(не)одиночество

      Оскар замечает Ландо еще в зоне интервью. Откровенно уставший, он выдерживает волну неприятных вопросов. Умудряется изредка улыбаться, но улыбка, пускай и отрепетированная на все сто среди долговременных перелетов, выглядит натужной и неестественной. Он еще сражается, но держится еле-еле. Это ясно по лицу: опущенные уголки губ, вперенный в одну точку – так проще не сломаться – взгляд. Оскар видит его на большом экране над своей головой, где мелькают куски интервью. Фрагменты обрывочные, без звука. Так лучше – он хотя бы не слышит его голос. Расстроенный Ландо обычно тих и скуп на слова. Внутренняя борьба забирает все силы, и он много пьет и много молчит. Всем своим видом показывает: мне здесь не место. И улыбку держит – как приклеенную – так близко к лицу.       Но она не затрагивает его глаза, эта приклеенная-ненастоящая-ненатуральная улыбка. Оскар видел ее, даже не участвуя в Формуле 1, среди кучи эдитов и интервью в соцсетях. Он знал ее еще до того, как познакомился с самим Ландо. Эта улыбка всегда говорила: я хочу, чтобы вы думали, что у меня все под контролем. Но обычно ничего не было под контролем. Как бы Ландо ни хотел.       Так что нет ничего неожиданного в том, что многим позже он оказывается у Оскара на пороге. Растрепанный и с бутылкой виски.       – Разве ты не должен быть с Карлосом? – уточняет Оскар вместо приветствия; они знакомы достаточно хорошо, чтобы не ломать комедию с удивлением. – Второй подиум за сезон. Не так уж много для него.       – Сегодня я не очень хороший друг, – пожимает плечами Ландо, избегая прямого взгляда.       Кудри взъерошены нервной рукой и торчат во все стороны. Красные пятна на скулах. Бледнеет прикушенная губа. Все это смотрится… тревожно, и, хотя ему самому нужна помощь, Оскар не может не сказать:       – Я видел, как ты поздравил его и Сайнса-старшего, – тихо, но вполне разборчиво; хватает, чтобы Ландо вздрогнул и поднял подбородок. – Так что спорное утверждение.       Его глаза нечитаемого цвета. Новое дерганное движение плечом. Быстрый взгляд по сторонам; в конце концов, они все еще застряли в коридоре перед номером. Не лучшее место для светской беседы после такого финала.       – Ага. Я могу войти?       Нет. Я хочу побыть один.       Да. Мне сейчас одиноко.       Оскар вздыхает, отступая назад, в глубину комнаты. Тусклый свет торшерной лампы. Далекие отсветы башен за окном. Песок. Ночь. Катар. Сегодня все это означает бешеное напряжение и злость. Они все еще в нем, в его венах. Скользят, отравляя кровь, отдавая желчью на языке. Это вкус его второго места, и он паршивый. Не вырванное зубами достижение, а упущенная победа. Проигранный шанс.       Не им.       Не по его вине.       Именно это бесит больше всего.       Судя по всему, не его одного: Ландо без спроса стаскивает с кровати на пол подушки, роется в мини-баре – какое счастье, он сегодня действительно нужен, – достает два бокала. Падает у изножья. И смотрит – призывно, угрюмо. Тяжело.       Оскар понимает его без слов. Садясь рядом, он все еще старается контролировать себя. Он уже поговорил с отцом, написал сестрам и матери – получил поддержку, в которой отчаянно нуждался. Он – уже – выпустил пар. Но ярость, оставшись, рвет нервы под кожей. И пальцы чешутся от желания врезать, разбить что-нибудь большое и громкое. Переиграть – все – заново. С этим дебильным пит-стопом под машиной безопасности. Пожалуйста.       Он стискивает зубы. Выносить раздражение на Ландо – нечестно. Сколько бы ни было между ними гоночных инцидентов, сегодня он не виноват. Они оба были послушными щенками, слепо идущими за рукой. Рука ошиблась. Они проиграли. Это спорт, такое бывает. У них еще есть шанс. Правда?       