The Star Splitter

Драко оглядывает ресторан, пытаясь высмотреть кого-нибудь похожего на журналиста, головореза из Министерства или, в худшем случае, Гермиону Грейнджер. В магическом мире он чувствует себя странно незащищенным: после долгого затворничества в пузыре Мэнора привычка бывать на людях утрачена. Он находит некую иронию в том, что теперь чувствует себя безопаснее среди маглов, хотя вряд ли захотел бы, чтобы Грейнджер указала ему на этот факт. Захария опаздывает, что неудивительно: вероятно, дремлет в кабинете или смеется над кем-то, кто споткнулся на лестнице. Раньше Драко не возражал против одиночества в ресторанах — иногда ему это даже нравилось: на заданиях или в путешествиях, вдали от строгих маршрутов Джека и его комментариев по поводу любой еды экзотичнее ростбифа. Странно ощущать такую нервозность и неловкость, так остро осознавать взгляды остальных посетителей, пока его дорогое вино стоит нетронутым. Он пытается уговорить себя съесть второй кусок хлеба — просто потому, что напротив нет никого, кто мог бы это прокомментировать. Он изучает меню, погружаясь в мучительный выбор между кишем с брокколи и стилтоном и роллом с копченым лососем. А что, если заказать и то, и другое? Кто его остановит? Он мог бы забрать половину ролла в Мэнор и узнать, любит ли Гарри копченый лосось, он мог бы... Захария плюхается на стул напротив, гремя посудой, придвигается к столу и тут же хватает два куска хлеба. — Слава Мерлину, умираю с голоду, — заявляет он, целиком запихивая один кусок в рот. Драко сдерживает ухмылку, бросает меню на стол и тоже берет второй кусок хлеба, щедро намазывая его маслом. — И тебе веселого привета, Захария. — Да, да, привет, доро... — Зак, — шипит Драко, взмахивая палочкой под столом. Наложенное заклинание делает любой их разговор, не касающийся заказа еды, абсолютно неразборчивым для окружающих. — Боже. Это последнее, что мне нужно — попасть в светскую хронику. Захария лишь нераскаянно ухмыляется, расправляясь со вторым куском, а затем одаривает официанта таким высокомерным взглядом, задрав нос, что Драко мысленно накидывает проценты к чаевым. Официант принимает грубоватый заказ на напитки и обещает вернуться с ними и новой порцией хлеба. — Ну, согласно Блейзу, я твой самый респектабельный друг... — В глазах общественности, а не кого-либо разумного. И что вообще Блейз знает о респектабельности? — ...следовательно, тебе просто придется смириться с моей компанией на публике, чтобы никто не подумал, что ты сговариваешься вернуть Сам-Знаешь-Кого или чем ты там, по их мнению, занят, — говорит Захария, откидываясь на спинку стула и листая меню. — Как думаешь, пирог с почками и стейком здесь хорош? — Блейз просто обезумел от власти, — ворчит Драко, все еще недовольный ситуацией. — Не было бы ничего плохого в том, чтобы выйти с Пэнси, Асторией или даже Грегом. Просто он считает, что в идеале это должны быть он и его орда рыжих. Ты — компромисс. — Все могло быть куда хуже, — говорит Захария, кивая и не отрываясь от меню. — Блейз вообще предлагал мне затащить тебя в клинику Поттера... — Он бы не посмел... — ...и запереть вас обоих внутри, пока вы во всем не сознаетесь. Но поскольку я хороший, поддерживающий друг... — И знаешь, что Поттер проклял бы тебя, не доберись я до тебя первым. — ...