Испорченный/Ошибка/Неучтённый

Густой запах корицы — он тоже мерещится Дункану или же и в самом деле заполняет комнату? Невозможно сказать. С этим странным разговором, с этим возвращением в прошлое-которого-не-было он словно бы теряется в непроницаемой темноте, растворяется в ней, переставая отличать реальность от вымысла, словно бы впадает в транс или в наркотическое опьянение. Мир вокруг перестаёт существовать; единственное, что в нём реально — это голос Пола, и Айдахо цепляется за этот голос, идёт на него и теряется в нём. — А ты, Дункан? — в голосе Пола появляется лукавство и какая-то незнакомая лёгкая хрипотца. — Ты мечтал обо мне? Представлял, как прикасаешься ко мне — не к наследнику, не к ученику, не к другу… просто — ко мне? — Нет!.. — Не лги, ты так и не научился этого делать. Ты прикасался к себе по ночам, представляя нас вместе? Ответь мне, Дункан. Я хочу это услышать. — Зачем ты меня мучаешь… — шепчет Айдахо отчаянно. Его лицо горит от стыда… и не только от стыда, пусть сейчас он и не признается себе в этом. Но эти интонации Пола, этот чужой (слишком взрослый?) тембр будит в его сердце и в его теле те чувства, которых он всеми силами бежал, и здесь/сейчас нет ни одного якоря, за который можно зацепиться, заземлиться, удержаться от падения в бездну. А Пол… Пол безжалостно подталкивает его к падению: — Ответь. Скажи это вслух. Ну же, Дункан, не упрямься. — …да. Простите, милорд, простите меня!.. — Я больше не твой ученик и не твой герцог, Дункан. Я просто Пол. И я… я тоже хочу быть с тобой. Хочу быть твоим. Хочу почувствовать твои руки, твои губы, твоё тело… тебя всего. Ты ведь тоже этого хочешь, так зачем ты сдерживаешься? Расскажи мне. Как ты ласкал себя, представляя, что это делаю я? Как ты называл меня в такие моменты? — Мой маленький лорд… — всхлипывает Айдахо, — мой Пол, жизнь моя… любимый, моё счастье, господин мой… мой чудесный мальчик… малыш… Он не смог бы вспомнить, сколько раз вышёптывал эти глупые нежности в пустоту своей спальни — слова, которые мог слышать только призрак, живущий в его сердце; слова, которые он никогда не мог сказать настоящему Полу. Сколько раз давал волю слезам, когда посторгазменная нега снова сменялась отрезвляюще жестоким осознанием реальности. Сколько раз ненавидел себя за то, что поддался слабости, неизменно зная, что ещё не единожды поддастся ей снова. Но сейчас его тоже слышит лишь призрак. Пылает уже не только его лицо, но и всё его тело. В отличие от того, прежнего призрака, пустой мечты, этот может говорить с ним. Может просить и приказывать. — Покажи мне, Дункан, — просит-приказывает Пол. — Не бойся. В этом нет ничего постыдного. И теперь нет ничего запретного, больше нет. Я не могу к тебе прикоснуться, так сделай это сам! Ради меня. Ну пожалуйста… хочу быть с тобой — хотя бы раз, хотя бы так… Руки Дункана словно против воли тянутся к ремню, к застёжке форменных чёрных брюк, и он судорожно выдыхает, когда в пальцы ложится тяжёлый горячий член. Этому вздоху вторит другой, тихий, тонкий, почти восхищённый. — Боже, Дункан… — бормочет Пол со смущением. — Если бы я знал тогда, что теряю, от чего отказываюсь… ты такой красивый… такой твёрдый, и это только из-за нескольких слов… боже! Глазам Лето II не нужен свет, чтобы видеть; Пол смотрит через его глаза, жадно, заворожённо, запоминая каждый миг, каждый мельчайший штрих этой картины. Дункан, его Дункан — воистину сейчас произведение искусства. Сильный, гордый, смертоносный… яркий, яростный, страстный… такой покорный