О способах расслабиться

Первое, что бросается ему в лицо, когда он разлепляет сонные глаза — это яркая вспышка света. На какие-то доли секунд ослепляющая его, делая безоружным. Он рефлекторно щурится, пробует проморгаться, поворачивает голову куда-то в бок, украдкой оглядывается по сторонам. Едва различает контуры ближних предметов. Всё пространство вокруг него белое — настолько белое, что сетчатка, по ощущениям, начинает плавиться. Линч снова морщится и опускает тяжёлые веки. Лежит ровно, не двигаясь. Что-то не даёт ему в полной мере осуществить это. Что-то до головокружения — до ебучего спазма, до режущей, незнакомой боли — заставляет его вжаться в плоскую подушку. Тело у него расслабленно, слишком расслаблено. Он лежит бездвижно. В комнате действительно очень ярко, и это наверняка не рай. Трудно сейчас определить, какая часть тела болит меньше всего. Линч лежит до тех пор, пока свет по всей комнате не перестаёт бить в глаза настолько ярко. Пробует проснуться во второй раз. Получается почти хорошо, гораздо лучше, чем в первый. Свет больше не бьёт так сильно в лицо, и теперь есть возможность разглядеть пространство вокруг. Оказывается, что здесь было не так светло, как ему казалось, скорее наоборот. Здесь почти всё поглощено в темноту. Единственный источник света находится как раз над ним и периодически моргает. Линч рассеянно глядит на него в упор ещё несколько секунд, пока глаза снова не начинает выжигать. Смотрит перед собой, смотрит на руки. Левая лежит поверх одеяла, плотно прислонённая к телу. Правая почти свесилась с края койки. Кажется, внутри неё находится игла. Игла? Зачем там игла? Мозг решительно отказывается работать при таком режиме и лениво подкидывает ему варианты. Капельница — приходит на ум Линча. Кажется, капельница. Он смотрит на неё с недоверием, сжимает пальцы рук, оценивает состояние. Вроде всё на месте. Отлично. Краем глаза замечает небольшую светлую тумбу у койки. На ней обнаруживает свои очки. Пытается дотянуться, достать рукой, но пульсирующая боль от иглы резко напоминает о себе. Линч шипит и отбрасывает эту идею куда подальше. Возвращает взгляд на середину палаты. Вдали ему мерещится тёмная дверь. Уже хорошо, уже лучше. Это единственное, о чём ему нужно сейчас знать. Он обязательно вернётся к этому варианту чуть позже. Он нервно выдыхает. Тело постепенно возвращается под его контроль. Это радует. Лежит неподвижно, смотря в одну точку ещё некоторое время. Пытается прийти в себя, пытается заглушить тупую боль где-то в рёбрах. Такое он ощущает впервые. Смотрит куда-то в светлую стену, пока не замечает тёмную фигуру у окна. Не знает, чему удивляться. Не знает, чему удивляться больше — наличию окна или неожиданному гостю. Замирает на какие-то доли секунд. Почему-то хочется встать рывком с постели, но нестерпимая, режущая боль в груди и руке удерживает его на месте. Линч внимательно щурится и пробегается взглядом по чужой фигуре. Пробует анализировать, но мозг всё ещё находится в каком-то коматозе. Мужик — по каким-то внутренним догадкам Линча — стоит у широкого окна и нихрена не движется. Не смотрит в его сторону. Руки аккурат сложены за прямой спиной. Высокий. Широкоплечий. Поверх накинут белый медицинский халат. Лица видно не было, но Линч готов поклясться чем угодно на что угодно, что когда-то уже его встречал. Последние крупицы сил мозг тратит на то, чтобы подкидывать ему возможные образы того, кем этот тип может являться. Один из них оказывается почти удачным с погрешностью лишь на то, что Линч слегка ошибся — примерно диаметрально. Мужик у окна, примечая его мешканья, поворачивается к нему вполоборота. Смотрит прямо. Почти выворачивая внутренности. Линч, кажется, переживает целый микроинфаркт и тратит последний запас слов на то, чтобы жалко и едва слышно выблеять: — Л-лэмбтон? — хочется добавить что-то ещё; хочется просто заорать; хочется сделать ещё хоть что-то, но слов больше нет. В горле обрываются тысяча неозвученных вопросов и предложений. Линч уставляется на чужой силуэт в упор, пытаясь приподняться на подушке. Сердце делает бешеный кульбит где-то в районе