Обсессия

«Да или нет?» Горячее дыхание, казалось опалило кожу. Казалось. Он будто физически чувствовал тёплый воздух на губах, запах взмокшей от пота кожи и взгляд острых голубых льдинок. — Эндрю. Голос настойчивее. Миньярд глухо выдохнул, будто пытаясь выкарабкаться в реальность. Пальцы крепче сжали вратарскую клюшку, ощущая её неподъемно тяжёлой. Во взгляде лишь на мгновения отразилась какая-то сумасшедшая паника тут же сменившись привычной скукой. Красные лампы за спиной загорелись. Не видел, но знал. Чувствовал каждой клеткой тела. Блять. Спасибо, что не на игре. Он медленно тряхнул головой. Нил Джостен проник в его мысли уже давно, но в последнее время окончательно заполнил его рассудок. Не просто как образ или воспоминание. Как присутствие. Фантом, поселившийся под кожей. Это было не влечение. Влечение — это простое, животное. С ним можно было договориться: удовлетворить, подавить, отвлечь. Это было что-то другое. Похожее на приступ клаустрофобии. На галлюцинацию, когда все органы чувств кричат об одном человеке. Он чувствовал его. Слышал не голос, а его тишину — ту напряженную, готовую взорваться тишину, что висела вокруг Нила перед игрой. Чувствовал на своей шее призрачное тепло его дыхания с того вечера, когда мир сузился до пространства между ними. Ощущал под пальцами не клюшку, а память о том, как напрягались мышцы на его спине, как кожа становилась горячей и влажной. Это было нарушение всех законов. Эндрю был крепостью. Его разум — последней, неприступной цитаделью. А теперь в этой цитадели жил чужой и выдворить его не получалось. Он отшатнулся назад, прислонился спиной к холодному плексигласу. Паркет под ногами, твёрдая клюшка в руках — всё было реально, осязаемо. Но реальность теряла вес. Единственное, что имело значение маячило прямо перед глазами в десятках метров. И оно же было внутри. «Почему он?» — этот вопрос уже не был анализом. Это был вопль загнанного в тупик зверя. Почему не кто-то другой? Почему не просто секс, не просто сделка, не просто тело? Почему этот назойливый, сломанный, неудобный беглец с глазами, как ёбаный айсберг? Ответа не было. Был только факт: Джостен стал системной ошибкой. Сбоем в безупречном коде его существования. И этот сбой прогрессировал. Раньше он приходил в моменты тишины. Теперь он вытеснял всё остальное. Мяч летящий к воротам растворялся, уступая место мысленному просчёту траектории движения Нила по полю. Обыденные разговоры теряли смысл, потому что смыслом был только один голос, низкий и настойчивый, звучащий в памяти. Даже ножи, привычная тяжесть в рукаве, ощущался иначе — не как гарантия безопасности, а как напоминание о той хрупкой грани, что отделяла его холодный порядок от хаоса, который нёс в себе Джостен. Эндрю резко оттолкнулся от ворот и едва ли не побежал к выходу, движения резкие, почти яростные. Он должен был это остановить. Ему нужно было... избавиться. От чувства. От этой слабости. Но когда он представил, как навсегда стирает это присутствие из своего сознания, внутри что-то ёмко и болезненно сжалось. Пустота, которая должна была наступить после, казалась не освобождением, а новой, более страшной тюрьмой. «Нил, — звучало у него в голове, уже беззвучно. — Джостен». Это было не имя. Это был диагноз. И лекарства от него не существовало. — Эндрю! Недовольный вскрик Ваймака затерялся в шуме мыслей. Эндрю не оглянулся, просто поднял руку — отмахнулся, заставил замолчать. Дверь в раздевалку захлопнулась за ним с таким звуком, будто отрезала его от одного мира и бросила в другой. В тишине гудели уши. Зеркало над раковиной показало ему отражение, которое он едва признавал своим. Влажные от пота волосы, бесстрастное лицо, пустые