесь какая-то хуйня. Необходимость откровенного разговора легла на шею удавкой, потому как выловить Феликса у него больше не получалось. Тот, наглухо забившись в своей комнате, на зов не реагировал, от еды закономерно отказывался, ни с кем не общался и на улицу практически не выходил. Хван всерьез запереживал о том, не помер ли. На седьмой день полного игнора со стороны строптивого омеги он не выдержал. Крепко схватив дверную ручку, хрипло прорычал, что если через десять секунд дверь не откроется, с петель будет предсказуемо снесена. Открылась она через пятнадцать. Завернувшись в одеяло, как в защитный кокон, Феликс мгновенно отпрянул — подальше от взбешённого альфы и… его дурманящего феромона. Травянистый аромат зелёного чая, такой родной и любимый, накрыл его волной — густой, сладковато-прохладной, столь насыщенной, что закружилась голова. Запах опустился ниже, скользнул по коже, и бёдра сжались так плотно, что мышцы болезненно заныли. Когда зоркий глаз альфы выцепил на чужой шее скрывающий феромоны пластырь, на прикроватной тумбе — блистер с блокаторами, а на смятой подушке — его собственную, несколько дней назад чудным образом пропавшую толстовку, в его голове всё тут же сложилось. У Феликса началась течка. Нет, не так. У Феликса началась внеплановая течка после того, как они занялись сексом. Цикл своенравного омеги Хёнджин за эти годы выучил лучше, чем таблицу умножения в третьем классе. И значить это могло лишь одно. На самом деле, Хёнджин вообще во всю эту хуету с истинностью не верил — красивые сказки из утопических книжек. Но всё же иногда на форумах читал: если после первого секса у омеги начинается течка — истинность подтверждена. Чисто формально, но душу все равно грело. К чертям башню сорвало лишь после тихого, срывающегося шёпота: «Я был у врача». Был у врача. Словно в замедленной съёмке перед глазами пронеслись все совместные моменты, значимые события. Те эпизоды, которые сам альфа когда-то давно затолкал в самые потаённые уголки своего сознания, не имея ни малейшего понятия, чем и как их идентифицировать. Два придурка, которые за все это время так и не разглядели друг в друге свою суку-судьбу. Или злой рок — там как посмотреть. За одно короткое, почти неуловимое мгновение в его душе пронёсся целый вихрь спутанных чувств. Мгновенная растерянность сменилась неподдельным испугом, а затем — запоздалым, но оттого не менее чётким осознанием, граничащим с едва ли не истеричным восторгом: Феликс — его омега. Его и только его. Первобытный инстинкт всецело обладать заволок карие радужки смоляным, беспроглядным туманом. Распоясавшееся сердце зашлось дробным стуком, мысли спутались в беспорядочный клубок, а глаза принялись хищно сканировать каждый сантиметр нагого тела — того, что едва просматривалось сквозь небольшую прощелину между краями тёплого одеяла. Феликс в одно мгновение стал таким маленьким, по-детски уязвимым и беззащитным, что в голове у Хёнджина бегущей строкой скандировалось лишь одно слово: «Защищать». И не потому, что ему за это платили. Нет. А потому, что за своего омегу он готов был жизнь отдать. В лепешку расшибиться, но сделать его счастливым. И альфа делал. Изо дня в день. Из недели в неделю. Из месяца в месяц. Делал нежно и грубо, громко и тихо, сдержанно и голодно. Хищную доминантность чередовал с безоговорочной покорностью, провокацию — с томительным ублажением. Каждый раз Феликс возносился на небеса. Тело горело, бедра неистово дрожали, внутри все раз за разом скручивалось в тугую пружину, которая разрывалась с ошеломительным эффектом. Они нашли тот устойчивый баланс, когда Хёнджину удавалось обуздать дерзкую непокорность и буйный нрав омеги, в то время как сам Феликс делился с флегматичным альфой частичками своей авантюрной безбашенности. В этой вселенной — они друг друга