Ландо свинчивает крышку, разливает виски по бокалам. Пряное, со стойким запахом, оно тяжелит ладонь. Оскар смотрит, как шоколадные оттенки играют бликами на стекле, и едва не пропускает, как Ландо тянет руку в попытке коснуться.       – За вторые выходные, которые проебываем не мы, – произносит он с кривой ухмылкой.       Они чокаются. Пьют. Разливают снова.       – Мне не очень нужны разговоры, – признается Оскар.       Мыслей в голове много, и все силы брошены лишь на одно: удержать себя. Любое параллельное дело сделает его слабым. Вскроет гнойники. Надавит на ноющие раны. Он этого не хочет – осталась неделя, чертова неделя, шансы пока не развеялись на ветру. Он планирует вцепиться в них зубами. А для этого важно не потерять рассудок.       Ландо ведет плечом, в который раз за вечер. Уголок губы ползет вверх, нервно и неуловимо.       – Мне тоже. Поэтому я пришел пить.       Оскар кивает. Осушает бокал. Наблюдает, как дергается кадык на чужой шее. Красивое, плавное движение. Воздух между ними густеет, и в нем столько невысказанного, что лучше молчать. Они пьют, развалившись на подушках. Шум ночного города плещется за окнами, но здесь, в стенах номера, время застывает в коконе раздражения, обиды и сожаления. Очень жгучий коктейль. Оскар пьянеет от него первым.       Он позволяет своему взгляду ненадолго задержаться на Ландо. Замечает, как опущены его руки, как расслаблена спина. Как он вперился в пол и не торопится разрушать пространство рядом бессмысленных, но легких шуток. Как он сам – на себя – не похож.       Мысль об этом заставляет сердце болезненно сжаться. Соперники в личном зачете, в жизни они идентифицируют свои отношения куда сложнее. Не-совсем-друзья. Больше-чем-просто-напарники. Три года – огромных, насыщенных, сложных. Сотни разговоров. Общие брифинги и интервью. Одна команда. Ночные обсуждения. Уважение. Зависть. Ревность. Восхищение. Все переплелось в такой тугой клубок событий, что трудно выкинуть из уравнения. Трудно выкинуть из головы.       Они не должны, но понимают друг друга лучше, чем многие другие. И именно это делает борьбу за чемпионство особенно острой. Личной. Опасной, как хождение по лезвию ножа.       Высока вероятность, что один из них уже в следующие выходные станет чемпионом мира. А второй? Сможет смириться? И что будет потом? Что будет потом с нами?..       Оскар жмурится, когда открывает рот. Знает, что первым нарушает негласное правило, но это порыв, непонятный и неукротимый. Он сильнее него.       – Слышал, ты хотел спать, – виски обжигает язык, взгляд Ландо – душу. – Ну, ты сказал в интервью.       Ландо понятливо кивает. Скребет ногтем щеку. Десятки, десятки родинок на загорелой коже, белесый шрам через нос. Он слишком устал, чтобы быть красивым, но продолжает выглядеть притягательно.       – Не получилось, – тянет Ландо, прокручивая в руке бутылку, еще не пустую наполовину, но они близки. – Слишком… много мыслей. Я словно в тумане.       О, Оскар его понимает. Оскар и сам чувствует этот смог собственной кожей: сожаление, густое и горькое, налипает вторым слоем, мешает дышать. Хочется коротко написать Стелле, какие придурки стратеги, но он же воспитанный мальчик. Он этого не делает.       Вместо этого он пьет. И смотрит на Ландо.       – Думаешь, выпивка поможет?       Улыбка Ландо судорожная.       – Надеюсь, – он молчит долгую секунду и неожиданно цепляется взглядом за взгляд; глаза воспаленные. – Сочувствую. По поводу второго места.       Желчь мгновенно обжигает горло. Оскар корчится.       – Иди ты, – это резче, чем он бы хотел.       