рёбер. Какое же сильное влияние оказывает ублюдок перед ним. Не сделав и шага к нему. Не сделав абсолютно ничего. Ебучее сумасшествие. Линч готов поставить последние бабки на то, что он выйдет отсюда не только с физическими увечьями. Если вообще выйдет. Нет, это точно не Джон. Джон ни за что бы не накинул на себя этот санитарский халат. Джон бы, блядь, не пялился с таким интересом в окно, когда его приятель лежит на койке и почти подыхает. И у Джона на физиономии не вычерчен уродливый шрам, перечеркивающий половину лица. Нет, это определённо не Джон. Линч уверен в этом открытии намного больше, чем во всех прошлых. Таких же удачных. Хочется сглотнуть слюну, но во рту ужасно сухо. В правом ухе почему-то звеняще гудит. Лэмбтон, каким-то своим хитрым необъяснимым чутьём заслышав чужие мешканья, поворачивает голову в сторону. Замечает Линча. Кажется, хочет выдавить нелепую ухмылку, но затем быстро передумывает. Ненадолго возвращается к виду из окна, а затем неспешно обращается: — Мистер Линч, уже проснулись? Как самочувствие? — ублюдок всё же не сдерживается и позволяет себе одну из своих скромных ухмылок. И, не дождавшись ответа, беглым взглядом осматривает палату. Замечает стул, прислоненный к стене недалеко от него. Хватается широкой ладонью — в перчатках — за холодную спинку. Стул ощущается увесистым в его руках. Размеренными шагами направляется в сторону Линча, тащит за собой стул. Ставит в паре сантиметров от чужой постели — почти на расстоянии шага. Почти на расстоянии вытянутой руки. Возможно, Лэмбтон об этом знает; возможно, Лэмбтон специально сел напротив него, чтобы окончательно испортить ему качество жизни и саму жизнь в целом. Что ж, в этом он действительно мастер. Линч ставит ему твёрдую четвёрку из десяти по шкале всех возможных неудобств, предоставленных Лэмбтоном, но готов опустить эту планку в любой момент до единицы, если урод придвинется к нему хоть ещё на один сантиметр. Лэмбтон тяжело опускается на стул, подтягивая ткань брюк на коленях. Поправляет невидимые складки на чистом халате. Откидывается на спинку устойчивого стула, практически расслабляется. Но твёрдая линия плеч остаётся такой же напряжённой. Удивительно, что Линч смотрел на все его размеренные, аккуратные действия наравне с каким-то влечением, не дыша и не моргая, не сводя с него взгляда. Ёбаное безумие. Он себе этого не простит. Лэмбтон — перед ним — сидит, не шевелясь. Только пялится на лежащего смирно Линча. Внимательно щурит взгляд, будто пытается визуально оценить чужое состояние. Линч до головокружения хочет, чтобы он направил свой взгляд куда-нибудь прямо в сраную стену и завис так примерно на вечность. Смотреть на Лэмбтона против света сейчас неприятно, но он всё ещё смотрит. Почему-то до звенящего ужаса хочется спросить у него про эту больницу, куда его затащили не по своей воле; хочется узнать, в безопасности ли Джон; хочется, в конце концов, узнать, что здесь, мать его, делает ублюдок Лэмбтон, который так и не отводит взгляда. Линчу кажется, что скоро в его переносице останется огромная дыра. И это, типа, нихрена не шутки. Поверьте, у Линча масса вопросов к нему. Каждый из которых он озвучил бы вслух — не сидел бы этот кретин настолько вызывающе близко. На что он, черт возьми, рассчитывает? Хочет оказать «дружескую помощь», заточив его здесь? Втереться к нему в доверие? Стать друзьями? Нет, ублюдок, знаешь, самый лучший вариант наступит тогда, когда ты, блядь, выйдешь из этой палаты и закроешь за собой чёртову дверь. Конечно, Линч не говорит этого вслух. Линч не последний урод, чтобы озвучивать подобное при Лэмбтоне. Он отворачивается от него и крепко зажмуривает глаза. Мысленно считает до десяти. Пытается прийти в себя, потому что находится рядом с этим человеком в комнате два на два ощущается как, блядь, полное безумие, аменция, крах. Габелла, Линч. Кажется, ты постепенно сходишь с ума, и всё это только из-за того, что придурок в чёрном — идеально, сука, чёрном — непрерывно пялится на тебя пять минут. Стоит записать это в книгу его рекордов. Запишите это, пожалуйста, в топ-список его самых худших дней. Линчу