нашли. Однако, несмотря на, казалось бы, идеальную гармонию в их отношениях, взбрыки со стороны Феликса всё ещё были явлением естественным. И если поначалу Хёнджин упорно пытался омегу перевоспитать, то со временем понял: лезть из кожи вон здесь абсолютно бессмысленно. Назло Феликс делал именно то, что делать ему запрещали. И альфа сдался. В конце-концов, это же его Феликс. Можно и потерпеть. Правда, неиссякаемые источники завидного терпения, как выяснилось вскоре, всё же были иссякаемыми. И стратегически важный резерв время от времени нужно было исправно пополнять. В моменты особо изощрённых заскоков, когда затраханный аккумулятор на последнем издыхании тускло мигал красными лампочками, Хёнджин на Феликса мог вяло шикнуть, грозно рыкнуть или вовсе — что было самым страшным! — перейти на «вы» в учтиво выдержанной форме обращения. И вот тогда омега хвост трусливо поджимал. Ластился, как провинившийся котенок, льнул к напряжённому альфьему телу и прощение зарабатывал весьма пикантными способами, которые для самого Хёнджина чаще оборачивались сладкой, но оттого не менее приятной пыткой. Вот нечто подобное происходит и сейчас. Только извиняться Феликс все ещё почему-то не спешит. Напротив — уже несколько дней на альфу волком смотрит, к себе прикасаться не позволяет и на каждую его реплику ядовито шипит. И Хёнджин, честно, уже давно прижал бы парня к стенке, вытрахав из его светлой головушки всю несусветную дурь. Только вот… проебался он. Не сказать, что прям по-крупному, но для омеги раздуть из небольшого косяка вселенскую трагедию не составило никакого труда. Как грится — любим, умеем, практикуем. — Феликс, ну ей-богу, — пыхтит себе под нос Хван, выходя из комнаты омеги и выглядывая, куда тот мог так стремительно рвануть. — Детский сад, ясельная группа... Обойдя все этажи громадного особняка несколько раз, Хёнджин всерьёз был готов лезть на стену. Прятки альфа с детства не любил — сам прятаться не умел, а искать и подавно. А уж когда его горячо любимый омега каждый раз (каждый блять!) мастерски клал на детские травмы альфы хуй — толстый такой, придавит — не встанешь, — желание нажать на красную кнопку так и вовсе полыхало в его глазах всесокрушающим огнём. Остановившись в центре просторного зала на втором этаже, Хёнджин принюхался. Аромат каролинского жасмина, казалось, въевшийся в стены и мебель, обволакивал лёгкие вязким дурманом. Когда Феликс дико злился или возбуждался, его феромон сгущался настолько, что мозг нерадивого альфы тотчас плавился, как шоколадная карамель под лучами яркого солнца. Мысли утекали сквозь пальцы, оставляя после себя лишь горячий, липкий след — желание. Желание подчинять — и подчиняться самому. Природный навигатор сбоил. Ориентир затерялся где-то между бурным шлейфом благородного цветка и зыбкой пульсацией собственного сердца. Хвана вело. Нечто невидимое и практически неуловимое вело в сторону, где концентрация омежьего феромона была наиболее яркой. В библиотеку. Третий этаж. Самый потаённый уголок. Лестничный пролёт. Затем ещё один. Альфа вдыхал глубоко, шаг за шагом приближаясь к заветной двери, которая, к слову, была заманчиво приоткрыта. Одно нарочито ленивое движение — и тихий, едва слышимый скрип. Проскользнув внутрь, Хёнджин ненадолго остановился, давая глазам привыкнуть к сырому полумраку. Хищный, охотничий взгляд внимательно просканировал относительно небольшое помещение, и в глубине расширенных зрачков вспыхнула искра. Нашёл. Сквозные дубовые стеллажи тянулись один за другим, в щелях между книгами виднелись узкие просветы. Феликс сидел за массивным столом, воткнув наушники в уши, и лениво болтая ногами. Покачивая в такт музыке головой, омега неторопливо листал какой-то старый, потрёпанный журнал. Обиженным отнюдь не выглядел. Медленно выдохнув, Хван всеми силами старался буйного альфу