я бы никогда так не поступил, — заканчивает Захария, прикладывая руку к сердцу, а затем внимательнее вглядывается в меню. — Мне взять два пирога? — Бери что хочешь, — отмахивается Драко. — Блейз — чертов псих, и меня тошнит от того, что мы все притворяемся, будто это не так. Я не знаю, что, по его мнению, должно произойти... — Он думает, что Поттер упадет на колени и провозгласит свою бессмертную любовь в ту же секунду, как ты ему улыбнешься. — Захария переворачивает меню и хмурится. — Проклятье, у них есть еще и киш. Как тут выбрать? — Он бредит, и с меня хватит. Сама мысль о том, что Поттер бы... что он... это абсурд! Драко на минуту задумывается, как этот обед — второй за две недели — будет выглядеть в блокноте случайного репортера. Надеется, что его тирады не выглядят безумными со стороны. Образ «безумного оратора», вероятно, не лучший способ доказать, что ты больше не Пожиратель Смерти. Захария кивает, сочувственно цокая языком. — Да, да, он совершенно поехавший, ты прав. Лично я думаю, что Поттер просто хочет тебя оттрахать... — О, очень мило, спасибо. — ...и что, возможно, когда-нибудь ты мог бы подумать о том, чтобы просто покончить с этим, — заканчивает Захария, картинно поднимая меню повыше, словно щит от гнева Драко. Драко в ответ тянется через стол и выбивает меню из его рук, хмурясь. Однако отдернуть руку он не успевает: Захария молниеносно перехватывает его запястье. Хмурясь еще сильнее, он задирает рукав мантии Драко вверх и одаривает его взглядом с поднятыми бровями ровно столько, сколько требуется Драко, чтобы вырваться. — Серьезно? — ровно спрашивает Захария. Драко чувствует, что цветом лица сейчас напоминает неспелую клубнику, и качает головой. — Не лезь не в свое дело, спасибо. — Это Джек... — Нет. Ради Мерлина, ты держишь меня за идиота? Нет. Я был в клубе. — Так, давай проясним... так сказать. Ты позволяешь незнакомцам в клубе связывать тебя и делать с тобой что вздумается... — Захария многозначительно указывает на выцветший след от веревки, который Драко по глупости не залечил. — ...но сама мысль о том, чтобы позволить Поттеру взять тебя, абсурдна, нелепа, безумна и совершенно невозможна... — Да, — почти шипит Драко. В этот момент ему так хочется оказаться где угодно, только не здесь, что он рискует спонтанно переместиться во времени прямо со стула. — Да, именно так. И знаешь почему? — Почему? — Потому что я знаю, где побывал Поттер, — говорит Драко, медленно оглядывая Захарию с ног до головы. Между ними повисает тишина, в которую словно издалека просачивается гул ресторана. А затем Захария практически валится со смеху, закрыв лицо руками и давясь хохотом в ладони. Он все еще вытирает слезы, когда возвращается официант, и едва может говорить, чтобы заказать свои два пирога. Драко заказывает и киш, и ролл, решив, что своим последним выпадом заслужил и то, и другое. К тому же, эта шутка уводит разговор от Поттера, что для Драко всегда плюс. Чем меньше он говорит о Поттере, тем меньше о нем думает и меньше беспокоится о последствиях того, что Поттер узнает о своей юной версии. Ему удается вернуть беседу к делам Ордена — главной причине, по которой он вообще согласился терпеть Захарию за обедом: он хочет знать, что происходит. В прошлую встречу Захария без умолку болтал о мелких заданиях, новом наборе Агентов Времени и драме между Челси и ее новым подопечным, которого бесит ее одержимость правилами. Драко слушал с жадностью, смеялся над комментариями и скучал по работе так сильно, что щемило в груди. На этот раз он жаждет того же. И хотя Захария честно пытается начать с болтовни, вскоре становится ясно: он что-то недоговаривает. Глаза бегают, он смотрит в тарелку чаще, чем на Драко. — Ладно, — не выдерживает Драко. — Что случилось? — О чем ты? — удивляется Захария. Лжец из него никудышный; Тео как-то вслух недоумевал, почему Захария не попал в Слизерин, и Драко всегда мог бы привести этот факт как главную причину. — О том, что ты что-то скрываешь, и я хочу знать что. — Захария лишь морщится, отправляя в рот кусок теста с подливкой, и Драко щурится. — Выкладывай. Что-то не так с алой временной линией? Очередной огромный кусок пирога дает Захарии отсрочку, но по тому, как он вдруг начинает жевать словно щепки, Драко понимает: попал в точку. — Ну... — тянет он, видя, что Драко не отводит взгляда. — Мы знали, что будет