остро хочется верить, что всё это — не правда. Линчу вновь хочется уснуть и, проснувшись, обнаружить, что рядом сидящего ублюдка здесь нет и никогда не было. Ему даже почти удаётся заставить себя погрузиться в сон, когда его возвращают недовольным: — Мистер Линч, я, кажется, обратился к вам. Как-то некрасиво уходить от вопроса, не находите? — Лэмбтон скрещивает руки у себя на груди. Сидит без действий, испытывает его взглядом. Ждёт. Он действительно ждёт. Линч готов поклясться всем, что сейчас имеет, — к слову, он не имеет ничего, кроме капельницы и сраного Лэмбтона под боком, — что уроду нравится выводить его из себя. Проверять его на прочность. Выверять его слабые стороны. Линч готов уверить каждого, что это что-то типа его хобби, увлечения, второй работы после убийства невинных людей. Линч не торопится с ответом. Медленно поворачивает голову в сторону Лэмбтона. Неторопливо осматривает сверху вниз. Скользит взглядом по разведённым ногам, сложенным на груди рукам. Поднимает глаза выше и натыкается на ровную линию плеч. На тёмный пиджак на ней, светлую рубашку, тугой чёрный галстук. Сейчас поверх него накинут халат. Очертания плеч становятся визуально шире, чем до него. И не сказать, что у Лэмбтона в принципе были когда-то узкие плечи. У Егора Линча появляется неистовое желание сорвать к чертям этот халат, потому что смотреть на это каменное изваяние с этими его томными, пронзающими насквозь глазами становится труднее с каждой минутой, не соскальзывая взглядом на границу каменных плеч. Возвращается к чужому лицу. Смотрит на него пару секунд, за которые успевает заметить тёмные круги под глазами. Похоже, мудак провёл пару ночей без сна. Линч ему — почти — не сочувствует. Опускает взгляд ниже. Смотрит на жёсткую линию губ. И от этого взгляда чувствует, как отнимаются свои собственные. А затем, подыскав подходящий ответ, произносит с надломом: — Слушай, ублюдок, я не хочу с тобой разговаривать. Убирайся. Кажется, бьёт прямо в цель. Смотрит на чужое, почти не изменившееся лицо, ставшее только чуть более сдержанным и серьёзным. Закусывает губу. Не желает больше продолжать с ним диалог. Лэмбтон выглядит теперь до того задетым, что легче сдохнуть самому, чем ждать, пока этот кремень решит совершить внеплановое убийство. Линч готов молиться любым богам, лишь бы не стать одной из этих жертв. — Мистер Линч, на вашем месте я не стал бы так выражаться, — линия плеч стала ещё твёрже и жёстче. Взгляд стал проще, отстранённее. Теперь в нем нельзя было разглядеть прошлого блеска. Что-то в его глазах больше не зажигало кровь, не вызывало волнения вкупе с предвкушением. Линч не планирует сдавать позиции. Нацепляет на своё лицо самое безучастливое выражение и, едва ли без участия страха, выпаливает: — Лучше бы оказался, урод. Похоже, эти слова действуют на Лэмбтона, как спусковой механизм. Он склоняется над телом Линча как можно ниже, почти задевая своими светлыми волосами чужое лицо. А затем, понизив голос до пронзительного, бархатного шёпота, неторопливо разъясняет: — Мистер Линч, я пришёл сюда не для того, чтобы выяснять отношения между нами. Но, похоже, вы сейчас не в духе. Вам стоит расслабиться. Не нужно так реагировать на моё отношение к вам. Я ведь не сделал вам ничего плохого. — Голос у выблядка тягучий, низкий. Линч, кажется, успел прослушать больше половины из того, что он ему нёс именно из-за него. Спасибо, блядь. Не хватало ещё опозориться из-за того, что у тебя буквально текут слюни как у питбуля, только потому, что ебучий Генри Лэмбтон решил устроить тебе экзекуцию своим пониженным тембром. Он успевает пропустить ещё пару слов, но что-то удаётся уловить из контекста. Хочется ответить ему чем-то очень оскорбительным, лишь бы только он прекратил говорить этим своим голосом, прекратил склоняться над его лицом, прекратил сокращать расстояние. — Засунь своё сомнительное расслабление знаешь куда, уёбок. А потом он резко замолкает, потому что чужая широкая ладонь, покрытая тёмной кожаной перчаткой, с размаху ударяет его по лицу. Бьёт наотмашь. Удар достаётся левой щеке. На тонкой, бледной коже проступают