Испорченный/Ошибка/Неучтённый

Дунканы всегда начинают именно так. — Господин мой, будет ли мне дозволено поговорить с ваш… с Полом? Обычно это дело нескольких первых недель. Они выбирают разные слова, по-разному называют имя, но всегда приходят к Лето с этой просьбой. Всегда. Этот Дункан быстрее прочих; прошло всего два дня. Это вызывает некоторое любопытство. — Я здесь, Дункан, ты же знаешь, — отвечает Пол губами своего сына, но своим голосом. Айдахо тяжело сглатывает. У этого гхолы ещё не было времени в полной мере осознать всю множественность разумов и личностей Лето, не было времени хотя бы попытаться принять их, не было времени привыкнуть, и оттого он кажется особенно уязвимым. Другие давали себе больше времени на то, чтобы справиться с шоком, и приходили более спокойными, более собранными, более… подготовленными. Этот — всё ещё смотрит на Лето с опаской, почти со страхом, настороженный, словно дикий зверь. Нет, не зверь даже — мелкий зверёк, дрожащий под взглядом Великого Хищника. О, конечно, он привыкнет к виду Лето, они все привыкают довольно быстро; Дункан из тех людей, которые смотрят на внутреннюю суть, а не на внешнюю оболочку, и вскоре он начнёт видеть перед собой не уродливое тело Червя, но лишь благородный облик истинного Атрейдеса. Но сейчас — нет, пока ещё нет. — Ты теперь боишься меня, мой бедный Дункан? — спрашивает Пол, и губы Лето искривляются в грустной усмешке. — Нет!.. — яростно восклицает Айдахо. Осекается. После долгого молчания тихо, едва слышно признаётся: — Да. — Я выключу свет, — говорит Пол, и Лето даёт команду светильникам; комната погружается во тьму, скрывая иксианскую тележку с растянувшимся на ней огромным сегментированным телом. — Так лучше? Несмотря на то, что темнота абсолютна, Дункан зажмуривается. Коротко вздыхает, не в силах ответить. Чувствует, как по телу проходит дрожь, когда снова слышит голос Пола, окликающий его по имени. — Дункан? Мой бедный, мой верный, самоотверженный Дункан… я скучал по тебе. Да. Так лучше. Так, в темноте и с закрытыми глазами, почти удаётся обмануть себя, почти удаётся представить, что Пол во плоти и вправду здесь, с ним, только руку протяни. Не Муад’Диб, не Император, не слепой Проповедник, о которых Айдахо знает только из курса обучения, но которых не помнит, не может помнить, потому что никогда не знал. Просто Пол Атрейдес. Его маленький лорд. Его мальчик. Да, это именно его голос, юный, чистый, ещё свободный от жёсткости и боли, свойственных Полу Муад’Дибу; свободный от суровой хриплости Проповедника. Лето хорошо понимает, что нужно этому Дункану. Чаще всего им нужно именно это. — У тебя были другие, — возражая ему, бормочет Дункан. Бессильно сжимает кулаки, уже взявший на веру информацию о своих многочисленных перерождениях, но пока ещё не способный её постичь и смириться с ней. — Другие… я. — Ты винишь меня за это? За то, что я хотел видеть тебя рядом? — Да. Нет. Я… я не знаю, — из горла Айдахо вырывается сдавленный смешок-всхлип. Он трёт лицо руками, снова всхлипывает: — Это так сложно, Пол… мне кажется, я схожу с ума!.. — Нет! Нет, Дункан! — с отчаянием вскрикивает Пол и начинает почти тараторить, как он делал редко, лишь в те минуты, когда был чересчур сильно взволнован: — Всё хорошо, слышишь? Ты не сходишь с ума. Это просто потрясение, шок, это пройдёт, обещаю тебе! Ты же мне веришь? Пожалуйста, верь мне! Дункан почти чувствует, как к нему в темноте прижимается тонкое тело, как на спину ложатся чужие руки в жесте поддержки. У него всегда были такие прохладные руки… Почти. Это… болезненно. Мучительно. Невозможно. Неосуществимо. Это то, что ему сейчас так необходимо. То, чего