внутри себя утихомирить. Заблокировав поток выделяемого феромона ещё на подходе к библиотеке, чтобы Феликс раньше времени его не учуял, Хёнджин, плавно ступая по ламинату, бесшумно подходил к ничего не подозревающему омеге. Ещё шаг. Остановившись за чужой спиной, брюнет ослабил галстук и расстегнул по паре пуговиц на рукавах. Кинув мимолётный взгляд на разворот журнала, едва слышно хмыкнул. Мода нулевых, значится. Впрочем, это уже не важно. Альфья, на редкость сдержанная натура, сейчас готова была рвать и метать. И драть. Драть этот неугомонный зад до чёрных мушек перед глазами и переполненной истошными стонами грудины. Клыки чесались от жгучего желания пометить. Сделать своим раз и навсегда. Чтобы мысли идиотские больше никогда в блондинистую голову не лезли. Чтобы в ближайшее время она была абсолютно пуста. Хёнджин медленно склонился над омегой. Выдохнув поток обжигающего воздуха, неспешно провёл носом вдоль тоненькой шеи. Едва касаясь. Голова закружилась. Омега вздрогнул и, широко распахнув карие глаза, остался сидеть на месте неподвижно. Руки его мелко задрожали, едва не выронив журнал. Подобравшись к ушку, альфа вытянул беспроводной наушник и тут же вцепился зубами в проколотую мочку. Прикусил ощутимо, с намёком на сладостную боль — и потянул на себя. Затем язык щедро прошёлся вдоль ушной раковины. Медленно, нарочито грубо, оставляя мокрый след. Несколько вязких, тягучих движений, и альфа снова втянул покрасневшую мочку в свой горячий рот. Потеребив языком золотую серёжку, которую сам же омеге и подарил, услышал томный вздох. Уши у Феликса — одно из самых чувствительных мест. И Хван это прекрасно знал. — От-твали, — процедил омега с придыханием. А у самого живот скрутило в самой приятной истоме из всех. Тело настолько отзывчиво выгибалось навстречу жилистым рукам, что блондин чувствовал его предателем. — Уйди от меня, псина похотливая, — большие ладони Хёнджина стиснули тонкую талию, и дрожащий голос, севший ещё на несколько тонов, с потрохами выдал истинное состояние владельца. Слабый, почти что шуточный удар по предплечью. На большее сил у Феликса не было. Альфа усмехнулся. — Псы верны своим хозяевам, — прошелестел он едва слышно. Одна рука удобно разместилась на изящной шейке, в то время как другая плавно оглаживала напряжённый живот, подбираясь к поясу свободных брюк и ловко балансируя на грани. — В таком случае... — бёдра самопроизвольно так и норовили разъехаться, — послушные псы команды хозяев обязаны исполнять. Хёнджин что-то невнятно омеге в шею промурчал, и тёплая ладонь, оттянув края штанов, медленно скользнула вниз. Бельё Феликс дома практически никогда не надевал. — Тебе достался шальной, — притеревшись к блондину со спины, Хван упёрся коленом в мягкую обивку пуфа. Бёдра омеги напряглись, когда длинные пальцы, пройдясь по гладкому лобку, окольцевали аккуратный член. Вот паршивец. Надавив ладонью на шею, альфа вынудил Феликса отклонить голову в сторону, чтобы в следующий миг жадно провести языком по нежной коже от ключицы к чёткой линии челюсти. Громко чмокнув за ухом, он бесцеремонно стянул с плеча мягкий свитер и, осыпав его жалящими поцелуями, большим пальцем размазал каплю предсемени по головке. — Ты кобелина, знаешь об этом? — небольшие ручонки накрыли поверх мощные руки Хвана и сжали, слабыми потугами притормаживая действия. Хёнджин цапнул острым клыком основание шеи, где должна красоваться метка, и заметил, как светлая кожа с россыпью редких веснушек покрылась мурашками. Аромат стал ещё ярче и альфа, поддавшись эмоциям, выпустил свой. Феликс был уверен, что, окажись он сейчас на ногах — тотчас рухнул бы навзничь. Феромон истинного из раза в раз делал его слабым и в то же время преисполненным будто бы животворящей силой. Делал ведомым в равной степени, что и зарождал внутри сладкое