свежие следы удара. Лэмбтон — рядом — сидит и поправляет края перчатки. Теперь не смотрит на него. Линчу остро хочется вломить ублюдку вдвойне, но у него остаются силы только на то, чтобы прислонить свою холодную, дрожащую ладонь к лицу. Боль отдаётся сильной пульсацией. — Вот видите, Мистер Линч, не стоит быть таким категоричным. Расслабьтесь. Причинять боль все ещё не в моих интересах. — Лэмбтон возвращает к нему взгляд. Смотрит прямо, почти в душу. Бегло оценивает чужое состояние. На неуловимую секунду останавливается на щеке. Смотрит, как красное пятно на лице становится с каждой секундой насыщеннее. Сдавленно поджимает сухие, бледные губы. Поднимает взгляд выше. Смотрит глаза в глаза. Чужие — напротив — кажутся злыми и дикими. Лэмбтону до вселенского ужаса хочется стереть с лица его выражение. Вдавить лицом в стену. А затем грязно вылизать каждый сантиметр гладкой кожи. Вгрызться в шею. Почувствовать чужой запах. Впитать его в себя. Поделиться своим собственным. Лэмбтон чувствует, как у него за несколько секунд поднимается давление. Кровь нагревает шею и в то же время толчками устремляется в живот.  Линч напротив него мешкает. Грудь неровно вздымается. Взгляд расфокусирован. Храбрости хватает только на то, чтобы негромко возразить: — Иди к чёрту ты и твоё ебучее самолюбие, Лэмбтон. Откидывается спиной на подушку. Шумно сглатывает вязкую слюну, облизывает засыхающие губы. Лэмбтон ловит это движение и останавливается на них взглядом. Облизывает свои собственные. Возвращает взгляд. Говорит негромко: — Заткнитесь, мистер Линч. И расслабьтесь. — У ублюдка всё просто. А как же. Он отстраняется от Линча. И с ним же сразу исчезает и его терпкий удушающий запах, и его тягучий низкий голос, и нервное волнительное напряжение, поражающее всё вокруг. И в том нескромном числе Линча. Лэмбтон откидывает с койки тонкое смятое одеяло. Оно остаётся болтаться где-то в ногах. Тело Линча мгновенно покрывается мурашками. Генри тянет руку к чужому телу. Оно отзывается приятной предвкушающей волной. Линч силой зажмуривает глаза. Что-то бессвязно бормочет себе под нос. Пытается сконцентрироваться на чем-то одном, но смешанных чувств и эмоций настолько много, что хочется просто сдохнуть. Сдохнуть и продолжить это безумие. Одновременно. Лэмбтон вдруг прекращает его трогать и уставляется на него на несколько секунд. Склоняет голову в немом вопросе. Линч хрипяще отвечает ему: — Давай же, блядь, Лэмбтон. И Лэмбтон дает. Задирает чужую тонкую футболку, бегло оглаживает косые мышцы живота. Ведёт ниже. Прощупывает кожу под тонкими штанами. Руки почему-то трясутся как у заправского пьяницы. Взгляд расфокусирован. Беглый и рассеянный. Он проскальзывает ладонью в перчатке — почему ты, блядь, всё ещё её не снял, урод — под кромку штанов. Нащупывает резинку тонких тёмных боксёров. Ткань кажется влажной и мокрой от естественной смазки. Линч нервно шипит откуда-то со стороны. Лэмбтон прикасается к чужому члену прямо через тонкий материал. Сжимает у основания. Ведёт ладонью по длине. Линч издаёт глухой, сдавленный стон и хочет отстраниться. Перчатка кажется скользкой и неприятной, но он не предпринимает и единой попытки стянуть её. И не нужно. Так хорошо. Так правильно. Высвобождает вставший член из белья. Тот истекает смазкой и твердеет от каждого случайного прикосновения чужой руки. Проводит на пробу по всей длине. Член ощущается пульсирующим и увесистым в его ладони. Приятная тяжесть, к которой хочется прикасаться снова и снова. Лэмбтон проводит ещё и ещё, пытается выбить чужие отрывистые стоны. Линч выгибается дугой ему навстречу. На лбу проявляется тонкая линия вены. Одна рука сжата в кулак, другой пытается зажать себе рот. Лэмбтон смотрит в его сторону, и ему нравится то, что он видит: напряжённое тело, рассеянный взгляд, искусанные губы. Ёбаное блаженство. Лэмбтон облизывает свои и возвращается члену, ускоряет движение ладони, усиленно надрачивает Линчу. Дрочить через перчатку, наверное, неприятно, но Линчу вполне себе нравится. У него смешанные ощущения. Он пытается приподняться с постели, чтобы прикоснуться к Лэмбтону, но его