Ландо встряхивается, будто его ударили. Выражение лица становится беззащитным.       – Серьезно, – пробует Ландо снова. И, как бы ни было больно, Оскар ему верит. На самом деле, он поверил ему с самого начала. – Ты был великолепен, приятель. Ты заслужил первое место. И это ужасно, что ошибка команды стоила тебе… столько. Мне жаль.       Губы сухие, слипаются. Он слышит шум в голове. Ты остаешься на трассе. Оставайся на трассе, Оскар. Мы знаем, на каком круге все поедут на второй пит-стоп.       Замечательно, блять. И что же нам дало это знание?       – Да, – говорит он с тяжелым вздохом. – Мне тоже.       В гневном беспорядке рассудка, среди всех уничижительных, злых мыслей проступает еще одна – о Ландо. О его сегодняшнем шансе досрочно оформить чемпионский титул. О безумном давлении и ненависти фанатов. О собственных ожиданиях. О всей той боли, что точно плещется внутри.       Он не уверен, что они в тех ролях, чтобы поддерживать друг друга, но все-таки.       – А что насчет тебя? Что насчет твоего чемпионства?       Ландо вздрагивает. Бросает стремительный, нечитаемый взгляд из-под ресниц. Прикладывается к бокалу.       – Сегодня не мой день. – Его голос звучит хрипло и ядовито, когда он цитирует: – Все дороги ведут в Абу-Даби.       У Оскара нет сил, чтобы посмеяться. Он лишь тянет губы в усмешку, старательно игнорируя знание: если Ландо выиграет там – значит, сам Оскар проиграет.       – У тебя все еще есть шанс.       Но твоя победа равна моему поражению. Твоя победа равна моему поражению. Твоя победа…       Ландо кривится.       – Давай выпьем, – широким жестом он разливает виски. – Хочу быть достаточно пьяным, когда полезу в сеть читать гадости про себя. Наверняка еще что-нибудь припомнят про Антонелли.       – Что именно? Он ошибся, ты прошел. Я видел записи.       Оскар чувствует, как голова становится неприятно ватной. Чем больше поднимается градус, тем тяжелее удержать язык в собственном рту. И это, наверное, хорошо, потому что разговор забивает тишину. Разговор мешает думать.       – У людей богатое воображение, – парирует Ландо, и что-то в его словах незримо толкает Оскара в грудь. Ощутимо. – Готов поставить двадцатку.       Он фыркает, пытаясь вздохнуть. Желудок прилип к позвоночнику, выгнулся дугой. Виски обжигает огненным заревом. И это больно, но он не знает, чем себе помочь.       Он не знает, чем – им двоим – помочь.       – Я не буду с тобой спорить.       – Зря, – Ландо зеркалит усмешку; вид болезненный и забитый. – Мама вон поставила.       И это так глупо, что даже смешно. Оскар хмыкает в кулак и сам тянется пополнить их бокалы. На холодном стекле бутылки теплые пальцы Ландо. Контраст температур сдвигает что-то нерушимое в его голове. На коже – фантомное прикосновение.       – У нее милейшие хвостики, – получается низко и сипло, будто со сна или по пьяни; странно, они еще не выпили достаточно. – Как и она сама.       Ландо выглядит гордо.       – Да. Приятно, что они с папой рядом, – в тоне проскальзывают мимолетные теплые нотки.       И это далекий отголосок его самого – яркого, солнечного. Очень далекий отголосок. Он быстро превращается в тень. И это странно, но Оскару почему-то хочется его вернуть.       – Надеюсь, – шепчет он, сдерживая большой и липкий темный ком в собственном горле, – они сказали тебе что-то хорошее.       – Сказали.       Ландо звучит высоко и тонко; Оскару даже не надо вспоминать десятки видео из сетей, чтобы знать, что он плакал. И это нормально. В этом нет ничего стыдного. Каждый из них справляется, как умеет.       Наверное, он говорит слишком быстро, потому что Ландо вскидывается от звуков голоса.       – А мой папа сказал, что я должен побить тебя в следующие выходные. – В голове это звучало лучше, чем в реальности, и Оскар на всякий случай уточняет: – Фигурально.       На лице Ландо ворох эмоций, которые сложно прочитать. Он откидывается спиной на изножье кровати. Под тонкой футболкой проступают мышцы. И Оскару не нравится его взгляд, брошенный исподлобья. Режущий без ножа.       – И что, ты собираешься?       Ландо, наученный горьким опытом, моментально уходит в оборону. Грубоватый тон. Проступившие на напряженных руках вены. Они все еще соперники. Алкоголь превращает усталость в дерзость, и он чуть скалится, демонстрируя островатые резцы. Оскар знает, что должен бы смотреть на них, но цепляется за умилительную щелочку между передних зубов.       И это неправильно.       И это то, что сейчас нужно.       В воздухе ядрено пахнет озоном, когда он спокойно говорит:       – Да, собираюсь, – в глазах Ландо мелькает тень, делая зеленый цвет насыщенным и колким. – И хочу, чтобы и ты боролся до конца. Как чемпион.       Снова тень – и что-то ломается.       Буквально секунда, но Ландо уже не выглядит как человек, вымеряющий силы на контратаку. Он снова он. Разбитый. Разлагающийся заживо на дорогущем ковре.       Оскару страшно хочется его обнять. Но разве так ведут себя соперники по трассе?.. Лили вроде бы говорила что-то про их взаимное притяжение во время расставания, но он не придал словам никакого значения. У соперников тоже есть притяжение. Наверное, она имела в виду именно его.       Некоторое время они оба молчат. Пьют. Боль растворяется, растягивается во времени. Пользуясь случаем, они методично топят ее в этой ночи, в мерном звуке дыхания. Иногда задевают друг друга ладонями. Оборачиваются к окну. Сталкиваются ногами. Оскар ловит себя на мысли, что присутствие Ландо ощущается правильно. Будто он с самого начала должен быть здесь.       – Ты ведь этого достоин, Ландо, – произносит он тихо; тема ушла, но ему почему-то важно проговорить это вслух. – Хейтерам пора подавиться своими словами.       Неожиданно, правда? Оскар видит это по лицу Ландо – абсолютно, блять, уничтоженному. И заставляет себя продолжить мысль, чувствуя, что обязан сделать это, хотя бы потому, что Ландо хвалил его и защищал перед прессой. Практически всегда. А это уже в десятки раз больше, чем есть на счету Оскара.       – Ты талантливый пилот, Ландо. Ты отлично чувствуешь дорогу, чувствуешь машину. Даже совершая ошибки, ты не теряешь голову и умеешь думать наперед. И, – Оскар берет дыхание; под грудиной надувается колючий шар, – ты хороший человек. Ты… ты не боишься быть открытым. Ты сопереживаешь людям. Даже, например, мне, хотя совершенно, блять, не обязан.       Ландо отмахивается:       – Брось. Мы напарники.       Но Оскар качает головой. Шар все больше, и ему все страшнее. Он собирается быть честным, и одна только мысль об этом заставляет его дрожать. Но сегодня ночь гнева. Ночь одиночества и страшных, съедающих изнутри терзаний.       Возможно, никто из них просто не хочет оставаться один.       – Не думаю, что я бы сопереживал тебе, – Оскар, будто сдаваясь, разводит руками, – будь ситуация обратной. Я никогда не умел этого. Я бы завидовал, Ландо, – взгляд Ландо становится нечитаемым, но виски позволяет Оскару дойти до конца. – А ты проявил уважение. Силу. Доброту. Ты добрый, ты всегда был добрым – даже задолго до времени нашего знакомства. Я знаю. И именно поэтому считаю, что ты достоин чемпионства. Я восхищаюсь тобой, Ландо. Борись до конца. Не сдавайся.       Слова, сладко-тягучие, как алкогольное послевкусие, виснут в комнате, а Ландо выглядит так, будто боится вздохнуть. Он медленно тянется к бутылке и прикладывается прямо к горлу. Кадык дергается на мощной шее. Капельки пота стекают за ворот футболки.       