Пока тлеет сигарета

За окном шëл дождь. Серый, холодный и промозглый. Ландо стоял у панорамного окна своей новой, стерильно-холодной квартиры, чувствуя себя узником в аквариуме с видом на этот мир. В руке он держал стакан, где над полурастаявшим льдом плескался виски — дорогой, выдержанный, но на вкус словно зола. Он поднёс ко рту сигарету, сделав медленную, глубокую затяжку. Дым, едкий и знакомый, заполнил лёгкие, на секунду затуманив остроту реальности. Это был его щит. Его постоянный ритуал. Пока тлеет сигарета, мир остаётся за тонкой пеленой. Можно не думать. Не чувствовать. Просто наблюдать, как серый пепел нарастает на фильтре, готовый в любой момент осыпаться. Звонок телефона разрезал тишину, заставив его вздрогнуть. Он не смотрел на экран. Кто это мог быть? Макс? Карлос? Кто-то из их старой компании, кто до сих пор пытался склеить осколки того, что разбилось вдребезги несколько месяцев назад? Он проигнорировал звонок, поднеся стакан к губам. Горьковатая жидкость обожгла горло, но внутреннего жара, которого он так жаждал, так и не принесла. Его взгляд упал на тëмный экран телевизора, и в его собственном отражении он увидел не себя, а призрак того парня, которым он был раньше. Беззаботного, с дурацкой улыбкой до ушей, с глазами, сиявшими от глупого, безграничного счастья. Счастья, имя которому было Оскар. Оскар. Это имя всë ещë жгло изнутри, как незаживающая язва. Оскар с его тихим, вдумчивым взглядом, который видел Ландо насквозь. Оскар, который смеялся над его глупыми шутками, даже когда они были не смешными. Оскар, чьи пальцы, пахнувшие масляной краской и древесиной, так бережно касались его кожи, словно она была хрупким фарфором.

***

Ландо учился на маркетолога — бойкого, общительного, его стихией были люди, вечеринки, этот бешеный ритм жизни, который заглушал тихий голос неуверенности, всегда шептавший что-то на задворках сознания. Оскар был из другого теста. Архитектор. Молчаливый, сосредоточенный, он строил миры из линий и чертежей. И каким-то невероятным образом он построил мир и для Ландо. Мир, в котором было безопасно. Их отношения не были ярким фейерверком. Это было ровное, тёплое пламя в камине, согревающее после долгого дня. Они дополняли друг друга, как инь и янь. Ландо тащил Оскара на вечеринки, учил его общаться с людьми, а Оскар, в свою очередь, был его якорем, тем, кто мог одной фразой, одним прикосновением унять бурю в его душе. Ландо снова затянулся, выпуская дым колечками. Он помнил, как учил этому Оскара. Тот кашлял, морщился, но упорно пытался повторить. У него ничего не получалось. — Не в этом твой талант, Оск, — смеялся тогда Ландо, забирая у него сигарету и туша ее. — Твой талант — делать мир красивее. А я… я его просто заполняю. — Ты его освещаешь, — поправлял его Оскар тихо, целуя его в висок. Ложь. Все это была сладкая, липкая ложь. Все пошло под откос постепенно, почти незаметно. Как этот дождь за окном. Сначала одна-две капли сомнения, а потом — нескончаемый ливень, смывший все. Ландо всегда был душой компании. И эта компания иногда требовала особых «развлечений». Сначала это были просто крепкие напитки. Потом — что-то покрепче. Он познакомился с людьми, для которых кокаин был такой же нормой, как утренний кофе. И Ландо, ведомый вечным страхом оказаться недостаточно крутым, недостаточно интересным, легко поддался этому течению. Оскар предупреждал. Сначала мягко, с беспокойством в глазах. — Ландо, эти ребята… они не те, с кем стоит связываться. Ты себя не узнаешь. — Расслабься, все под контролем, — отмахивался Ландо. — Просто повеселиться. Жить же один раз. Потом предупреждения стали жестче. — Ты пропускаешь дедлайны. Ты меняешься. Это… это гадость, Ландо. Ты травишь себя. — А ты что, мой отец? — огрызался Ландо. — Перестань меня отчитывать. Я сам