грязно... — Зак. Говори. — Было несколько вспышек, — морщится Захария. — Ничего катастрофического, нашу линию не задело, но... в общем, лиловой линии пришлось несладко в конце прошлой недели, а Нитья только вчера вернулась из выжженной оранжевой. Там... да. Кое-что происходит. Но она справилась отлично, правда, и мы пока держим ситуацию под контролем... — Черт, — выдыхает Драко, оседая на стуле. — Это плохо. — Не идеально, да. Но пока улажено. Сэнди сказал, тебе не стоит забивать этим свою маленькую шантажирующую голову. — Она... она под угрозой уничтожения? — Мы и близко не подошли к ликвидации, — быстро заверяет Захария. — Ты же знаешь, это крайняя мера. Мы еще не там. В основном все стабильно. Не включай Малфоя и не паникуй. — Но я должен... я несу ответственность за... — Ты несешь ответственность за своего маленького подопечного, и точка. — Захария делает большой глоток вина и твердо смотрит Драко в глаза. — Как там, кстати, крошка Поттер? Больше никаких снов о трупе Сам-Знаешь-Кого? Понимая, что это отвлекающий маневр — и в то же время с ужасом осознавая, что видения трупа Волдеморта для Захарии менее стрессовая тема, чем алая линия, — Драко вздыхает: — Пока нет, к счастью. Надеюсь, они ушли навсегда, потому что я правда не хочу их видеть. Драко не говорит, что считает эту надежду глупой и знает: ему придется посмотреть один из снов. Лучше знать врага в лицо, чтобы быть готовым, — он просто не может поверить, что ему, возможно, придется готовиться к чему-то подобному. Захария фыркает. — Вот что бывает, когда связываешься с Поттером. Жуткие видения трупов там в порядке вещей. Помяни мое слово, скоро он начнет натравливать на тебя василисков. — Он всего лишь ребенок, идиот. Он не опасен. — Я помню, каким Поттер был ребенком. Тебе повезет, если выберешься из этой передряги со всеми конечностями. — Он многозначительно кивает на рукава Драко. — Как же тебя тогда связывать будут? — Я выбираю только очень изобретательных партнеров, — парирует Драко, надеясь, что румянец не вернулся. Судя по ухмылке Захарии — зря надеется. Обед заканчивается без новых конфузов, что Драко считает удачей. Они выходят вместе, и Захария замечает репортера «Ведьмополитена», бесстыдно их разглядывающего. Драко полагает, что в этом и был смысл, и не возражает, пока Захария не устраивает спектакль, по-хозяйски кладя руку ему на поясницу. — Если хочешь сохранить конечности... — начинает Драко ледяным тоном. Захария закатывает глаза, придерживая дверь и жестом приглашая Драко выйти первым. — Просто даю им повод для разговоров, дорогой. — Хм. И как бы Сэнди Абрамс отнесся к этим разговорам? — спрашивает Драко, не двигаясь с места. Это приносит плоды: Захария хмурится, качает головой и первым выходит за дверь. — Ты придурок мирового класса, ты в курсе? — В курсе, — самодовольно улыбается Драко. Захария позволяет двери захлопнуться перед его носом. Драко улыбается, открывает ее сам и выходит на улицу. Он собирается аппарировать немедленно; близость ресторана к точке аппарации — большой плюс, а ему нужно вернуться в Мэнор до ухода мадам Фарли. Но он чувствует время инстинктивно и точно знает: у него есть пара лишних минут. Ровно столько, чтобы немного пройтись по Косому переулку, стараясь не выглядеть дерганым. Драко поглядывает по сторонам, опасаясь знакомых, но в остальном пытается получить удовольствие от прогулки по магическому миру. Он скучал по этому, и Блейз был прав: полезно быть на виду, занимаясь обычными вещами. Но больше всего он не может отрицать, как сильно хотел бы, чтобы Гарри был здесь. Чтобы можно было показать ему все, ответить на вопросы, пережить это вместе. Понимание того, что это невозможно, заставляет его чувствовать себя неудачником, но он не видит пути, где это стало бы реальностью. Драко заглядывает в витрины, притворяясь, что ему