2 Легион Пустых

Последнее, что я помнил - это вкус собственной крови и серый лоскут неба над окопом. А потом пришла темнота. Не та, где отдыхают, а липкая, тяжелая, как сырая земля, которая набивается в рот. Я очнулся не в раю и не в аду. Я очнулся в жидкости. Тепло. Слишком тепло. Я попытался пошевелить рукой, но вместо привычной тяжести уставшего тела почувствовал странную, пугающую легкость. Мои пальцы были короткими, кожа - неестественно гладкой. Вокруг меня, за толстым стеклом, пульсировали огни. Тысячи кабелей, похожих на вены какого-то механического бога, тянулись куда-то вверх, в темноту огромного зала. Я хотел закричать, но легкие были полны слизи. Я был в утробе. В железной, искусственной утробе. Сквозь мутное стекло я увидел фигуру. Женщина. Она была высокой и стройной. Её лицо, красивое и бледное, было искажено судорогой то ли горя, то ли безумия. Она что-то кричала, но звук доходил до меня лишь глухой вибрацией. А потом реальность треснула. Это не был взрыв артиллерии. Это было так, будто само пространство вокруг нас решили разорвать руками, как старую газету. Воздух в зале за стеклом внезапно окрасился в цвета, которых не существует в природе - ядовито-розовый, гнилостный желтый, пульсирующий фиолетовый. Я почувствовал, как что-то невидимое и голодное вцепилось в соседние капсулы. Рядом со мной были такие же баки, и я видел в них тени других существ. Их начало затягивать в возникшую посреди зала воронку - вихрь из огня, зубов и чистого безумия. Я ждал, что меня затянет следом. Я приготовился к новой смерти. И в этот момент внутри меня что-то... лопнуло. Моя душа - душа солдата, прошедшего через мясорубку и знавшего только безнадегу - не смогла правильно срастись с этим новым, сверхчеловеческим телом. Произошла ошибка. Между моим разумом и плотью возникла мертвая зона. Пустота. Я почувствовал, как от моей капсулы во все стороны разошлась волна холода. Это не был мороз, который щиплет кожу. Это был холод небытия. Бушующее пламя в зале, которое только что казалось живым и яростным, вдруг споткнулось о меня. Для этого безумного шторма я стал невидимым. Хуже чем невидимым - я стал дырой в мире. Пропастью. Вихрь, поглощавший всё вокруг, начал обтекать мою капсулу, словно брезгуя прикасаться к чему-то настолько мертвому. Мои соседи - другие капсулы - одна за другой исчезали в воронке варпа. А я остался. Раздался страшный скрежет. Крепления не выдержали. Мой инкубатор, тяжелый и массивный, рухнул на пол. Стекло лопнуло. Теплая жидкость хлынула наружу, и я впервые вдохнул этот воздух - сухой, пропитанный озоном и жженым ладаном. Я лежал на холодном мраморе, содрогаясь от рыданий, которые не могли вырваться наружу. Вокруг догорали остатки аппаратуры. Женщины уже не было. Был только хаос и тишина. Мир вокруг меня перестал кричать. На смену безумному вою шторма пришла тишина, тяжелая и пыльная. Я лежал на битом мраморе, голый и беззащитный, вдыхая горелый озон. Каждая клеточка моего нового, странно сильного тела содрогалась. Потом пришел Свет. Он не был мягким. Это было слепящее золото, которое, казалось, должно было исцелять, но для меня оно стало пыткой. Моя пустота - эта дыра на месте души, возникшая при столкновении моей памяти и этой плоти - восстала против него. Свет не мог меня коснуться, он разбивался об меня, как волны о скалу, создавая вокруг моего тела зону абсолютной, мертвенной тени. Тяжелые шаги. Гулкие, как удары колокола. Я поднял голову. Надо мной возвышался Он. Великан в золотых доспехах, чье лицо было настолько совершенным, что на него было больно смотреть. Его аура была подобна сверхновой, но там, где я лежал, свет гас. Он посмотрел на пустые постаменты. Девятнадцать капсул исчезли. Девятнадцать сыновей, в которых он вложил всё - свою кровь, свою волю, свои надежды на спасение человечества - были украдены. Я увидел, как его рука в золотой перчатке на мгновение дрогнула. Это было едва заметное движение, секундная слабость отца, потерявшего почти всё. Но через мгновение его лицо снова стало каменной маской. Холодные, мудрые глаза опустились на меня. Его присутствие причиняло мне боль. А моё присутствие... я видел это по тому, как потемнело золото его доспехов... причиняло дискомфорт ему. Для могущественного псайкера, коим он являлся, я был ядовитой зоной. Раной в реальности. - Второй... - Его голос был лишен эмоций, как лезвие скальпеля. Прагматичный, твердый, подавляющий. Он опустился на одно колено рядом со мной. Каждый сантиметр его существа, вероятно, требовал отдалиться от этой мертвой точки, которой я стал. Но он не ушел. Золотая рука коснулась моего плеча. Я почувствовал, как воздух вокруг затрещал. Между нами возникло напряжение - метафизическое отторжение. Он видел, что я неправильный. Он понимал, что искра, которую он готовил для этого тела, погасла, замещенная чем-то иным, холодным и чужим. - Твои братья потеряны в течениях бездны, - произнес он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было ласки, только бесконечный, бездонный расчет и скрытая за ним неизвестную эмоцию. - Ты - всё, что осталось здесь. И ты сломлен. Я не мог ответить. Мои детские связки лишь выдали слабый хрип. Я смотрел на него глазами человека, который только что умер в грязи окопа, и не понимал, почему этот бог смотрит на меня так... пристально. - Ты не сможешь сиять, как они, - продолжал он. Его голос стал тише, приобретая оттенок стальной решимости. - Ты будешь нести в себе тишину. Ты будешь вызывать ненависть у тех, кого должен вести. Ты - изъян в моем творении, который я не могу исправить. Он на мгновение закрыл глаза. В этой тишине, на долю секунды, сквозь маску холодного правителя промелькнуло что-то человеческое. Как будто он просил прощения у ребенка за ту судьбу, которую он ему сейчас подпишет. Любовь Императора была страшной - это была любовь творца к инструменту, который он всё равно заставит работать, даже если инструмент будет кричать от боли. - Но ты жив, - он поднял меня на руки. - И пока ты жив, ты будешь служить человечеству. Твоя пустота станет моим щитом. Твоя неспособность чувствовать свет станет моим мечом в темноте. Он прижал меня к своему нагруднику. Его свет обжигал меня, моя пустота душила его силу, но он нес меня через разрушенную лабораторию уверенно и бережно. - Мы назовем тебя тем, кто выжил в тишине, - его голос снова стал ледяным приказом, обращенным к входящим в зал слугам и ученым. - Подготовьте медицинские блоки. Второй Примарх требует стабилизации. О его... особенностях... не должен знать никто за пределами этого зала. Я закрыл глаза, прижавшись к холодному золоту. Я не знал, кто я. Я не знал, что такое Примарх. Война в окопах закончилась. Началась война за судьбу галактики. И я был в ней самым неудобным солдатом.