знаю, что делаю. Оскар молчал. Но его молчание стало другим — тяжёлым, осуждающим. Он перестал приходить на вечеринки. Перестал звонить. А Ландо, увязнув в трясине своего нового «веселья», почти не замечал его отсутствия. Почти. Тлеющая сигарета напомнила о себе, обжигая пальцы. Ландо вздрогнул, потушил окурок в переполненной пепельнице и сразу же зажег новую. Ритуал должен продолжаться. Пока тлеет сигарета, он может не думать о том, что было дальше. А дальше была та ночь. Самая ужасная, самая позорная ночь в его жизни. Он вернулся домой под утро. Не просто пьяный, а «под кайфом», с перекошенным миром в глазах и трясущимися руками. Квартира была наполнена странным, напряжённым спокойствием. Оскар сидел на диване, не спящий. Перед ним на столе лежали чертежи, но он не смотрел на них. Он смотрел на Ландо. И в его глазах не было ни злости, ни беспокойства. Там была пустота. Бездонная, леденящая пустота. — Где ты был? — голос Оскара был ровным, без единой эмоции. — Выше крыши, Оск, — хрипло рассмеялся Ландо, пытаясь пройти в спальню, но его ноги заплелись. — С кем? — С кем захотел. Что ты прицепился, а? Оскар медленно поднялся с дивана. Он подошëл так близко, что Ландо почувствовал запах его шампуня — тот самый, знакомый, уютный запах, который когда-то ассоциировался у него с домом. — Я звонил Шарлю, — тихо сказал Оскар. — Он сказал, что видел тебя в клубе с какими-то типами. И что ты… что ты нюхал эту дрянь в туалете. Это правда? Ландо почувствовал, как по спине пробежала волна липкого, гадкого пота. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд. Но стыд быстро сменился агрессией. Защитной реакцией загнанного в угол животного. — А тебе-то какое дело? Шпионить за мной вздумал? — он попытался оттолкнуть Оскара, но тот даже не пошатнулся. — Мне какое дело? — Оскар рассмеялся, но смех его был сухим и болезненным. — Ты губишь себя, Ландо! Ты меняешься в лицо. Ты влезаешь в долги, ты забросил учебу, ты вращаешься с отбросами! Я больше не могу на это смотреть! — Тогда не смотри! — крикнул Ландо. — Убирайся к черту, если я такой ужасный! Никто тебя не держит! Оскар замер. Его глаза, такие ясные и честные, вдруг наполнились чем-то тяжёлым и окончательным. — Ты прав, — произнес он так тихо, что Ландо чуть расслышал. — Никто не держит. Он повернулся и пошёл в спальню. Ландо, оглушëнный собственной яростью и действием наркотиков, остался стоять посреди гостиной, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. Через несколько минут Оскар вышел с рюкзаком и маленьким чемоданом. — Ты… ты куда? — выдавил Ландо, чувствуя, как паника, холодная и тошная, поднимается по горлу. — Я съезжаю, — Оскар не смотрел на него. Он смотрел куда-то в пространство за его спиной. — Я заберу остальные вещи позже. — Оскар, подожди… — Ландо сделал шаг к нему, но его снова затошнило, и он вынужден был опереться о стену. — Это просто… я просто перебрал. Это больше не повторится. Оскар остановился у двери. Его рука лежала на ручке. — Ты говорил это в прошлый раз. И в позапрошлый. Я тебе больше не верю, Ландо. И тогда из глубин отчаяния и наркотического угара родилась та фраза. Та, что перерезала последнюю нить. Та, что превратила любовь в ненависть. — А я, выходит, зря верил, что ты будешь рядом, когда будет тяжело? — прошипел Ландо. Его голос был полон яда. — Ты же всегда был эгоистом, Оскар. Весь в себе, в своих чертежах. Тебе нужен был удобный парень, который сидит дома и не мешает. А когда стало трудно, ты просто… сбежал. Как трус. Оскар обернулся. И в его взгляде Ландо увидел не пустоту, а нечто худшее — холодное, безжалостное презрение. — Ты не знаешь, что такое «трудно», Ландо. Трудно — это смотреть, как человек, которого ты любил, добровольно топит себя в дерьме. Трудно — это просыпаться и бояться узнать, жив