что-то нужно. Кивает владельцу магазина магических часов — он продал им пару штук и чинил другие. Подумывает зайти, но идет дальше. Вскоре он понимает, куда принесли его ноги, и вздыхает, стоя у клиники Поттера. Раньше здесь был шляпный магазин. Квадратные витрины остались, но теперь выкрашены в небесно-голубой. Стекла заклеены рисунками сов, кошек и жаб — свет пропускают, а подсмотреть, что внутри, не дают. Не то чтобы Драко собирался подглядывать. Он чувствует себя глупо даже от одной мысли об этом. Он не хочет видеть Поттера, думать о нем или гадать, какие черты маленького Гарри переросли во взрослого Поттера. Драко встряхивает головой и разворачивается, чтобы уйти — это было бы умно и благоразумно. Не стоит портить имидж, топчась у детской клиники в одиночестве. И словно в подтверждение этой мысли, кто-то окликает его до боли знакомым голосом. Драко вздыхает. — Привет, Грейнджер. — Взгляд в сторону. — И Уизли. Уизли кивает в ответ с таким видом, будто его день безнадежно испорчен. Драко не знает, как сообщить, что чувство взаимно, не нарвавшись на гнев Блейза. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Грейнджер голосом настолько нарочито небрежным, что Драко едва сдерживает смех. Он пожимает плечами — у него небрежность получается куда лучше. — Просто проходил мимо, раньше не видел клинику. В прошлый раз здесь еще шляпами торговали. — Верно, — кивает Грейнджер на фасад. — Мы забираем Гарри на поздний обед. Не хочешь присоединиться? Уизли издает сдавленный звук, получает сердитый взгляд от Гермионы и снова чопорно кивает, словно у него болит шея. Драко прячет улыбку и качает головой. — Извините, мы с Заком только что пообедали. — (А еще вы меня ненавидите и наверняка считаете злобным Пожирателем, — остается невысказанным, но тон Драко достаточно красноречив). Уизли издает еще один страдальческий стон, глядя на клинику с отчаянием. Грейнджер явно набирает воздух, чтобы начать уговаривать (всем видом показывая, что ей все равно, придет он или сдохнет), поэтому Драко решает: пора валить. — Вообще-то, мне пора... — Эм, да, но я правда думаю, тебе стоит... — Хорошего дня, Грейнджер. Уизли. Уизли смотрит на него с таким паническим облегчением, что Драко ждет крика: «Беги, глупец, пока можешь!» — О, но... уф, Драко, мы бы... хотели, чтобы ты... — Грейнджер не может скрыть кислую мину, и Драко кашляет в кулак, пряча смех. — Спасибо, мне жаль вас разочаровывать, но я правда должен идти, — говорит Драко. Он поворачивается к ним спиной, но слышит ее громкое фырканье в адрес Уизли: «О, он такой... уф...» Это заставляет его ухмыляться всю дорогу до точки аппарации. Улыбка гаснет лишь когда он оглядывается и видит, что к ним присоединилась третья, черноволосая фигура. Она смотрит в его сторону и поднимает руку в полу-приветствии. Драко аппарирует до того, как этот жест завершается, и клянется больше не быть таким идиотом. Дома его тут же атакует маленький ураган. — Драко! — кричит Гарри, врезаясь ему в ноги и обнимая. Драко бросает взгляд на мадам Фарли, которая плывет следом с таким чинным видом, будто никогда не отчитывала маленького Драко за беготню в доме. Она лишь слегка улыбается и делает движение, отдаленно напоминающее пожатие плеч — если, конечно, леди вроде мадам Фарли вообще способны пожимать плечами. — Привет, Гарри, — говорит Драко. — Уроки закончились? Мадам Фарли кивает и уходит, беззвучно попрощавшись. В ее взгляде сквозит что-то слишком уж лукавое, и это настораживает Драко. — Все готово! Пойдем, я должен тебе кое-что показать! — Гарри хватает его за руку и тащит в сторону оранжереи, а оттуда — к Западным садам и пруду. Утренний дождь здесь еще не высох: клевер мягкий и влажный, и Драко улыбается, когда Гарри останавливается, чтобы с разбегу прыгнуть в лужу на дорожке. Прыжки по лужам — теперь одно из