у него никогда не будет. То, что никогда не было и не могло стать чем-то кроме дружеской поддержки. То, что пугало его в себе. То, о чём он никогда так и не осмелился даже намекнуть ни жестом, ни взглядом, ни прикосновением, ни словом. То, что поглотило его в миг, когда он уже был готов перерезать горло лицеделу с обликом Пола. То, что заставило его тогда выронить нож, отшатнувшись, упасть на пол, скорчиться, стиснув виски ладонями, и протяжно завыть от боли — не физической, иной. — Ты всегда защищал меня, мой Дункан, — торопливо шепчет голос Пола, и несуществующее объятие становится ещё чуть крепче, ещё чуть более ощутимым. — Позволь теперь мне защитить тебя. Слушай мой голос. Позволь помочь тебе. Ведь… И добавляет ещё три слова. Почти беззвучно, на грани слуха. И тогда Дункан просто… ломается. Он не собирался этого говорить. Ни тогда, ни тем более сейчас. Никогда. Эти слова должны были умереть вместе с ним, если ему всё же будет когда-нибудь позволено и дано умереть последней, окончательной смертью. Тем более он не ждал этих слов от Пола. Ни тогда, ни тем более сейчас. — Я так тебя люблю… — повторяет Пол чуть громче, почти с надрывом. — Прости, прости, что никогда не говорил тебе этого. Я боялся потерять твою дружбу, боялся оттолкнуть тебя, ведь ты всегда был таким нравственным, таким благородным… и таким упёртым! Ты бы решил, что больше не вправе быть рядом со мной, а я был просто эгоистичным мальчишкой, я так хотел, чтобы ты был рядом… пусть хоть так, пусть хотя бы просто видеть тебя, говорить, прикасаться к тебе… я не мог отпустить тебя, мой Дункан. До сих пор не могу… Айдахо сидит на коленях — в какой момент ноги перестали держать его? — и крепко обнимает себя руками за плечи. Фальшивка, иллюзия, ложь… единственная возможность обнять того, кого нет в живых уже больше двух тысяч лет. Он любил обнимать Пола: самая интимная форма близости, какой было дозволено существовать между ними, и в такие моменты иногда можно было незаметно коснуться губами его волос; больше — ничего. Сейчас Дункану кажется: он почти чувствует у лица завитки непослушных чёрных кудрей, почти ощущает их запах: морская соль и пряные травы. — Я знаю, что ты тоже любил меня, — говорит Пол серьёзно и печально. — Видел в твоих глазах. Ты никогда не мог мне лгать, знаешь? Знаешь, конечно… ты даже не пытался. Просто молчал. И в конце концов нашёл способ сбежать. Нет, молчи! — неожиданно властно восклицает он, и Дункан, уже вскинувшийся, чтобы возразить, запирает слова на языке. — Я говорил тебе, что видел тебя мёртвым в своих снах, помнишь? Айдахо кивает, забыв о темноте. — Но я никогда не говорил о том, что видел и другой путь. Путь, на котором ты был со мной в пустыне. И, знаешь, я потом часто думал: может быть, если бы мы всё-таки поговорили, если бы всё-таки объяснились, может быть, тогда ты остался бы жив? И тогда всё было бы иначе… — Пол тихо вздыхает, его голос становится строгим и отчуждённым. — Я никогда не осмеливался заглянуть на тот путь далеко. Я знал, что он неверен. Пусть тогда ещё не осознавал этого в должной мере, но — так или иначе знал. Я просто пожертвовал тобой, Дункан, потому что этого требовал правильный путь. Теперь и ты это знаешь. И что ты скажешь на это? — Я люблю тебя, — говорит на это Дункан без тени сомнения. Невесело усмехается: — Теперь это всё не имеет значения, не так ли? — Имеет! — упрямо возражает Пол. Добавляет шёпотом: — Ты не представляешь, как часто я воображал, что слышу от тебя эти слова. Как я мечтал их услышать хоть раз по-настоящему. Спасибо… спасибо за этот дар, мой Дункан. Он… бесценен. Даже теперь. Другие Айдахо не говорили этого. Ни разу.