глаза. Маска, под которой бушевала гражданская война. Он скинул перчатки, швырнул их на пол. Пальцы потянулись к рукаву, к знакомой тяжести, но остановились в сантиметре от ткани. Нож — это был ответ внешний. На угрозу, которую можно пощупать, увидеть, перерезать. Что он сделает с угрозой, которая уже внутри? Вскроет себе череп? Он включил ледяную воду, сунул голову под струю. Шок должен был очистить. Но вместо этого, под шипением воды в ушах, возник другой звук: прерывистое, ровное дыхание рядом с ухом. Тот вечер. Когда Джостен, прижатый к стене, смотрел на него с вызовом. С тем самым ледяным, всепроникающим любопытством. Не произнесенный вслух вопрос висел в воздухе между ними гуще дыма. Эндрю выпрямился, тряхнул головой, водяные брызги полетели на зеркало. Капли потекли по стеклу, искажая отражение. Он вытер лицо полотенцем, жестко, до боли, стирая с кожи призрак чужого тепла. Секс был бы простым. Сделка — еще проще. Дать, взять, забыть. Но с Джостеном это не работало. Это было не об обмене, а о вторжении. Джостен не хотел доступа к его телу — он, сам того не зная, требовал доступа к процессам. К тем темным, отлаженным механизмам выживания, которые Миньярд оттачивал до безупречности годами. Он смотрел на Эндрю и видел не монстра, не пустоту. Он видел уравнение. И пытался его решить. И Эндрю, чёрт возьми, начал решать его в ответ. Это и была одержимость. Не слюнявое томление, а тихий, методичный психоз. Его мозг, лишенный необходимости постоянно сканировать окружение на предмет физической угрозы, теперь все свои вычислительные мощности направил на один-единственный объект. Он анализировал микровыражения на лице Джостена, когда тот бежал по полю. Прокручивал их диалоги, выискивая скрытые паттерны, сдвиги в интонации. Он строил модели, предсказывал реакции. Все ради одного: понять. Взять под контроль этот хаотичный, непредсказуемый элемент. Но чем больше он понимал, тем меньше контролировал. Потому что понимание — это не власть. Это признание. Признание того, что в Джостене есть что-то зеркальное. Та же сломленность, вывернутая наизнанку. Та же ярость, закованная не в лед, а в движение. И эта параллельность была невыносима. Она делала Джостена не чужим, а просто иным. Опаснее любого незнакомца. Эндрю потянулся за сигаретами. Бумажная упаковка хрустнула в его пальцах. Он прикурил, глубоко затянулся, наблюдая, как дым клубится под тусклым светом ламп. Никотин был ядом, который он мог дозировать. Успокоительным, которое подчинялось ему. Мысли о Ниле — нет. Они приходили, как приступ. Как абстиненция. Вне расписания. Вне логики. Эндрю закрыл глаза, и за веками вспыхнули не картинки, а ощущения. Точное мышечное напряжение в плечах Джостена, когда он готовился к рывку. Терпкий запах его пота, смешанный с дешевым гелем для душа. Тактильная память кончиков пальцев — не о прикосновении, а о сопротивлении, о том, как живая плоть напрягалась под его хваткой, не сдаваясь, а отвечая. Это было не влечение. Это было осознание. Гипертрофированное, болезненное осознание другого человека. Как будто его нервная система протянула щупальца за пределы тела и намертво прилипла к чужой ауре. И теперь таскала ее с собой, как призрачную конечность. Он услышал шаги в коридоре — быстрые, легкие, неритмичные. Не Ваймак. Не Кевин. Сердце, предательски, не забилось чаще. Оно замедлилось. Сгустилось в груди тяжелым, горячим комком. Все тело насторожилось, не как перед ударом, а как перед... разрядкой. Дверь не открылась. Эндрю выпустил дым сквозь стиснутые зубы. Рука, держащая сигарету, была абсолютно расслабленна. Идеально неподвижна. Внутри же все вибрировало от тихого, бессильного бешенства. На самого себя. На ситуацию. На