ли ты еще после вчерашнего. Ты же просто плывешь по течению, как всегда. Без мыслей, без ответственности. Ты — пустота. И я устал пытаться заполнить тебя собой. Кончились краски, Ландо. Он открыл дверь. — Оскар! — закричал Ландо, но было уже поздно. Дверь закрылась. Не хлопнула. Закрылась. Тихо, но с таким финальным щелчком, что он отозвался эхом в пустой квартире и в его душе. С того дня прошло четыре месяца. Оскар забрал свои вещи, когда Ландо не было дома. Он сменил номер телефона. Он исчез из его жизни так же бесследно, как дым от этой сигареты, растворяющийся в ночном воздухе. Ландо попытался собрать себя по кускам. Он бросил наркотики, завязал со старой компанией, переехал в эту новую, бездушную квартиру. Он делал всё, что положено делать человеку, который хочет начать жизнь с чистого листа. Но чистый лист оставался чистым. Потому что нечего было на нем писать. Потому что та часть его, что была жива, осталась в той старой квартире, с тем парнем, который смотрел на него с холодным презрением. Он поднес ко рту сигарету, но она уже догорела, снова обжигая ему пальцы. Он с силой швырнул окурок в пепельницу. Дрожащими руками зажег новую. Затяжка. Дым. Пелена. Он подошел к комоду, где стояла рамка с фотографией. Они с Оскаром на пляже. Закат. Оскар смеется, глядя не в камеру, а на него, а Ландо с дурацкой улыбкой целует его в щеку. Он был так чертовски счастлив в тот момент. Его пальцы сжали рамку так, что стекло затрещало. Он хотел разбить его. Швырнуть об стену. Стереть это воспоминание, этот укор. Но не смог. Вместо этого он с силой поставил рамку обратно, отвернувшись. Внезапно его телефон снова завибрировал. Настойчиво. Раз за разом. Злость, горячая и слепая, поднялась в нем. Он схватил телефон, готовый выругаться и отключить его, но имя на экране заставило его замереть. МАКС Макс звонил редко. И почти никогда так поздно. Ландо с предчувствием нажал на кнопку ответа. — Что? — его голос прозвучал хрипло. — Ландо, — голос Макса был непривычно серьезным. — Ты где? — Дома. В чем дело? — Тебе нужно сесть. Ландо медленно опустился на подоконник. Ледяной холод стекла просочился через тонкую ткань его штанов. — Говори. Короткая пауза. — Оскар в больнице. Мир вокруг замер. Звук дождя, гул города — все стихло. В ушах зазвенело. — Что? — прошептал Ландо. — Его нашли в студии пару часов назад. Передозировка. Слово «передозировка» ударило по Ландо с физической силой. Его вырвало. Прямо на пол, на дорогой паркет. Он не смог сдержаться. Давясь кашлем и желчью, он уронил телефон, слыша, как голос Макса доносится откуда-то издалека: «Ландо? Ландо! Ты меня слышишь? С ним все будет…» Он не слышал. Он видел только одно: лицо Оскара в ту ночь. Его холодные, полные презрения глаза. И его же собственные слова, брошенные в лицо: «Ты — пустота». Оскар, всегда такой собранный, такой контролирующий себя. Оскар, который ненавидел наркотики. Оскар, который читал ему лекции о вреде. Оскар, который сломался. И Ландо понял. Это не было несчастным случаем. Это не было случайностью. Это был его приговор. Его рука, протянутая через время и пространство, вложила тот самый шприц, ту самую дозу в вены Оскара. Его слова, его предательство, его трусость — все это привело к тому, что Оскар, чистый, ясный Оскар, решил заткнуть свою боль тем самым ядом, который он так презирал. Ландо поднял голову. Его отражение в черном экране телевизора было искажено гримасой ужаса и осознания. Он был убийцей. Он уничтожил самое прекрасное, что было в его жизни. И теперь ему предстояло жить с этим. Он поднес ко рту сигарету, но его рука дрожала так сильно, что он не мог попасть фильтром в губы. Он с силой затушил ее, сжав в кулаке, чувствуя, как боль обжигает ладонь. Но боль была слабым утешением. Она ничего не искупала. Было только хуже.