Пока тлеет сигарета

Больница пахла смертью, хлоркой и болью. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в поры, становясь частью тебя. Ландо стоял в лифте, глядя, как меняются цифры над дверью, и чувствовал, как с каждым этажом внутри него сжимается тугая пружина. Он приехал сюда чуть ли не на автопилоте, не помня дороги, не чувствуя тела. Только холодный комок в груди и оглушительный рёв в ушах. Передозировка. Слово отдавалось эхом в его черепе, ритмично, как удары молота по наковальне. Оскар. Его Оскар. Чистый, праведный, ненавидящий даже табак. Оскар, который морщился, когда Ландо выпивал лишнего. Какой ад должен был твориться в его душе, чтобы он решился на это? Неужели боль от расставания он пытался так заглушить? Лифт звякнул, двери разъехались. Белый, освещëнный ослепительным светом коридор показался ему дорогой в чистилище. Он сделал шаг, и его ноги подкосились. Пришлось опереться о холодную стену. Где-то вдалеке доносились приглушённые голоса, скрип колясок, плач. Жизнь, кипящая вокруг боли, ставшей для кого-то рутиной. Макс ждал его у поста медсестер. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, было серым и осунувшимся. — Ландо, — он сделал шаг навстречу, но остановился, увидев выражение его глаз. — Он… он жив. Врачи говорят, что кризис миновал. Облегчение, острое и болезненное, как удар ножом, пронзило Ландо. Он едва не свалился на пол. Но следующая мысль была ещё страшнее: Он жив. И теперь ему придется столкнуться с тем, что он сделал. — Где он? — голос Ландо был чужим, хриплым шепотом. — В палате 481. Но, Ландо, он… он не в себе. Врачи ввели ему успокоительное. И… — Макс потупил взгляд. — И его родители уже здесь. Это было ударом под дых. Родители Оскара здесь. Они всегда относились к Ландо с теплотой, принимали его как часть семьи. А что теперь? Теперь он для них — предатель и ублюдок, чуть не убивший их сына. Ландо кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поплëлся по коридору, выискивая взглядом заветный номер. Его сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Он чувствовал себя палачом, идущим на эшафот. Дверь в палату 481 была приоткрыта. Ландо замер на пороге, боясь заглянуть внутрь. Оскар лежал на белой больничной койке, казавшейся огромной рядом с его худым телом. Он был бледен, как простыня, под глазами — темные, почти фиолетовые тени. Вены на его тонкой руке, куда был введен катетер, проступали синими чёрточками. Он спал, или был без сознания — его дыхание было ровным, но неестественно глубоким. Рядом, у изголовья, сидела его мать, Николь. Она держала его руку в своих, и по ее лицу текли беззвучные слёзы. Его отец стоял у окна, спиной к комнате, плечи его были напряжены до дрожи. Ландо постучал костяшками пальцев в дверь. Оба взрослых вздрогнули и повернулись к нему. И в их глазах он прочёл все, чего боялся. Шок. Боль. И что-то ужаснее — жалость, смешанную с укором, которая была направлена на Ландо. — Ландо, — тихо произнесла мама Оскара. Ее голос дрогнул. — Я… я приехал, как только узнал, — пробормотал он, не решаясь переступить порог. — Зачем? — раздался резкий, как удар хлыста, голос отца Оскара. Он обернулся. Его лицо было искажено горем. — Что тебе здесь нужно? Ландо опустил голову. Слова застревали в горле комом. — Я хотел… узнать, как он. — Он жив, — холодно отрезал мужчина. — Чудом. И теперь нам предстоит выяснить, почему это произошло. Почему наш сын… — он не смог договорить, сжав кулаки. В палате повисло тяжёлое молчание. Ландо стоял, чувствуя себя мальчишкой, пойманным на месте преступления. — Это я, — прошептал он так тихо, что его едва было слышно. — Это из-за меня. Николь закрыла глаза, словно от боли. Папа Оскара сделал шаг вперёд. — Что ты сказал? — Мы… мы поссорились серьëзнее, чем обычно, — Ландо заставил себя говорить, глотая слезы. — Я сказал ему ужасные вещи. Я… я во всём виноват. Он ждал крика, обвинений, да даже удара. Но мужчина лишь смотрел на него с бесконечной усталостью. — Уходи, Ландо, — сказал он наконец. Голос его был пустым. — Ты ему больше не нужен. Твоя роль в его жизни сыграна. И, видит Бог, она была разрушительной. Эти слова ранили больнее любых оскорблений. В этот момент на кровати шевельнулся Оскар. Он слабо повернул голову, веки его задрожали. Все в палате замерли. Ландо застыл, не в силах пошевелиться, затаив дыхание. Оскар медленно открыл глаза. Стеклянные, мутные от лекарств. Он смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потом его взгляд медленно скользнул к матери, к отцу. И наконец, остановился на Ландо, стоявшем в дверях. И в этих глазах, ещё не до конца осознающих реальность, не было ничего. Он смотрел на Ландо, как на пустое место. Как на пятно на стене. Как на призрак, не заслуживающий ни внимания, ни эмоций. Это был взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Презрение можно было вынести. Ненависть — оспорить. Но это безразличие… оно было смертельным. Оскар медленно, с трудом, отвел взгляд и снова уставился в потолок. Он не сказал ни слова. Не сделал ни одного движения. Он просто… устранил Ландо из своего поля зрения. Из своего мира. — Уходи, — снова, уже тише, повторил отец. — Пожалуйста. Ландо кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он сделал шаг назад, потом еще один. Его спина уперлась в косяк двери. Он последний раз взглянул на Оскара, на его безжизненное лицо, на тонкую полоску света из окна, падавшую на его щеку. Потом он развернулся и пошел. Шаг. Еще шаг. Он не бежал. Он шел, как автомат, чувствуя, как с каждым шагом в его груди вырастает огромная, черная, бездонная пустота. Та самая, про которую Оскар сказал ему когда-то. Ты — пустота. Он вышел из больницы на холодный, продуваемый ветром воздух. Дождь уже закончился, но небо было затянуто свинцовыми тучами. Он достал из кармана пачку сигарет. Руки тряслись так, что он с трудом смог зажечь зажигалку. Он сделал глубокую затяжку, но дым не принес привычного успокоения. Он был горьким, как полынь. Он смотрел на больницу, на этаж, где лежал Оскар, и понимал, что только что потерял его окончательно. Не из-за ссоры, не из-за злых слов. А из-за этого взгляда сквозь него. Ландо повернулся и побрел по мокрому асфальту, не зная куда. У него не было дома. Не было цели. Не было будущего. Была только вина, грызущая его изнутри, и образ пустых, невидящих глаз Оскара. Он добрался до какого-то заброшенного детского парка. Он сел на мокрую скамейку, не чувствуя холода. Достал телефон. Большим пальцем он пролистал галерею, пока не нашел ту самую фотографию с пляжа. Они смеялись. Они были счастливы. Они любили друг друга. Его палец завис над кнопкой «Удалить». Он сжал его, готовясь стереть это воспоминание, этот памятник его собственному падению. Но не смог. Он остался сидеть в темноте, с одной единственной сигаретой, тлевшей в его пальцах. Дым поднимался в небо, растворяясь в серой, безразличной мгле. Так же, как и он. Как и все, что между ними было.