него. Он представил на секунду, что было бы, открой он сейчас дверь. Поймай этот взгляд. Что он увидел бы в этих голубых льдинах сегодня? Любопытство? Тот самый неудобный, прямой вопрос? «Что с тобой, Эндрю?» И что он ответил бы? Правду? «Ты. Со мной — ты. Ты застрял у меня в голове, как навязчивый мотив. Ты нарушаешь мою тишину. Ты стал константой в уравнении, которое я не могу решить». Нет. Он бы ничего не сказал. Он бы просто смотрел. И, возможно, в этой тишине, в этом измеряющем друг друга взгляде, он бы нашел то, чего боялся больше всего: не ответ, а окончательность. Признание того, что эта «системная ошибка» неисправима. Что она — не сбой, а новое, неуклюжее, мучительное условие его существования. Лекарства не существовало. Был только Джостен. Присутствие. Фантом. Диагноз. Эндрю добил сигарету, раздавив в оцинкованной пепельнице с той же безжалостной точностью, с какой хотел бы раздавить эту слабость в себе. Но пепел смывался водой. А это — нет. Он посмотрел в заляпанное каплями зеркало. В глазах, где на мгновение мелькнула та «сумасшедшая паника», теперь стояла только тяжелая, бездонная усталость солдата, проигрывающего войну в собственных окопах. Война на два фронта. С призраками прошлого — он знал правила. С призраком настоящего — живым, дышащим и с волей к выживанию, зеркальной его собственной... Эта война только начиналась. И первое сражение он уже проиграл. Он повернулся и направился к душам, сбрасывая по пути майку. Вода будет ледяной. Как всегда. Но сегодня, он знал, даже она не сможет выжечь это чувство. Этот зуд под кожей. Имя которому — Нил Джостен.

***

Тренировка прервана. Джостен первым сорвался с места в попытке догнать Миньярда. Его клюшка с грохотом ударилась о паркет, шлем полетел туда же следом. Каждый шаг глухо отдавался в висках вперемешку с пульсацией крови. Эндрю всегда было плевать на экси, но он никогда не сбегал с тренировки. — Продолжаем, — Ваймак резко пресёк попытку остальных вмешаться, ожидая, что Нил решит проблему самостоятельно. Тишина в служебном коридоре была густой, пропитанной запахом лака для пола и скрипом одиноких кроссовок по бетону. Нил замедлил шаг, прислушиваясь. Он уловил короткий, резкий звук — мощный поток воды и приглушённый стон. Или сдавленный выдох. Нил Джостен — теперь уже окончательно Нил Джостен — давно оставил попытки сбежать. Сколько бы он ни уверял себя, что причиной тому «Лисы», это было наглой ложью самому себе в глаза. Главной причиной был гребаный Эндрю Миньярд. Причиной был бесчувственный тон голоса. Тёплые руки. Требовательные губы. Причиной был он. Нил толкнул дверь в раздевалку. Пусто. Два шага и дверь в душевую отварилась. Воздух встретил его ледяным паром и грохотом воды. Кабинка была открыта. Миньярд стоял под ледяным потоком, лицом к стене. Вода стекала по его спине. Он был неподвижен, будто застыл в янтаре собственного молчания. — Эндрю. Спина под струями напряглась. Едва заметно. Но для Нила — как вспышка света. Молчание затянулось, наполненное только шумом воды. Потом Эндрю резко дернул рукой, и поток оборвался. Тишина обрушилась, оглушительная. — Съебись нахуй, Джостен. — Нет. — Нил не двинулся с места. Он стоял, блокируя узкий проход, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах гудит адреналин. Это не было похоже ни на одну их предыдущую стычку. Здесь не было игры, не было расчёта. Было что-то настоящее и опасное. — Что случилось? — Я сказал, съебись отсюда, Джостен. — Эндрю выпрямился, но напряжение не спало. Напротив, оно сгустилось в воздухе, стало почти осязаемым, как запах озона перед грозой. — Со мной всё в порядке, — отрезал Нил на автомате. Это была защитная реакция, вросшая в плоть. Но сейчас