Оскар не в состоянии моргнуть.       – Я пьян, – говорит наконец Ландо и смотрит в упор; глаза темные, обдолбанные, как у наркомана, – и, наверное, понимаю что-то неправильно…       Оскар знает: это предупреждение. Он сказал много слов – намного больше, чем когда-либо в их диалоге. Он посылал сигналы, смешанные и неясные. И он почти залез Ландо, распаленному, уставшему, такому же, как и он, злому Ландо, под кожу.       Еще шаг – и обрыв. Он может его не делать.       Но день прошел дерьмово. Команда облажалась. Они были так близко к победе – каждый к своей – и жестоко обманулись. Им нужно хоть немного тепла.       Оскар облизывает губы долгим, медлительным движением. Ландо отслеживает его глазами.       – Серьезно. Я восхищаюсь тобой.       – Ага.       Трофей на туалетном столике как насмешка. Холодный металл – или горячая кожа? Что же ты выберешь, приятель?.. Кажется, он давно решился с ответом.       Протолкнуть по горящему горлу, сипло вздохнуть. Удержать зрительный контакт. И, слыша набирающее темп сердце, усмехнуться. Увидеть, как Ландо зеркалит, как нервно обхватывает руками бутылку.       – Ты должен бороться.       – Ага.       Воздух все более тягучий. Ландо не двигается с места. Дрожь пробирается в вены, искрит в подушечках пальцев. Все это неправильно. Все это неправильно?       Тихим признанием на выдохе:       – Поцелуй меня.       Ландо срывается с места быстрым, слитным рывком, будто только и ждал команды. Сипит уже в рот:       – Ага, – и целует жадно, с отчаянием утопающего.       Корка на губах. Колючий подбородок. Пылающие щеки, они так легко ложатся под ладонь. Целоваться с ним – так необычно и странно. Нет мягкости движений Лили, нет нежного изгиба шеи и округлости бедер. У Ландо – жар. У Ландо – тяжесть и соль. Острые ключицы. Раскаченная спина.       Именно они могут спасти Оскара этой ночью.       Он точно знает, что не будет жалеть, утягивая Ландо к себе на колени. Тот всхлипывает, упирается локтем в грудь, елозит чуть резче нужного. Растрепанный и нервный, на трассе и после почти сошедший с ума, он цепляется за него как за спасательный круг. Оскар ему позволяет. Оскар и сам держится за чужие плечи как за якорь, слизывает нотки дуба и карамели с ловкого языка. Стонет в рот что-то бесконечно бессмысленное, теряется в мыслях. У него остались только инстинкты. Они ведут руки, заставляя обхватить поперек спины и прижать ближе, упереть в себя. Почувствовать жар, сплестись ногами.       Ландо стонет и проворачивает языком какую-то невозможную штуку, трогая его десны, небо и внутреннюю сторону щеки. Блять. Это делает его голову пустой. Здорово. Чертовски здорово. Сегодня это самое лучшее чувство на свете.       – Возможно, мы пожалеем завтра, – шепчет Ландо на вдохе, спускаясь поцелуями к шее.       «Возможно» – лишнее слово. «Мы пожалеем» – тоже. «Завтра» – звучит как план. Им и правда стоит подумать об этом позже, и Оскар вплетается пальцами в кудрявые локоны, направляет голову ниже, к собственным ключицам. Чуть надавливает, подталкивая к решительным действиям, разрешая. Ландо ведь это умеет – он знает. Видел десятки раз у незнакомых девиц и парней, покидающих номер напарника.       Теперь он тоже хочет метку. На своей коже.       – Блять, – шипит Ландо, ощущая в волосах приятное натяжение.       Совершенно не торопится, оглаживая линию челюсти. Играясь, рисует круги на его натянутых жилах, прикладывает большой палец к выемке между ключиц. Смотрит – глаза в глаза. В глубине морской радужки бушует шторм.       – Мне просто так одиноко, – и это звучит так просто, естественно и нужно.       