***

Гул затихающего варп-шторма еще вибрировал в костях, когда реальность начала срастаться воедино, оставляя после себя запах жженого мяса и озона. Эрда стояла на коленях среди обломков величайшей мечты человечества. Её руки, испачканные в священных маслах и собственной крови, дрожали. Она сделала это. Она спасла их. Вихрь поглотил капсулы, унося её детей прочь от холодного будущего, которое уготовил им Неот. - Стоять. Не двигаться. Голос был лишен человеческих интонаций. Это был лязг золота о гранит. Прежде чем она успела поднять голову, тяжелый сапог, закованный в аурамит, врезался ей в грудь, вминая в крошево мрамора. Удар вышиб воздух из её бессмертных легких. Над ней выросли три золотые тени - Кустодесы. Их копья замерли в миллиметрах от её горла. В их линзах не было ни ярости, ни осуждения - только холодное исполнение протокола по устранению угрозы. - Предательница, - произнес один из них, и это слово весило больше, чем вся гора над ними. Эрда хрипло засмеялась, выплевывая кровь на золотую броню стража. - Я... я дала им шанс, - прохрипела она, глядя на пустые постаменты. - Теперь он не сделает из них рабов. Теперь они... Её голос оборвался. Сквозь пелену пыли и мерцание умирающих ламп она увидела Его. Император стоял у разбитого инкубатора под номером «II». Он не смотрел на неё. Он смотрел вниз, на то, что лежало в луже питательного геля. Сердце Эрды пропустило удар. Один не улетел? Расчеты были верны, шторм должен был забрать всех! - Нет... - выдохнула она, пытаясь приподняться, несмотря на то что наконечник копья Кустодия уже рассек ей кожу на шее. - Только не он. Только не один на один с тобой... И тут она почувствовала его. Эрда была одной величайшим псайкером человечество, Вечной, чьё сознание могло охватить целые миры. Но когда она попыталась коснуться разума ребенка, оставшегося в лаборатории, она наткнулась на Ничто. Это не было просто сопротивлением. Это не была стена. Это была бездна. Смертоносная, высасывающая жизнь пустота, которая мгновенно отозвалась в её мозгу острой, как бритва, мигренью. Её внутреннее зрение ослепло. Душа Эрды, привыкшая к яркому свету Варпа, содрогнулась от первобытного ужаса. Она смотрела на ребёнка, которого Император поднимал на руки, и видела не своего сына. Она видела черную дыру в ткани мироздания. - Что это?.. - её голос превратился в тонкий писк. - Что ты с ним сделал?! Она знала каждого из них. Она участвовала в создании их генетического кода. Но то, что лежало в руках Императора, было мертвым для её чувств, оставаясь при этом физически живым. В глазах ребенка не было божественной искры примарха. Там была холодная, расчетливая пустота - взгляд того, кто уже видел конец всего. - Ты опоздала, Эрда, - произнес Император. Его голос донесся до неё не ментально, а физически, через воздух, потому что псайкерская связь между ними была разорвана присутствием ребенка-Парии. - Ты хотела лишить меня оружия. Но ты лишь создала то, чего сама боишься больше всего. - Это не мой сын! - закричала Эрда, и в её крике смешались отчаяние и физическая тошнота. - Это уродство! Уничтожь его! Он - смерть для всех нас! Её рвало от близости к пустому примарху. Её дар псайкера превратился в проклятие: каждая секунда рядом с ним была для неё как медленное выжигание нервов каленым железом. Кустодесы грубо вздернули её на ноги, заставляя смотреть на то, как Золотой Гигант уходит, бережно прижимая к себе мертвое пятно в реальности. Эрда билась в захвате стражей, обливаясь слезами и желчью. Она хотела спасти своих детей от войны. Но она оставила Императору самое страшное существо из всех возможных - Примарха, который не чувствует Бога, не слышит Варпа и не знает жалости. - Убейте его... - шептала она, когда её тащили во тьму тюремных уровней. - Убейте его, пока он не выпил этот мир досуха... Но золотые стражи были немы. В зале остался только запах гари и могильный холод, исходящий от разбитого инкубатора №II.