чувство принадлежности, от которого перехватывало дыхание и путались мысли. А ещё Феликс просто обожал зелёный чай. — Знаю, — хрипло выдохнул альфа и втянул в рот участок отливающей золотом кожи. Прикрыв глаза, он слегка надавил пальцем на выпирающий кадык, вволю наслаждаясь хриплыми, отрывистыми стонами. За первой отметиной последовала вторая, за второй — третья, за третьей — ещё несколько, приятными импульсами вибрируя где-то внутри разнеженного ласками тела омеги. — Ммм, Хёнджин, ах... — прикусив губу до ощутимой боли, Феликс всё же поддался вспышке жгучего, пьянящего желания. Схватив Хвана за загривок, он ткнул его в свою шею носом, чтобы не вздумал прекратить. Колени развелись широко в стороны, слегка натянув ткань домашних брюк, когда узловатые пальцы, в последний раз мазнув по члену, плавно проскользили ниже. Нащупав сжатую дырочку, которая с каждым мгновением выделяла все больше вязких капель смазки, пачкавших одежду, альфа нежно огладил подушечкой среднего тугие края, чтобы в следующую секунду начать плавно погружать палец в жаркое нутро по самую костяшку. — Джинни... а-а-ах... Изящно прогнувшись в спине, Феликс свободной рукой накрыл руку брюнета сквозь ткань и тут же ощутил яркий всплеск разрушительных эмоций, вырвавшихся наружу вместе с пронзительным стоном. Расположение точек, которые находились на теле омеги и внутри него, и с помощью которых парня можно было довести до состояния дикого, совершенно безумного исступления, альфа знал наизусть. И Феликс соврёт, если скажет, что в такие моменты было хоть что-то, что его не устраивало. — Да, детка? — лукавый прищур и подушечка пальца вновь с нажимом прошлась по простате. Затем ещё раз. И ещё. Массировала, пуская по телу блондина мощные разряды наслаждения, заставляя его то и дело крупно вздрагивать в сильных руках; игриво щекотала и нежно потирала, вызывая отрывистые выдохи, цепкую хватку в тёмных волосах. Вторую руку Хёнджин запустил под свитер. Задирал медленно, получая ментальный оргазм, смакуя каждое прикосновение к подтянутой и совершенной для альфьего глаза фигурке. Гладил плоский живот с едва ощутимым рельефом, зажимал между пальцев вздыбленные соски, зная, насколько те чувствительны, и получал в ответ незамедлительную реакцию в виде жалобных всхлипов и податливо выгнутого тела, всецело вверенного под его — Хвана — контроль. — Зажми край зубами, — резинка тут же оказалась надёжно зафиксирована передними зубами взъерошенного омеги. Дышал он через раз, целиком поглощённый томительным предвкушением. Секса у них не было почти неделю. За это время жадная до ласк любимого альфы сущность изголодалась до того, что Феликс сам был готов лезть на стену, а потом — и на Хвана, мысленно положив большой и толстый на то, что этот кобель давеча, вообще-то, нахально лапал другого. Оседлать его. Трахнуть член своей задницей до сыпящихся из глаз ярких искр. А потом изображать недотрогу ещё несколько дней. Всё-таки с пустыми яйцами это делается несколько проще. Но сейчас жилистые руки так правильно и сладко играли на точках удовольствия — будто на клавишах пианино, — что всё остальное меркло, тонуло в эйфорическом тумане, оставляя лишь отчаянную, оголённую нужду. И Феликс был совсем не против повиноваться ей. — Вот так, детка. Глаза омеги были полуприкрыты, брови очаровательно сведены; невнятный скулёж глушила плотная, уже порядком намокшая ткань — между ног с пошлым хлюпаньем вколачивались два самых прекрасных в мире пальца, шея горела от оставленных засосов, соски покраснели от интенсивной стимуляции, а низ живота пылал бешеным огнём. Феликс вплотную прижимался спиной к напряжённому альфьему торсу, заглядывал время от времени замыленно ему в глаза, после, снова их прикрывая, и задницей по пуфу елозил в попытке ввести пальцы ещё глубже. — Ммм... — глаза подкатились