любимых занятий Гарри, и Драко втайне гордится этим. Но лужи ненадолго задерживают Гарри. Он тащит Драко к пруду. Вода пахнет весной и жизнью, квакают лягушки, на листьях греются мерцающие феи. Они хихикают и машут; Драко машет в ответ, а Гарри кричит: «Привет, девочки! Я вернулся!» и плюхается животом на большой плоский камень у воды. Драко присаживается рядом. Гарри явно что-то ищет, игнорируя своих друзей-лягушек и фей, и пристально вглядывается в камни у кромки воды. Драко ждет, подставив лицо солнцу; прохладный воздух приятен коже. — Вон там! — наконец говорит Гарри, а затем... шипит. Громко и выразительно. Драко требуется вся его выдержка, чтобы не отпрянуть и не упасть на задницу. Он невольно вздрагивает, но Гарри не замечает: он продолжает шипеть в одну точку, пока из зелени не поднимается крошечная черно-белая гадюка и не шипит в ответ. Это мягкий, неагрессивный звук — ничего общего с Нагайной. И шипение Гарри совсем не похоже на шипение Темного Лорда; оно под стать гадюке, мягкое, умоляющее. Слышать это все равно жутко, и Драко приходится встряхнуться, когда сияющий Гарри поворачивается к нему. — Смотри, Драко! Эта змея умеет разговаривать! Драко переводит взгляд с Гарри на змею, пытаясь осознать услышанное. — Ты понимаешь, что она говорит? Задавая вопрос, он уже вспоминает: Поттер был змееустом в школе. Гарри кивает и с улыбкой смотрит на гадюку. — Да! Она моя подруга. Разве ты ее не понимаешь? — Гарри снова что-то шипит, побуждая змею приподняться и посмотреть Драко в глаза. Она издает звук, от которого Гарри хихикает. Сцена совершенно сюрреалистичная: она одновременно играет на нервах Драко и умиляет. Конечно, Гарри подружился со змеей. Он дружит со всеми. — Я... к сожалению, не говорю на ее языке, — признается Драко. Он высушивает магией участок клевера и садится, скрестив ноги. — А как это звучит для тебя? Гарри слегка хмурится. Он снова шипит, и Драко почти привыкает к этому звуку. Почти. — Не знаю. Она говорит, что я тоже звучу как змея, но я же говорю нормально. Как обычные слова. — Верно, это имеет смысл. Я думаю, это потому, что ты говоришь на парселтанге, Гарри. Это очень редкий дар; я, например, так не умею. — Я умею? — глаза Гарри расширяются. — Это тоже магия? — Да. Это волшебный язык, но он дается тебе так естественно, что ты даже этого не замечаешь. — Значит, я могу говорить с другими змеями? Не только с Гидрой? Драко не сдерживает улыбку. — Гидра? Как водяная змея? — Недавно они обсуждали созвездия Геракла, и Гарри решил, что Лернейская Гидра — это «очень круто» и совсем не страшно (Драко тогда переживал из-за возможных кошмаров). — Ага! Она змея, и я нашел ее у воды. — Гарри выглядит невероятно довольным своей логикой, и Драко тоже доволен им. — Тогда... да, Гарри. Ты должен понимать любых змей. Гидра — хорошая собеседница? — Она потрясающая, — говорит Гарри и пускается в долгий рассказ о том, насколько она потрясающая. Драко терпеливо слушает, умудряясь не морщиться, когда Гарри переключается на шипение, чтобы перевести что-то Гидре. В конце концов, Драко просит узнать, нравится ли Гидре пруд и ладит ли она с феями. Это заканчивается составлением списка предпочтительной еды для змеи (Драко делает мысленную заметку зайти в «Волшебный зверинец»). Все это кажется таким мирным, что страхи отступают. Попрощавшись с Гидрой, они идут ужинать. За столом Драко спрашивает, не хочет ли Гарри домашнего питомца, который жил бы в Мэноре. Гарри задумывается, а потом спрашивает: — А животные на улице не расстроятся, что они не живут с нами в доме? Драко считает себя неплохим человеком, но такие слова Гарри каждый раз напоминают ему, как далеко ему до этой врожденной, чистой доброты. Откашлявшись, он говорит: — Некоторым животным на улице нравится больше. Как Гидре, помнишь? Ей нравится пруд. Гарри кивает. — Она