***

В лабораториях под Гималаями воцарилась тишина, которая была тяжелее, чем сотни метров скалы над головой. Это была тишина краха. Для Константина Вальдора и его братьев-кустодиев это мгновение стало моментом величайшего онтологического провала. Они — совершенные стражи, созданные не знающими ошибок, — допустили осквернение святая святых. Когда пыль от Варп-шторма осела, кустодии замерли вокруг пустых постаментов, как золотые статуи. В их шлемах непрерывно бежали строки данных, тактические отчеты, биометрические показатели, но внутри каждого из них пульсировала одна единственная мысль: Мы не справились. Для существа, чья единственная цель — защита Императора и его трудов, такая неудача сродни духовному разложению. Они смотрели на Императора, ожидая приказа на собственную экзекуцию. Но Повелитель Человечества молчал. Он держал в руках выжившего — Второго. Когда кустодии приблизились к ребенку, их восприятие дало сбой. Даже их аурамитовые доспехи и генетически модифицированный разум, защищенный от любых ментальных атак, вздрогнули. Это не был страх. Кустодес не знают страха. Это было биологическое отторжение. Будто их чувства наткнулись на стену абсолютного холода. Рядом с младенцем-примархом свет их собственных душ — верных и ярких — начал тускнеть. Один из кустодиев непроизвольно сжал копье так сильно, что металл заскрипел. Его разум требовал уничтожить аномалию. Младенец воспринимался ими как тихая рана в пространстве. Они видели в нем не брата своих будущих легионов, а угрозу, которую нужно изолировать. Когда в зал вошли Безмолвные Сестры, ситуация изменилась. Те, кто сам является пустышкой (Парией), привыкли к тому, что их ненавидят и боятся. Они — живое воплощение отсутствия души. Но то, что они увидели в центре зала, заставило их замереть в немом ужасе. Их Вигиляторы и Рыцари-Забвения обменивались быстрыми жестами на Мыслезнаке — древнем языке жестов. Их движения были резкими, рваными. Сестры Безмолвия почувствовали Второго еще до того, как увидели. Для них он был не просто тишиной. Он был Черным Солнцем. Если обычная сестра Безмолвия — это свеча, гасящая псайкерское пламя, то этот ребенок был океаном, способным поглотить свет целых миров. Старшая сестра приложила ладонь к груди — жест высшей тревоги. Их чувства, обычно затупленные отсутствием связи с Варпом, в присутствии Примарха начали причинять им физическую боль. Его пустота была настолько плотной и сильной, что она начала высасывать даже их собственное состояние. В их глазах читалось нечто пугающее. Они узнали в нем своего Бога. Если Император был Богом Света, то этот ребенок стал для них Богом Пустоты. Они смотрели на него с религиозным трепетом, смешанным с отвращением. Они поняли: этот ребенок - единственный из всех примархов, кто по-настоящему принадлежит их ордену. Воздух стал вязким. Кустодес стояли по периметру, их золотые маски отражали лишь тени. Сестры Безмолвия окружили Императора, создавая мертвую зону, чтобы хоть как-то стабилизировать реальность. Они смотрели на ребенка, и каждый видел свою погибель. Кустодес видели существо, которое они не смогут защитить, потому что оно само — отрицание жизни. Сестры видели существо, которое сделает их существование еще более невыносимым, став их вечным господином. Император шел мимо них. Его шаги не рождали эха - тишина Второго Примарха поглощала звуки. - Он останется в недрах крепости, - произнес Император, и этот голос был подобен падению ледника. - Сестры, он - ваша забота. Кустодес - вы станете его тенью. Ни один живой псайкер, ни один слуга не должен знать, что этот ребенок дышит. Он - наша самая глубокая тайна. И наш самый страшный приговор. Эрда, которую в этот момент уводили в кандалах, обернулась и увидела эту картину: Золотой Бог среди безмолвных женщин и золотых стражей, держащий на руках Ничто. Она поняла, что совершила нечто худшее, чем просто предательство. Она создала Палача, которого даже Император боится.