после очередного попадания по простате. Подбородок был мокрым от слюны, но блондин продолжал упрямо держать ткань зажатой во рту. Потому что так захотел его альфа. Феликс знал, что Хван дурел с вида развратной невинности своего истинного. Дурел каждый раз, когда видел, чувствовал ладонями трепетную дрожь и полную отдачу. Каждый раз, когда омега превращался в один сплошной сгусток его порочных фетишей и сокровенных желаний, сам того жаждя не меньше. Отдавал альфа всегда гораздо больше, чем брал. Каждый раз Феликс готов был молить его не останавливаться и в то же время изворачиваться в мускулистых руках, чтобы глотнуть свежего, не пропитанного травянистым ароматом воздуха и окончательно не сойти с ума. Щёки раскраснелись, взгляд затерялся где-то во вневременном пространстве, тело начинало всё чаще содрогаться в преддверии мощного оргазма. Ослабевшие руки цеплялись за всё, что попадалось на пути. Мокрую дырочку планомерно трахали уже три пальца, разнося по округе грязно чвакающие звуки. Запах каролинского жасмина переплёлся с душистым ароматом зелёного чая, пропитывая собой страницы каждой из стоящих в библиотеке книг. — Детка, сможешь встать? — почувствовав внутри тянущую пустоту, Феликс протестующе зафырчал. Абсолютно потерянный, он кое-как поднялся на дрожащие ноги. По бёдрам тонкими струйками стекала пахучая смазка. Блондин, чувствуя, как судорожно сокращаются мышцы разработанного прохода, жалобно захныкал. — Тш-ш, потерпи, — подхватив омегу под ягодицы, Хёнджин усадил его на массивный стол и тут же стянул с податливого, не сопротивляющегося тела свитер. Выкрутив в пальцах сосок, альфа поглотил восторженный вскрик, пропихивая свой язык блондину в рот. Губы его терзал беспрерывно, целовал с жаром, вылизывая щёки и нёбо. Пальцами впившись в подтянутую задницу, Хван с рыком прижал Феликса к своему возбужденному паху. Посасывая сочные бантики, несколько раз проехалася по пульсирующей эрекции, зажимая влажные члены между телами. Гладил разведённые в стороны ноги, тискал упругие бёдра, ублаготворенно пересчитывал пальцами ребра и переминал чувствительную грудь. Вбирал дрожащие вздохи вместо воздуха, оттягивал зубами распухшие губки, чтобы в следующий миг крохотную ранку зализать. — Ляг на спину, прелесть, — отстранившись, альфа хищно облизнулся. Двумя ловкими движениями отправив штаны вслед за свитером, подхватил чужие ноги и, рухнув на колени, немедля припал губами к сочащейся дырочке. — Хёндж... а-ах!.. Хёнджин... ммм... — чувствуя внутри себя влажный, горячий язык, Феликс раскинул руки по сторонам, царапая короткими ногтями лакированное покрытие. — Глубже... дааа.... Воспользовавшись пластичностью омеги, Хёнджин согнул стройные ножки и припечатал широко разведённые колени к столу. Бёдра мелко дрожали; в моменты особо ярких вспышек удовольствия, когда те непроизвольно начинали сводиться, Хван ввинчивал язык в пульсирующий вход, усиливая вспышку сладостного исступления, наслаждаясь пронзительными возгласами. Полностью раскрывал омегу для себя, чутко внимал каждому всхлипу и едва различимой мольбе. Феликс был сладким везде. Его удовольствие приравнивалось к собственному — безграничному, дикому и абсолютно безумному. Таким в эти мгновения становился и сам Хёнджин. Выписывал по скользким, чувствительным стенкам известные только ему одному узоры, вырисовывал косые завитушки, громко причмокивал, блаженно смакуя лучшее лакомство из всех. Проворно вводил язык, бесстыдно имея округлую задницу, жадно слизывая всё, что давал ему истинный. Омегу затрясло. Поясница выгнулась навстречу конвульсивной разрядке, пальцы правой руки больно вцепились в тёмные пряди, буквально вжимая лицо опьянённого альфы между своих ягодиц. Язык вошёл ещё глубже. Утробный рык утонул в истошном стоне, рикошетом отлетевшем от кремовых стен, чтобы