говорит, там вода хорошая и феи смешные. — Вот именно. А есть животные, которым больше подходит дом. О таком питомце я и говорю. — Ладно. — Гарри снова задумывается. — А лев? Львам нравится жить в домах? — Ты про льва, которого победил Геракл? — Я просто не понимаю, зачем он его победил! Они могли бы подружиться! — Гарри уже говорил это раньше, и Драко с каждым разом любит его все больше. — Ты прав. Но львы в домах не живут, к сожалению. Как насчет кошки или жмыра? — видя, что Гарри думает, Драко добавляет: — Ты можешь назвать его Лео. Гарри в восторге от этой идеи. Уложив его спать, Драко и сам чувствует приятное возбуждение, которое помогает не думать о парселтанге. Он возится с часами, отвечает на письма и слушает оперу по радио. Он ложится спать под музыку и видит во сне льва, ревущего в унисон с оркестром. Хороший, безобидный сон. Тем неприятнее просыпаться от магического сигнала тревоги, настроенного на кошмары Гарри. Драко требуется пара секунд, чтобы понять: мягкий, но настойчивый звон — это не сон. Он вскакивает и с мрачной решимостью идет в комнату Астра. К счастью, Гарри все еще спит, обнимая Ориона; синеватое сияние созвездий на потолке отражается в его волосах. Он выглядит спокойным, а значит, чаша снов сработала. Она светится зловещим красным — кошмар пойман. Вода внутри словно объята пламенем. Драко вздрагивает, глядя на нее, и снова переводит взгляд на мирно спящего Гарри. Именно этот образ — маленький, спокойный Гарри, который так вырос за это время, — заставляет Драко действовать. Он думает о доброте Гарри, о его новой подруге Гидре и о том, что нужно отделить этот невинный дар от страшного прошлого. Драко уносит чашу в кабинет. Вспоминает слова Гарри о том, что он «храбрый и ответственность», собирается с духом и опускает лицо в чашу. Сцена знакома по рассказам Гарри: пыльная, ветхая комната, мебель в чехлах, дряхлое кресло у камина. Человек в капюшоне расхаживает перед ним. Свет падает на лицо, и Драко узнает его. Это Рабастан Лестрейндж, считавшийся погибшим в Битве за Хогвартс. Он бормочет себе под нос, но иногда повышает голос, обращаясь к кому-то в кресле. Или к чему-то. Драко не хочет смотреть на кресло. Поддавшись трусливому порыву, он наблюдает за Рабастаном, ловит обрывки фраз и стискивает зубы. — Это скоро случится, милорд, клянусь — мой брат ближе к тому, чтобы найти его, чем когда-либо. И как только он это сделает... ну, Люциуса не придется долго убеждать, я уверен. Рабастан прижимает кулаки к груди, глаза горят яростью. Он выглядит здоровее брата, менее безумным, но его слова говорят об обратном. Он верит, что вернет Темного Лорда и что Люциус поможет ему. Драко невольно сжимает кулаки, услышав дальше: — После того, что они сделали с его женой... Я знаю, больше всего на свете Люциус жаждет мести, и мы дадим ему это. Мы пообещаем... Для него нет ничего важнее, я знаю его... Но скоро он найдет, он так близко, и у нас будет все, чтобы отомстить за Нарциссу — прекрасную чистокровную женщину, вы помните... Слова обрываются. Драко испытывает облегчение — гнев вскипает в нем опасно сильно. Но облегчение сменяется тревогой: глаза Рабастана прикованы к точке на кресле, куда Драко смотреть отказывается. — Милорд? — дрожащим голосом спрашивает тот. — Вы... о. О, мне так жаль... да, теперь я помню, она бросила вам вызов — она солгала вам о мальчишке Поттере... Драко чувствует тошноту. Он прижимает ладонь к груди, вспоминая ту историю. Мать никогда не рассказывала подробностей, он узнал о них из хроник и не доверял им полностью. Правду рассказал Поттер — на похоронах матери. Драко был ошарашен его появлением. Поттер пожал ему руку, кивнул отцу, а на поминках подошел и рассказал, что Нарцисса значила для него. Она солгала в лицо Волдеморту, чтобы спасти его. — Мы иногда писали друг другу. Не так часто, когда