он защищался не от вопроса, а от того, чтобы Эндрю не захлопнулся обратно в себя, как стальной сейф. — А с тобой — нет. Ты только что выбежал с паркета, как будто за тобой гнались демоны. Эндрю фыркнул, коротко и беззвучно. Его взгляд, тяжёлый и острый, как лезвие, скользнул по лицу Нила, по его сжатым кулакам. — Демоны, — повторил он, и в его голосе прозвучала горькая, искривлённая усмешка. — Угадал, Джостен. Он сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до опасной близости, до одного неверного движения. Нил не отступил. Он чувствовал исходящее от Эндрю тепло, слышал его сдавленное, неровное дыхание, видел, как дрожит мышца на его челюсти. — Нил, — выдохнул Миньярд так тихо, что это было почти движение губ, а не звук. И в этом одном слове, в том, как он его произнёс — не «Джостен», а «Нил» — было что-то сокрушительное. Признание поражения. Обвинение. И что-то ещё, от чего у Нила внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Эндрю посмотрел на него. В его глазах бушевала буря — ярость, страх, отчаяние и что-то невыносимо голодное. Он молчал, и это молчание было громче любого крика. Он не говорил «уходи». Он, кажется, не мог. Лишь молча, с преувеличенной медлительностью, повязал полотенце на поясе, и этот бытовой жест в данной ситуации казался самым безумным поступком из всех возможных. — Да или нет? — Эндрю сделал ход первым. Голос низкий, на грани срыва. — Знаешь ведь. — Да или нет, чёрт тебя подери, Джостен! — он сорвался на крик, впечатывая кулак в пластиковую стенку кабинки. Глухой удар прокатился грохотом. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Нил не моргнул. Взгляд его голубых глаз не дрогнул, удерживая этот безумный шторм в глазах Эндрю. — Да, — выдохнул он. Одно слово. Прозрачное, как лед. — Всегда да. Эндрю замер. Казалось, даже воздух перестал колебаться. Вся ярость, всё напряжение в нём не исчезло, но преломилось. Словно он только что получил не ответ, а приговор. Или ключ. Это грёбаное «да» работало на Миньярда как красная тряпка на быка. Блять. Тело едва ли не инстинктивно ухватилось за экипировку Джостена— вцепилось в мокрый от пота ворот, вытолкнуло его назад. Перед глазами поплыло пеленой тумана. Следующим, вернувшим в чувство, был звук — глухой удар тела о дверцу кабинки напротив. Ёбанный Джостен и без того был выше, а в кроссовках и того сильнее возвышался над Эндрю, заставляя босые ноги встать на носочки, чтобы сохранить давление. Сцепление было дерзким, жестоким. Но Нил не сопротивлялся. Он принял удар, принял эту хватку, и его глаза — эти ёбаные голубые льдинки — смотрели прямо на него, без тени страха, только с тем же вызовом, что и на площадке. — Ну? — хрипло выдохнул Нил, его дыхание обожгло губы Эндрю. — Это всё? Руки Эндрю дрожали от напряжения. Не от слабости. От невыносимой, кипящей ярости, которая не находила выхода. Он мог ударить. Он хотел ударить. Но это было бы поражением. Это был бы конец. Вместо этого он притянул Нила ещё ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись. — Заткнись, — прошипел Эндрю, и в его голосе звучало что-то дикое, первобытное. — Просто... заткнись. Он больше не знал, кого пытается заставить молчать — Джостена или голос в собственной голове, который выл тот же самый ответ. Да. Всегда да. Инстинктивно. Именно. Именно, блять, инстинктивно губы Эндрю нашли губы Нила. Это был инстинкт, дикое, первобытное и необходимое действие просто чтобы оставаться на плаву. Джостен выдохнул. Рвано, сдавленно. Пульс подскочил как на пробежке. Привычные сто двадцать ударов в минуту. Обыденный ритуал каждый раз как они с Миньярдом оказывались тет-а-тет. Это было жестко. Почти больно. Удар, а не ласка. Эндрю вжался