рассыпаться под потолком призрачным эхом. Пара импульсивных фрикций и Феликс содрогнулся во всепоглощающем оргазме, зажимая голову альфы меж своих бёдер. Выпутавшись, Хван сыто облизнулся и, неотрывно следя взглядом за веснушчатым лицом, на котором не отражалось ничего, кроме ленивой, тягучей эйфории, щёлкнул пряжкой своего кожаного ремня. Омега всё ещё мелко подрагивал, зануренный в сладкую негу. Тело его было абсолютно расслаблено. Измождённые ноги, всё ещё согнутые в коленях, вновь приняли позу бабочки, слабо шлёпнувшись о поверхность стола — свести их сил не было. — Детка, если бы ты знал, как прекрасен сейчас, — тихо прошептал Хёнджин, стягивая с себя рабочие брюки. Избавившись от низа, он позволил тщательно выглаженному пиджаку не спеша соскользнуть на пол. Медленно распахнул полы белоснежной рубашки, обнажая поджарое тело, — полностью снимать её Хван не стал. — Только сейчас? — разнеженно прощебетал Феликс. — Всегда. Довольно хмыкнув, омега прикрыл глаза. Звериный взор, заживо пожирающий его тело, Ли впитывал, словно животворящую энергию — ту, без которой его жизнь обратилась бы лишь в унылое существование. Насыщался ею. Пропитывал каждую клеточку тела, ведь чистой любви и безоговорочной преданности во взгляде было не меньше, чем откровенного желания. Пристроившись между изящных ножек распластанного по столу омеги, Хёнджин провёл головкой члена по податливому колечку мышц, раздразнивая и не вводя орган внутрь. Бёдра коротко дёрнулись, из горла блондина вырвался сдавленный всхлип. — Хённи... — Детка, — альфа надавил стволом на истекающую дырочку, дав ему проскользнуть на пару сантиметров вглубь, и тут же вынул обратно. — Если ты сейчас же не натянешь мой зад на свой член, я... — договорить Феликс не успел, захлебнувшись судорожным стоном. Мощные бёдра звонко впечатались в соблазнительные половинки, одним уверенным толчком входя по самое основание. Альфу промурашило. Внутри всё затрепетало от долгожданной близости. За прошедшую неделю он так сильно соскучился, что успел позабыть, насколько волшебно стенки истинного сжимают его чувствительную плоть. Качнув тазом, Хван закинул чужие ноги себе на плечи. Поцеловал тоненькую щиколотку, ведя ладонью от стоп до коленок. Рассыпал чувственные поцелуи на каждый миллиметр гладкой кожи, попутно совершая волнообразные движения бёдрами. Плавные фрикции его самого доводили до чистого исступления, тогда как Феликса свести с ума могла безудержная страсть. Об этом свидетельствовали его тихое хныканье, постоянное дёрганье и стреляющие из-под пушистых ресниц взгляды. Хёнджин не мог своему мальчику в удовольствии отказать. Знал, каким разбитым тот будет после, но слизывать солёные капельки с веснушчатых щёк стало отдельной составляющей его личного помешательства. — Держись крепче, — в тёмных глазах плескалось море необузданной похоти. — Может немного потрясти... Изнывающий в его руках омега на это лишь томно облизнулся, позволяя ногам съехать с плеч на согнутые руки Хвана. Колени развел широко, зная, что на его растянутую вокруг члена дырочку альфа сейчас смотрел, как призер на золотой трофей. Или как бык на красную тряпку. — Даже так, — Хёнджин не слышал собственного голоса. Низкий, охотничий тембр Феликсу вставил не хуже дозы перуанского кокса. Блондин не принимал, кстати. Уже в следующее мгновение он остервенело царапал ногтями стол под собой, в наслаждении закатывал глаза и стонал так по-шлюшьи развязно, что впору было начинать снимать хоум-видео и выкладывать их на оранжевый Ютуб. Мысли в голове превратились в инородное месиво, слова на языке — в бессвязные обрывки звуков и скомканные выдохи, потому что дышать полноценно Феликс просто напросто не успевал. Крупный ствол вколачивался в дрожащее тело, нещадно долбил разбухший бугорок простаты, умело стимулируя чувствительные