2 Легион Пустых

Я уже не помнил, сколько часов провёл, вжавшись спиной в влажную глину окопа. Порох давно пропитал воздух, будто стал новой формой кислорода. Каждый вдох — сухой, рваный, будто лёгкие наполняет наждачная бумага. Над головой глухо ехали артиллерия. Земля содрогалась так, что казалось, будто планета пытается сбросить нас, как паразитов. Мне всё ещё смешно думать, что всё это началось из-за чужой ненависти — Иран, Израиль, цепная реакция союзов, гордости, старых счётов. Одна искра. Один пропагандист. Один генерал. Одно политическое решение. И вот уже мировая война. Мамы — в бомбоубежищах. Дети — в списках пропавших. Люди вроде меня — в окопах, где грязь теплее, чем кровь. Я слышал, как на соседнем участке кто-то кричит о помощи. Кричит уже давно. Голос стал сиплым, прерывающимся. Люди не выдерживают так долго. Я пытался не слушать. Получалось плохо. Слева, откуда мы ждали наступление, раскрылся язык пламени — танковый выстрел. За ним второй. Почва вздулась, и меня швырнуло на стенку окопа. В глазах потемнело. На секунду я подумал, что лишился слуха — но нет, просто уши заполнило писком. Мир превратился в вязкую немую тень. Я попытался подняться. Руки дрожали. Когда-то я играл в стратегии и думал, что понимаю войну. В War Thunder я мог красиво обойти врага на танке, выстрелить точно в борт. В War Robots — прыгнуть на соперника из засады. Всё было так просто. Кнопки. Респаун. Техника, созданная для удовольствия. Здесь — никакого удовольствия. Только запах крови, сырость, хрип умирающего в нескольких метрах человека и чувство, что для мира я — лишь статистическая единица, которую уже записали как потери, приемлемые для операции. Я опёрся на автомат, выглянул наружу… и увидел, что линия фронта ломается. Наши отходят. Враг продавливает. Ещё один танк идёт прямо по телам, не снижая хода. Кто-то бежит назад, пытаясь кричать команду отхода, но голос теряется в грохоте. Я остаюсь в окопе один. И в этот момент небо рассекает свет. Не вспышка. Не ракета. Не артиллерия. Я вцепился в автомат так, будто он был последней ниточкой, связывающей меня с жизнью. Приказ офицера всё ещё звенел в голове, как проклятие: — Никому не отступать. Шаг назад — расстрел. Я видел, как двое уже пытались бежать десять минут назад. Один — совсем молодой, с лицом ребёнка. Его срезало очередью в спину. Второй — сержант, который служил дольше меня, — упал на колени, прижимая ладони к окровавленной груди, и смотрел на нас мутнеющими глазами, будто не верил, что смерть пришла от своих. Так что выбора не было. Ни шага назад. Только в грязь — или вперёд, под пули. Я поднял АК, переключил на автоматический режим. Пальцы дрожали — не от страха, от холода, от усталости, от того, что организм уже работал на остатках адреналина и злой привычки. Сделав вдох, я чуть приподнялся над краем окопа. И мир сразу взорвался огнём. Передо мной двигалась вражеская пехота — методично, почти лениво. Как будто они были не люди, а механизм, запрограммированный на убийство. Их шаги были ровными, их каски и броня покрыты свежими брызгами грязи, а автоматы поднимались одновременно, словно они тренировались стрелять не по мишеням, а по людям вроде меня. Я нажал на спуск. Ствол ощутимо дёрнуло. Очередь с хриплым лаем ушла в серых силуэтов. Один солдат рухнул, сцепившись руками с животом. Второй присел, но продолжил вести огонь. Остальные даже не замедлились. Пули начали резать по моему краю окопа, выбивая из глины клочья земли. Одна пуля пролетела настолько близко к щеке, что я почувствовал, как воздух полоснул кожу. Я присел назад, дыхание сбилось на