твой отец... эм... — сказал тогда Поттер, запинаясь так неловко, что Драко заподозрил неладное. — Не так... не в том смысле! Я имел в виду... — Поттер, — процедил тогда Драко, — ты на похоронах моей матери признаешься в романе с ней? — Нет! — взвыл Поттер. Разговор тогда свернули, но Драко передал отцу: «Поттер заверил, что у них с мамой не было романа», чем вызвал у того единственную улыбку за много дней. Позже Драко нашел те письма. Он не читал их, просто держал в руках, свыкаясь с новой правдой о матери. И теперь он слышит, как Рабастан использует ее имя, чтобы втянуть отца в безумный план по воскрешению чудовища, которому она бросила вызов. В порыве ярости Драко жалеет, что это лишь сон, что он не может призвать Рабастана к ответу здесь и сейчас. Но гнев испаряется, стоит ему услышать шипение из кресла. Драко оглядывается, проверяя, не проснулся ли Гарри с Гидрой. Но нет, он во сне. Звук не похож на Гарри: ломаный, свистящий, слабый. И абсолютно ужасающий. Драко зажмуривается, теряя остатки храбрости. Он заставляет себя смотреть, пока Рабастан лепечет: — Да, милорд, я... мне жаль... Я не буду ее защищать, она предательница, но она ключ к Люциусу. Он нам нужен, мы одни... Шипение раздается снова, немного громче на этот раз, заставляя Драко подпрыгнуть. Он продолжает двигаться вперед, не желая смотреть, ненавидя то, что Рабастан замолчал. Тот выглядит запуганным, дрожа на коленях перед креслом, и Драко отчаянно смотрит на него, потому что альтернатива все еще слишком ужасна, чтобы ее представить. Драко думает о Гарри, вынужденном смотреть; Гарри, пойманном в ловушку в этом, в одиночестве, неспособном отвести взгляд, пока не проснется. Он думает о том, как много он все еще не знает, обо всех оставшихся без ответа вопросах о том, что это значит и почему Гарри видит эти сны, и насколько именно это опасно. Потому что если братья Лестрейндж не бредят, если то, что, как полагает Драко, находится в том кресле, не такой уж труп, как он думает... Он заставляет себя посмотреть, поворачивая голову медленно, осторожно, пока не видит ясно труп Волдеморта. Он выглядит как особенно хорошо сохранившийся труп восемнадцатилетней давности, едва узнаваемый как Волдеморт, закутанный в пыльные, выцветшие мантии. Вероятно, слишком хорошо сохранившийся; магические трупы обычно сохраняются с помощью родовой магии, и, насколько известно Драко, у Волдеморта не было живых родственников. Но, возможно, именно на этом Рабастан все это время концентрировал свои усилия; у него была палочка в последнем кошмаре Гарри, и хотя Рудольфус, должно быть, владеет ею сейчас, сохранение трупа хозяина от гниения не было бы за пределами магических способностей преданного последователя. Однако труп совершенно неподвижен, он сполз на бок кресла, явно не удерживая собственный вес. Глаза закрыты, рот приоткрыт, но лишь слегка. Кажется невозможным, чтобы шипение могло исходить от него, и вокруг нет змей, с которыми можно было бы поговорить. Нагайна определенно мертва, Драко знает это. Как и Волдеморт, говорит он себе. Он повторяет это, пока смотрит, даже когда Рабастан снова начинает говорить, заикаясь, извиняясь, меняя тему. Он удерживает эту истину в своем сознании, пока, к его полному ужасу, шипение не начинается снова, безошибочно вырываясь из этого едва открытого рта; он может видеть ужасные, голые намеки на язык, заклинивший под верхними зубами. Разум Драко белеет от ужаса. Он отшатывается назад; Рабастан ахает и сжимается, и Драко понимает, может соотнести себя с ним, потому что не думает, что когда-либо был так напуган. Он меняет это мнение, когда глаза трупа внезапно распахиваются. Драко кричит, и его рука инстинктивно взлетает к левому предплечью — как раз в тот момент, когда оно начинает дергать знакомой болью, которую он не чувствовал восемнадцать лет.