останавливают широким жестом — небрежно вдавливают в постель и давят на грудь, заставляют вернуться на место. Линч глухо матерится и закатывает глаза. Лэмбтон негромко фыркает и замедляет движение руки. Ёбаный ублюдок. Только не сейчас. Не делай, блядь, вид, что хочешь снова поиздеваться надо мной. Не при таких обстоятельствах. Даже вот не смей. Линч смотрит на него из-под прикрытых век. Дыхание сбилось к чертям. Член пульсирует, обозначая скорую разрядку. А Лэмбтон напротив сидит, почти не дыша, и даже не думает ему помочь. Линч готов убить его сразу же после того, как тот — возможно — даст ему кончить. — Ну и какого хрена ты остановился, урод? — Линч смотрит куда-то сквозь него, куда-то в шею, в туго завязанный галстук, и ужасно хочет ему вломить. Или заорать. Или, блядь, всё вместе. Потому что он скорее откинется, чем Лэмбтон позволит ему по-настоящему кончить. — Мистер Линч, что вы имеете в виду? — он даже не пытается скрыть иронию в своём голосе. Смотрит на чужую фигуру сверху вниз и снова облизывает свои блядские губы. — Вот только, с-сука, не говори, что ты не понимаешь, о чём я, кретин. Линч снова закатывает глаза. Это не может продолжаться вечно. — Мистер Линч, если хотите кончить, то просто попросите об этом. — Твою мать, ты вот серьёзно сейчас? — Я всегда серьёзен, мистер Линч, — прямо говорит ублюдок, даже если на лице у него звенящая похоть, — Ну же, это всего пару слов. «Генри, пожалуйста, дай мне кончить». Линчу кажется, что он просто ослышался. Линч облокачивается на подушку сзади. Прикрывает уставшие глаза. Делает тяжёлый выдох — откуда-то со стороны слышится чужой, еле слышный смех — взвешивает все за и против, а затем, смотря Лэмбтону в глаза, быстро выпаливает: — Блядь, Генри, просто дай мне, сука, кончить. Пожалуйста, мать твою. — Вот, мистер Линч. Совсем другое дело. Сраный кретин наконец-то возвращает свою божественную ладонь — боже, блядь, кто дал тебе эти руки, я готов сдохнуть от них и на них же — на член. Проходится по длине несколько раз. Проворачивает ладонь на головке. Член вздрагивает. Линч задерживает дыхание на несколько секунд. Смотрит не на чужую ладонь, не на свой член, а на Лэмбтона. Прямо ему в лицо. Глаза в глаза. У того разбиты во всю радужку зрачки, и Линч клянётся себе в том, что не собирается дрочить на это маленькое открытие ещё целую вечность. Лэмбтон не останавливается. Продолжает дрочить. Смотрит в ответ. Ускоряет движение. У него тоже чертовски сбитое дыхание. Потирает пальцем головку, размазывая смазку. Из неё тут же толчками сочится ещё и стекает на пальцы. Генри тихо шипит, и следующий громкий выдох сверху, по всей видимости, принадлежит Линчу. Ему стоит немалых усилий воздерживаться от того, чтобы наспех не стянуть с себя футболку. У него совершенно безумный взгляд. — Хорошо? — осведомляется Генри. — Блядь, да. Продолжай. Линч снова громко рычит, откидывая голову. Толкается бёдрами вверх. Член в чужой руке каменеет — вот-вот кончит. Лэмбтон часто дышит, глядя на чужую треугольную запрокинутую челюсть и влажную шею с проступившими венами. Рука Линча накрывает чужую, сжимает сильнее. Он несколько раз сильно толкается в их ладони, а затем мышцы живота сокращаются. Он густо кончает в чужую ладонь в перчатке, и Генри, задыхаясь, смотрит, как сперма течёт по его руке. Смотрит на Линча. На весь беспорядок на постели. На скомканное одеяло внизу койки. Смотрит и пытается прийти в себя. Пытается понять, что здесь только что произошло. Пытается осознать, что всё это ещё реально. Что он всё ещё здесь. В этой комнате, действительно отдрочил Линчу, который теперь, кажется, отрубился. Лэмбтон сидит спокойно, без действий, пока снова не откидывается на спинку стула и не делает первый спокойный выдох. Смотрит на лежащее тело в паре сантиметров от него и закатывает глаза. Возбуждение почти сходит на нет. Это радует. Это, блядь, не может не радовать. Потому что всё, что произошло здесь — не может быть правдой. Он нервно сглатывает. Пробует заставить себя поверить в это. Называет ебучим абсурдом, пока в голове адски кипит кровь.   И у ублюдка нихрена не получается.