и беззащитный в этот миг! Если бы у Пола ещё было сердце, оно, наверное, разорвалось бы от неизбывной нежности, которую он чувствует к этому мужчине. — Слушай меня, Дункан, слушай мой голос… помнишь, однажды на спарринге ты выкрутил мне руку, прижал меня лицом к стене и сказал что-то про мою манеру двигаться? Что-то такое ласково-язвительное, как всегда умел только ты. Потом отпустил, начал объяснять, в чём именно была моя ошибка… а я сорвался, накричал на тебя, пнул по ноге и сбежал. Помнишь? Ох, Дункан… я тогда заперся в ванной и кончил два раза подряд, просто представляя, как ты вжимаешь меня в стену и трахаешь без малейшей пощады, жёстко и сильно, держишь меня за волосы, оставляешь следы укусов на моей шее, заставляя меня умолять одновременно о том, чтобы ты прекратил — и чтобы не останавливался… — прерывистый вздох. — Знаешь, я тогда… впервые попробовал трахнуть себя пальцами, представляя, что это ты входишь в меня, и это было так ярко, так невозможно остро, что у меня ноги тряслись, и всё же я заставлял себя стоять у стены, представляя, что это ты держишь меня своим телом, своими руками… — короткий смешок. — Потом два дня прятался от тебя по всем углам, потому что боялся, что ты всё узнаешь, что у меня всё будет на лице написано… помнишь? — Помню… — хриплым эхом отзывается Дункан. Его ладонь размеренно скользит по члену, размазывая капли предэякулята, и он словно наяву видит картину, которую рисует ему Пол, в таких деталях, так отчётливо, будто видел её в действительности. Не первую, вторую: ту, где его мальчик отчаянно жмётся грудью и щекой к узорной плитке, выгибается, заводит руку между бёдер, торопливо и настойчиво проталкивает в себя палец, заходится дрожью и кончает только от того, что трётся головкой члена о стену. Но даже после этого он всё равно возбуждён и ещё более нетерпелив, он жаждет большего… собирает собственное семя вместо смазки, и резко вставляет в себя уже два пальца, тихо вскрикивает от этого проникновения, теперь ставшего болезненным, но это именно то, чего он хочет, в чём он нуждается — он словно бы наказывает себя этой болью за своё греховное желание, за несдержанность и за вынужденную сдержанность одновременно. — Да, мой хороший, вот так… — шепчет Пол почти умоляюще. — Думай обо мне. Слушай меня. Покажи мне. Скажи мне… назови меня так снова, ну пожалуйста?.. — Пол… — Дункан глухо стонет. — Пол, малыш, мой прекрасный мальчик… это безумие… — Да. Наше общее. Не останавливайся, Дункан, представь, что ты во мне, что я сижу у тебя на коленях, что я сам насаживаюсь на твой член, цепляюсь за твои плечи, запрокидываю голову и почти плачу, потому что это слишком сильно, слишком хорошо, потому что я никогда и представить себе не мог ничего подобного… и потому, что это — ты, ты единственный, кому я могу так открыться, отдать себя полностью… Почувствуй, как внутри меня тесно и горячо, и это всё только для тебя, для тебя одного, — у Пола вырывается короткое рыдание. — О, Дункан, пожалуйста!.. И Айдахо не может не откликнуться на этот невысказанный призыв, на эту мольбу. Движения его руки становятся торопливее и резче, пальцы сжимаются сильнее, и не остаётся слов кроме единственного имени, которое он выдыхает с каждым движением: Пол-Пол-Пол-Пол-ПолПолПол!.. — и это имя становится всем его миром, когда Дункан протяжно стонет его в последний раз, выплёскиваясь в оглушающем оргазме. — Спасибо… спасибо, мой Дункан… — шепчет в последний раз Пол, растворяясь в темноте. И мир Айдахо рассыпается пеплом.