в него всем телом, придавил к холодной кабинке, и его губы, его зубы, его язык были оружием — попыткой заткнуть рот, который произнес это сокрушительное «да». Он вцепился пальцами в его волосы, в затылок, яростно и целенаправленно, как будто искал рычаг, точку опоры в этом падении. Нил принял удар. Не отстранился. Его губы ответили тем же сухим, яростным давлением. Его дыхание, прерывистое и горячее, смешалось с дыханием Эндрю. Его руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки, но он не поднял их, не обнял, не оттолкнул. Он просто был. Твердый, несгибаемый, живой якорь в этом шторме. Миньярд оторвался первым, резко, с коротким хриплым звуком, похожим на удушье. Его глаза метались по лицу Нила — по припухшим губам, по ярким, слишком ярким глазам, по тому вызову, который никуда не делся. В глазах бушевала та же буря — ярость смешалась с чем-то отчаянным, почти триумфальным. Он доказал свою власть? Или лишь подтвердил, что единственное место, где ему позволено было искать якоря, было это гребаное тело Джостена? Он дышал, как после спринта. Нил — тоже. Они стояли и дышали одним воздухом, и этот воздух был густым от ярости, от адреналина и от чего-то еще, чему не было названия, но что висело между ними с самого начала. Неправильное. Необходимое. Эндрю отшатнулся, разжав пальцы. На его губах горел чужой вкус. На кончиках пальцев — память о чужом тепле, о том, как под ними жила чужая плоть. И этот сбой в системе, эта ошибка, была теперь не в голове. Она была на нём. Они стояли, разделенные сантиметрами раскаленного воздуха. Нил не шевелился, только его грудь тяжело вздымалась. На его губах, в уголке, проступила капелька крови — от слишком жесткого столкновения, от зубов. Эндрю увидел ее. Взгляд зацепился за этот крошечный знак разрушения, за физическое свидетельство того, что только что произошло. Что-то в его собственном взгляде дрогнуло, осело. Ярость стала тяжелой и липкой, как смола. — Блять, — выдохнул он беззвучно, больше для себя. Это было все, что он мог сказать. Это слово покрывало все: и его бессилие, и его ярость, и этот невыносимый, неправильный голод, который не утихал, а лишь разгорался сильнее, оставив после себя привкус крови и соли. А Нил... Нил будто бы, ёб его мать, издевался. Он не стал вытирать кровь тыльной стороной ладони,как сделал бы любой нормальный человек. Он медленно, с преувеличенной, почти театральной четкостью, провел кончиком языка по поверхности собственной губы, собирая эту ебаную каплю. Глаза его при этом не отрывались от Эндрю, и в них не было боли. Был вызов. Вечный, чертов вызов. Он сглотнул. Небольшое движение кадыка. —Успокоился? — спросил Нил, его голос был хрипловат, но невероятно спокоен. Этот вопрос, эта его неестественная выдержка были хуже любой насмешки. Эндрю почувствовал, как его собственная ярость, вместо того чтобы выплеснуться наружу, обернулась внутрь и сжалась в ледяной, тяжелый шар где-то под ребрами. Он проиграл. Не физически, а... как-то иначе. Он сорвался, а Джостен — нет. Джостен остался на своей ёбаной высоте, наблюдая за его падением. Эндрю отвернулся. Его взгляд упал на пол. Он больше не мог смотреть на это лицо, на эти губы, на которых он только что оставил свой след, и которые теперь выглядели как трофей. — Убирайся, — сказал он, но в его голосе уже не было прежней силы. Была только усталость, густая и окончательная. — Ваймак заставит меня пробежать марафон, если я не притащу тебя обратно, идем, — хрипло усмехнулся Нил, растянув рану на губе. Этот бытовой, почти нормальный аргумент в адской обстановке разбитой кабинки и растерзанного воздуха прозвучал сюрреалистично. И бесил. Эндрю он чертовски бесил. — Иди и беги, — отрезал