Не прикрытие, а констатация факта. Аксиома, почему они оказались здесь, сейчас и в таком положении. У Оскара не находится что возразить. Он отвечает своими губами, по возможности нежно и честно, немного оттягивает в укусе нижнюю губу. Ландо сипит. И давит на него всем своим весом, заставляя сползти по спинке кровати на пол. Они едва успевают отодвинуть стакан.       Разметавшиеся подушки. Глухой стук упавшей бутылки. Смешение запахов – мускус, ваниль, нотки цитруса, – конечностей и поцелуев. Далекий шум ночного Катара. Меньше боли.       Оскар позволяет этому случится. Сам тянется к чужим джинсам, вжикает собачкой молнии. Нетерпеливо помогает выпростаться из штанин. Ландо со смешком стягивает носки следом за кроссовками и ловит его взгляд – изучающий, пристальный. В ответ стреляет смесью желания и уязвимости, едва заметной улыбкой. Мелькнувшим огоньком на дне уставших, покрасневших глаз. Наповал.       Его тело такое теплое, когда они сплетаются снова, и Оскар ловит чужие губы своими. Ведет с напором, не стесняясь жгучих, ослепляющих чувств. Он никогда не был роботом, это все – навязанный общественностью образ, не больше, чем маска. Он старался соответствовать, пока получалось, но сегодня это особенно сложно. Потому что рядом Ландо, и он вибрирует в руках оголенным проводом.       – Поцелуй меня, – просит Ландо, торопливо дергая подол его футболки. Рывок, второй, он уже в одних шортах. – Поцелуй меня еще раз.       В голосе – просьба. В голосе – глубоко запаянный страх, до последней точки Оскару понятный. В мире спорта часто ломаются судьбы, и случается множество неприятных дней. И они стараются, раз из раза пробуют сделать их чуточку проще.       Есть что-то животное, резкое в том, как они двигаются. Как Ландо запускает руку под резинку белья, как обхватывает член, требовательно и безапелляционно. И как направляет его руку своей – к горячему, истекающему смазкой члену. Ощущения слегка выкручены на максимум, когда Оскар обнимает пальцами красную головку, чуть прокручивает, задевая щелочку. Ландо скрипит зубами, закатывая глаза. Утыкается мокрым лбом в его плечо, ощутимо бьется о косточку, но совсем не обращает внимания.       – Еще.       Ландо задает темп – прерывистый, жесткий. Едва успевает сплюнуть на ладонь, чтобы было не так больно, как на сухую. Слепо ищет губами изгиб шеи, отточенным движением прикусывает, сжимает зубами. Блять. Наконец-то.       Кожа горит, под кожей горит. Оскар чувствует себя большим пузырем, удерживающим лавину впечатлений, брани и слез. Он пульсирует, натягивается, и только рука на собственном члене не позволяет ему сорваться. От удовольствия – жгучего, болезненно-яркого – стягивает заднюю сторону коленей и становится ватной спина. Поджимаются пальцы ног. Но ему мало. Ему нужно больше, ближе, чтобы нахуй выжгло тяжести этого дня из головы.       Задыхаясь, он умоляет:       – Ландо, пожалуйста, – даже не особо представляя, что именно имеет в виду, продолжает, – пожалуйста, сделай хоть что-нибудь.       Ландо оставляет еще один укус чуть ниже и правее кадыка, прямо там, где отчаянно трепещет жилка. Зализывает обожженную кожу широким, щедрым движением, не переставая дрочить. Успокаивающе целует напоследок – и заглядывает глаза. Чтобы, наверное, обнаружить ту же разрушенность, что царит в его собственной душе. Больно. Нужен свет. Дай мне его, слышишь?       – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – интересуется он мягче, чем требовалось, и ласково обнимает лицо Оскара своими ладонями.       