стенки, — и каждое идеально выверенное движение, под аккомпанемент сладких для уха звуков, выбивало из омеги всё человеческое, что в нём ещё могло оставаться. Покрасневшая от частых шлепков задница радушно принимала в себя мокрую и горячо пульсирующую плоть. Она распирала Феликса изнутри. При каждом глубоком толчке крупная головка давила на низ живота, образуя заметную выпуклость. И если бы омега сейчас не ловил под опущенными веками огненные фейерверки, жадно хватая воздух ртом, — непременно бы смутился. Но все мысли и чувства, земная оболочка и духовная, бесследно растворялись в одном нескончаемом потоке, где время растягивалось и сжималось одновременно, а реальность становилась лишь фоном для бешеного пульса собственного возбуждения, которое вновь сковало его тело, не дав прежде опомниться. Член раз за разом врывался внутрь, разгоняя по пространству сочные хлопки кожи о кожу, похабно хлюпающие звуки липкой смазки и звериный рык. Хёнджин, как и затребовал истинный, грубо натягивал его зад на свой член, дышал через раз, смаргивая пот, что стекал со лба тонкими струйками. Тёмные пряди слиплись на висках. Кончик языка выглянул из уголка рта, когда альфа, откинув голову назад, глухо простонал. Влажные стенки плотно сомкнулись вокруг его члена, приближая ослепительный взрыв ощущений, где каждая клетка, протон и нейрон, каждый атом буквально кричали от наслаждения. — Хён... Ах...мм.. Хёнджина-а-а... — Феликс протяжно взвыл, безбожно трясущимися руками цепляясь за ладони альфы. Бёдра сводило дикими спазмами, судороги охватывали всё тело, варево чистого кайфа пузырилось внутри, стекая багровым ручьём куда-то вниз живота. Омега чувствовал, как мокрая спина неприятно липла к поверхности стола, пальцы на ногах поджимались, задница буквально горела, а ствол до умопомрачения приятно растягивал его изнутри, раз за разом ритмично скользя вдоль влажных стенок и задевая чувствительный бугорок. — Я... — лёгкие готовы были выпрыгнуть из груди вместе с заполошным сердцем. — Я сейчас, я... ммм... — Феликса выгнуло. Лихорадочно затрясло. Хван прошипел от резкой боли — блондин вцепился в его кисть мёртвой хваткой, оставляя на коже лунки от ногтей. Альфа сделал ещё несколько толчков и излился внутрь изнемождённого тела, заполняя его до краёв. Пережав пальцами основание члена, чтобы узел не успел раздуться, вышел и рухнул на близстоящий пуф в тяжёлой отдышке. ... — Говорю же, псина, — раздалось в звенящей тишине спустя пару-тройку минут. — Всю душу из меня вытрахал. — Это сейчас типо недовольство было? — фыркнул Хёнджин, игриво смотря снизу вверх. — Это была просто констатация факта. — Вот как. С кряком поднявшись, альфа подошёл к распластанному омеге и, умостившись между его ног, опустился на мерно вздымающуюся грудь. Стоило маленькой ладони зарыться в его взмокших волосах, пропуская пряди между пальцами, как из горла вырвалось низкое, довольное мурчание. — Пёсик достаточно свою оплошность отработал? — лениво пробормотал Хёнджин, утыкаясь носом в пахучую железу. Феликс ненадолго затих, явно что-то обдумывая. После недолгих размышлений с уверенностью выдал: — Достаточно. Но, — потянув Хвана за волосы, блондин заставил его с мычащим протестом оторвать нос от шеи. Глядя в бездонные карие глаза, что с бесконечной любовью смотрели в ответ, холодно отчеканил: — Если подобное повторится ещё хоть один раз, свои манатки искать будешь где-то под забором. Уяснил? — Уяснил, — кивнул болванчиком альфа и прикусил губу. Грудину разрывало от плещущихся внутри чувств. Хотелось смеяться. Хотелось любить. Любить до потери пульса и прижимать к себе крепко-крепко. Оберегать и заботиться. Поэтому что его это омега. Его и только его. И никакие там Пак Чимины, подскальзывающиеся на ровном месте, на сухом полу посреди вечернего банкета, этого не изменят.