Миньярд, махнув рукой. Движение было резким, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Меня не должно волновать, как Ваймак тебя наказывает. — Но волнует, — Нил не сдвинулся с места, блокируя выход. — Иначе ты бы просто молчал. Или ударил. А ты говоришь. Много, для тебя. Эндрю выпрямился. —Ты хочешь получить по зубам, Джостен? —От тебя? Да, — Нил кивнул, абсолютно серьёзно. — Если это то, что нужно. Но сначала мы возвращаемся на паркет. Ты — вратарь. Я — нападающий. Мы отрабатываем комбинацию до тех пор, пока ты не перестанешь видеть демонов в углах поля. А потом, если захочешь, бей. Сколько угодно. В его голосе не было вызова спорщика. Была плоская, непоколебимая уверенность. Он не предлагал утешения. Он предлагал работу. Действие. То, что они оба умели делать лучше всего. И в этом, блять, была своя логика. Своя чудовищная, извращённая правота. Это был якорь в хаосе, который сам же Джостен и вызвал. Эндрю медленно выдохнул. Пар изо рта в холодном воздухе душевой не появился, но казалось, что должен. Он почувствовал, как ледяной ком ярости под рёбрами начал медленно таять, превращаясь в другое — в то самое сконцентрированное, безжалостное внимание, с которым он выходил на площадку. Враждебное, но понятное. Он кивнул. Один раз. Коротко и резко. —Через пять минут. Уголок рта Нила дрогнул. Почти улыбка. —Четыре, — парировал он. Эндрю прошёл мимо, плечом задев его плечо. Намеренно. Ощущая под тонкой тканью джерси твёрдые мышцы и упрямый костяк. Не якорь. Противовес. В раздевалке он уселся на лавочку. Привычно достал сигарету и столь же привычно протянул вторую Нилу. Да что за чёрт! Рука застыла в воздухе на долю секунды. Этот автоматический жест был страшнее любого осознанного действия. Он выдавал укоренившуюся привычку, ритуал, в котором этот рыжий засранец уже стал частью процедуры. Частью его мира. Нил взял сигарету. Его пальцы слегка коснулись пальцев Эндрю. Холодные от воды душевой. Зажигалка чиркнула, в тишине пустой раздевалки звук был оглушительным. Эндрю закурил, сделал глубокую затяжку, пытаясь заполнить лёгкие чем-то, что не было памятью о вкусе крови и чужих губ. Он не смотрел на Нила, но чувствовал его взгляд — пристальный, неотрывный. — Хорошо, что не на игре, — наконец пробурчал Нил, выпуская дым. Эндрю промолчал, но бросил на него достаточно выразительный взгляд, чтобы Нил продолжил. — То, что произошло. Хорошо, что не на игре. Этот простой, прагматичный комментарий обезоружил больше, чем любая попытка поговорить «о чувствах». Это была констатация факта из их общей вселенной. — На игре я бы тебя не тронул, — отрезал Эндрю, глядя прямо перед собой на серые шкафчики. — Знаю, — просто сказал Нил. — На игре ты тронул бы только мяч. Они курили молча. Напряжение не исчезло, но изменило форму. Оно растеклось по раздевалке, как дым, стало чем-то общим, чем они оба дышали. Опасным, но контролируемым. Как никотин. Нил поднялся первым, с сигаретой, притупленной между пальцев. —Пошли. Твои пять минут истекли. Он не ждал согласия. Просто развернулся и пошел к выходу из раздевалки, бросив через плечо: — Одеться не забудь. Эта дерзость, эта возвращенная в голос лёгкая, почти невесомая насмешка, были словно глоток чистого воздуха после удушья. Это был их язык. Эндрю медленно поднялся с лавки. В теле оставалась тяжесть, но она была уже иной — не панической, а сосредоточенной. Как перед игрой. Он потушил сигарету, не глядя, и пошёл за рыжим затылком, маячившим в дверном проёме. Не потому, что Ваймак заставит. И не потому, что Нил сказал «пошли». А потому, что паркет, мяч, ворота — были единственным языком, на котором он мог сейчас ответить. И Джостен, чёрт бы его побрал, это знал.