От удовольствия и чего-то еще, тяжелее и гуще, закатываются глаза. Оскар не до конца понимает, когда успевает сказать:       – Что угодно. Пожалуйста, – и он не должен быть разбит и распят, у него, в конце концов, есть сегодняшний подиум и вполне неплохие выходные.       И он все еще в борьбе.       И он… теряет мысль, когда Ландо опускает голову, прижимаясь горячим и мокрым ртом к его рту. Поцелуй выходит смазанный и легкий, как прикосновение ветра. Он лишь скрадывает углы и обещает больше. Оскар видит это в глазах Ландо. Огромный зрачок. Смутного цвета радужка.       – Хорошо, – говорит Ландо.       И решительно снимает с них боксеры. Возвращается к Оскару на колени, чуть подтягивает к себе, помогая замереть на подушках, прижавшись спиной к изножью кровати. Когда он шире расставляет крепкие бедра, у Оскара кружится голова.       – Я… – Слова еле-еле проталкиваются по пересохшему горлу. – Ты… уверен?       – Ох, Оска, – мягкие рыжие тени от неверного света торшера делают взгляд Ландо притягательно-твердым, смелым и самую капельку бесстыжим, – у меня богатый опыт. И я все равно собирался расслабиться. Просто не знал, что это будешь ты, – нарывом дергает что-то внутри; Ландо улыбается, едва заметно, но искренне. – Но так даже лучше.       Он не дает ему задуматься, раскатывая по члену презерватив. Все слишком быстро, мимолетно и ярко. Слишком много рефлексов, эмоционального – и слишком мало места для логики. Но Ландо умудряется дрейфовать где-то между, заботясь о безопасности каждого из них и о чем-то большем, о чем так просил его Оскар. Как ему удается?..       Медленное, красивое движение – Ландо наклоняется, целуясь сладко и горько одновременно. За его спиной отсветами света блестит трофей, металлическая склянка на темном дереве стола. Оскару феерически плевать на него. Он смотрит только на Ландо: как судорогой сводит напряженные плечи, как проступают рельефно мышцы живота. Как его член, горячий и твердый, чуть ударяется о кожу, когда он опускает себя ниже. Оскару чертовски сильно нужно его коснуться. Его всего, не одного лишь члена.       И он делает это, губами, пальцами, взглядами. Сцеловывает складочку между нахмуренных бровей. Ловит губами долгий, протяжный вздох. Обнимает за спину, позволяя навалиться на себя, не держаться. Стонет, чувствуя, как колечко мышц расслабляется, пуская его в бархатную горячую глубину.       Блять. Нет никаких слов. Он наконец чувствует его тепло.       И оно его освобождает.       – О боже, – плаксиво и высоко мычит Ландо; его бедра дергаются, сжимая член Оскара внутри. Да. Боже. Боже! – Двигайся. Сделай что-нибудь, черт возьми!       И Оскар двигается. Сначала по миллиметру, вымеряя каждый вдох, каждое движение. Хватая ртом воздух, как рыба на берегу, впиваясь ногтями в чужие плечи. Потом – чуть спокойнее, размашистее, резче. В поисках темпа. В поисках чего-то, что заставит их смыть этот день. Его руки перемещаются на бедра Ландо, и тот чуть отодвигается назад, гордый в своем великолепии, увлекшийся, почти позабывший о неудачах команды. Он скользит по его члену мягко и сильно, равномерные поднятия вверх, немного жесткие спуски вниз. Оскар слышит, с каким звуком его яйца бьют о задницу Ландо, и это заставляет его покраснеть. Полностью отдаться процессу.       – Еще, – просит Ландо.       И Оскар следует за этим зовом. Распаленный и с трудом удерживающийся на грани, он приподнимается на левой руке, правой оглаживая бедренные косточки Ландо. Чертит странные схемы – не машин, а эмоций – на пылающей, мокрой коже. Отслеживает дорожку темных волос, спускающийся к члену. Пробегается пальцами по внутренней стороне бедра, выбивая из Ландо восторженный, убитый всхлип. Наконец крепко сжимает член. Ландо запрокидывает голову и стонет, высоко и открыто, совершенно отчаянно.       