короткий, разорванный ритм. Но оставаться в тени не было смысла. Нас прижимали. И если они подойдут ближе — конец. Я снова поднялся, вынырнув из укрытия. На секунду время будто тянулось. Я видел, как чьи-то глаза — тёмные, чужие — направлены прямо на меня. Чужой палец уже лежит на спуске. Чужие губы шепчут команду. Я сделал ещё одну очередь. Враг рухнул. Но их было слишком много. Они продвигались, прижимая нас огнём, пули шли плотной стеной, и казалось, что воздух вокруг меня стал тяжёлым и вязким, как свинец. Я ощущал всё — как отдача ломает плечо, как ствол раскаляется, как пальцы немеют. Я знал, что умру. Это не было драмой. Это было фактом. Простым, жестоким, неизбежным. Я выскочил на одну секунду — всего одну — чтобы сменить позицию стрельбы, и в этот миг почувствовал, как меня ударило в бок. Не будто нож. Будто горячий молот. Я рухнул обратно в окоп. Воздух вышибло из лёгких. Я попытался вдохнуть — боль пронзила тело. В ушах шумело, мир качался. Над краем окопа снова мелькали силуэты врага — ближе, чем раньше. Они шли, давя нас числом, как волна, сметающая берег. Я сжал автомат и поднял голову. Если умирать — то стоя. Если падать — то с оружием. Я лежал в грязи, чувствуя, как кровь горячими толчками вытекает из раны. Бок горел, словно туда вбили раскалённый прут. Я попытался приподняться, хотя бы на локоть — рефлекторно, глупо… и в этот момент услышал шаги. Кто-то спустился в окоп. Я повернул голову — медленно, будто она была из свинца. Сквозь пелену боли и слёз я увидел силуэт — вражеский солдат. Он заметил моё движение. Наши взгляды встретились. Его глаза были пустыми, как у мясника, который делает свою работу в сотый раз за день. Без злобы. Без удовольствия. Он вскинул автомат. Я даже вдохнуть не успел. Хлопок. Удар тупой, тяжёлый, между рёбер. Мир дёрнулся. Я почувствовал, как лёгкие наполняет жидкость. Как кровь поднимается по горлу. Как рот расползается металлическим вкусом. Я захрипел, пытаясь выкашлять, но кровь просто хлынула наружу, тёплая, густая. Горло сдавило — будто меня душили изнутри. Солдат не стал смотреть дважды. Он просто перешагнул через моё тело, перепрыгнул край окопа и побежал дальше — туда, где наши офицеры уже пытались бежать, крича приказы, которые давно никто не слушал. Я остался один. Я смотрел на небо — серое, тяжёлое, как свинцовая плита, придавившая мир. Дым ложился на облака тёмными полосами. Всё будто растворялось. Плыло. Контуры теряли резкость. Небо стало не серым, а просто пустым, размытым пятном. Глаза начали слезиться сами собой. Горячие слёзы текли по грязному лицу, смешиваясь с кровью. Я не мог их остановить. Я жалел. Жалел обо всём. О несказанных словах. О потерянных друзьях в войне. О том, что не стал лучше сыном, лучше человеком, лучше кем-то. О том, что прожил жизнь так, будто впереди у меня бесконечность… а она оказалась всего лишь короткой полоской времени, ведущей в этот грязный, холодный окоп. Я хотел жить. Хоть чуть-чуть. Хоть пару минут. Хоть вдох без боли. Но вместо этого я слышал только хрип — свой собственный, рвущийся и слабый. Я смотрел на небо, и оно расплывалось всё сильнее. Боль отступала — медленно, как уходит тепло из остывающего тела. Пальцы перестали слушаться. Ноги стали чужими. Я чувствовал, как жизнь течёт из меня так же, как кровь из прорванной артерии — быстро, беспощадно. Сердце билось всё слабее. Это всё? Мысль ни о чём. Пустая. Детская. Но она была последней, которая принадлежала мне. Небо надломилось светом — тем самым, чужим, холодным, что я видел раньше, — но я уже не мог понять, сон это или реальность. Слёзы застелили всё. И мир исчез.