И это так красиво. Так красиво, что Оскар забывает обо всем остальном.       Есть только он. Ландо. И их сбившееся дыхание, их рваные толчки навстречу друг другу. И темнота, накрывающая его с головой, когда Ландо сжимается у него на члене и гортанно хрипит что-то бессвязно-чувственное в покрасневшее ухо.       Боже. Он чувствует его тепло везде. И это именно то, что ему надо.       Рассыпаясь на осколки, Оскар еще несколько раз двигает рукой и совсем не сопротивляется Ландо, перехватившему инициативу, додрачивающему себе быстро и жестко. Когда он кончает ему на живот, Оскар рассеянно размазывает по ребрам белесые капли и, наплевав, тянется за поцелуем. Мягким и повисающим в воздухе, как требующая ответа тишина.       Они валяются друг на друге некоторое время, боясь ее прерывать. Но им все равно придется поговорить об этом однажды, так что лучше уж раньше, чем позже, так? Оскар осторожно открывает глаза. Потом рот. А потом затыкается на полу вдохе, прерываемый Ландо.       – Прежде чем ты скажешь что-то в духе «что это было» или предложишь все забыть, я советую тебе хорошо подумать, – говорит Ландо просто и смотрит глаза в глаза. Уставший, разбитый, сейчас он все равно выглядит чуточку лучше чем тогда, в начале вечера, у него на пороге. – День был дерьмовым, и выяснение отношений последнее, что мне нужно. Если соберешься отшить меня, прошу, подожди до завтра. И, если надо, до конца сезона я с тобой даже не заговорю.       Его голос ломается, но успевает скрыть что-то тревожно-острое, скрытое под слоями неразрушимой бравады. Ландо оглаживает его лицо, считает пальцами – наверное, родинки? – и задерживается взглядом на той, что у рта. В этом есть что-то отчаянно-трогательное. Оскару хочется его поцеловать.       Хочется сказать: ты лучшее, что случилось со мной за сегодня. И ты все еще такой добрый, раз даешь мне шанс сбежать. Даже зная, что это ударит твое и без меня израненное сердце.       Но он просто наблюдает, как Ландо неспешно поднимается. Как кидает использованный презерватив в мусорную корзину. Как бросает:       – Было очень здорово, – и исчезает за дверью ванной.       Вскоре начинает шуметь вода.       Оскар думает – о дне, проебе стратегов и абсолютно чудовищных возможностях, которые они упустили. Наверное, он будет придурком, если упустит и Ландо тоже. Тем более Лили говорила… Впрочем, к черту, он не слишком трезв и спокоен для серьезной рефлексии.       Он – просто – делает все, что может. Как и всегда.       Так что Оскар встает. Расстилает кровать, забрасывая на нее измятые, пахнущие виски и сексом подушки. Кое-как собирает их одежду на кресло. И осторожно заходит в ванную.       В душевой кабинке клубами вьется пар. У Ландо красивая спина и изгибы бедер. Он оборачивается. По распаленному, расцветшему от поцелуев и воды лицу стекают крупные капли. Взгляд Оскара скользит вслед за ними к нервно дернувшемуся кадыку.       – Я уже подумал, что ты не придешь, – признается Ландо тихо и протягивает руки.       И Оскар шагает им навстречу. Обещает себе подумать обо всем остальном завтра, в новом дне, в котором помимо глупостей команды будет сонная улыбка Ландо. Почему-то кажется, что она стоит намного больше, чем возможное чемпионство.       – Я все же попробую победить тебя в Абу-Даби, – предупреждает Оскар честно, вставая под потоки воды.       Ландо улыбается снизу-вверх, слабо, но похоже на себя настоящего. Его родинки такие невозможные.       – Да, я знаю, – отфыркиваясь, говорит он. И смотрит так, что Оскар наконец понимает. Все понимает. – Но, если ты будешь рядом, я как-нибудь смогу это пережить.       И. Что ж. Оскару это подходит.