Обсессия

Вечер пятницы пах дешёвым освежителем воздуха. Ритуал поездки в Колумбию висел в спёртом воздухе комнаты общежития тяжёлой, невысказанной обязанностью. Ники пытался разрядить атмосферу, забрасывая Кевина водопадом слов о чём-то бессмысленном, но тот лишь мычал в ответ, уткнувшись в запись какого-то матча. Аарон пялился в стену, будто силой взгляда мог прожечь в ней портал к Кейтлин. Его раздражение было почти осязаемым, как пыль на лампе. — Сегодня ты за рулём. Голос Эндрю разрезал болтовню Ники, как лезвие. Без предлога, без взгляда. Просто холодный, отчеканенный факт. Ключи от «Мазерати» взмыли в воздух короткой серебристой вспышкой и приземлились не в ладонь, а рядом с ногой Нила — тупым стуком о потертый ковёр. Нил вздрогнул не от неожиданности, а от точности броска, от этого безошибочного, едкого расчёта. В комнате на секунду повисла тишина. Даже Аарон оторвался от своего портала в никуда. Эндрю уже был спиной к ним. Просто уходящая спина, оставляющая после себя вакуум. Нил наклонился. Пластик и металл ключей были холодными. Он сжал их в кулаке так, что зубцы впились в ладонь, оставляя чёткие, болезненные отпечатки. — Только не поцарапай шедевр, а? — язвительно усмехнулся Ники, поднимаясь, но шутка прозвучала плоско, сорвавшись в тишину, которую оставил после себя Миньярд. Они повалили к выходу стайкой, но Нил на мгновение задержался. Он смотрел на блестящий металл в своей руке. Это был не ключ. Это был щит, брошенный к его ногам. Или меч, который теперь нужно было нести. Вечерний воздух за дверью был прохладным и резким, как шлепок. У обочины, словно капля ночи, застыл чёрный «Мазерати». На пассажирском сиденье, откинувшись назад и натянув капюшон на глаза, сидел Эндрю. Живая статуя. Монумент собственному отчуждению. Он не спал — Джостен это знал. Он просто исчез внутрь себя, отключив все входы и выходы. Нил сел за руль. Кожа сиденья тихо вздохнула под ним. Он вставил ключ, повернул. Рёв двигателя, обычно просто громкий, сейчас прозвучал неприличным, вызывающим рёвом в тишине их двоих. Он тронулся с места, стараясь вести машину так же безупречно и экономично, как бежал по полю: плавный разгон, точные движения, ни грамма лишнего. В салоне воцарилась тишина. Но это была не просто тишина — это был тот же самый густой, электрический вакуум из душевой, растянутый теперь на пространство салона. Его наполнял не гул мотора, а память. Память о солёном привкусе крови на губах. О хриплом, сдавленном дыхании, смешанном с шипением ледяной воды. О вопросе, повисшем между ними стальным лезвием. И о простом, страшном «Да», которое теперь вибрировало в воздухе, касаясь кожи, как ток. Машина неслась по шоссе, разрезая темноту. Нил сжимал руль, чувствуя, как тишина между сиденьями густеет, превращаясь во что-то плотное, живое и невыносимо громкое. Хэммик, зажатый на заднем сидении как бутербродная начинка между молчаливым Кевином и мрачным Аароном, вдруг ожил. Он наклонился вперед, его рука, длинная и назойливая, потянулась к центральной консоли — должно быть, чтобы вскрыть эту гнетущую тишину очередной порцией оглушительного треша. Должен же кто-то разрядить обстановку,— вероятно, думал он. Музыка, громкая и бездумная — вот решение. Нил лишь успел осмыслить этот жест, как в его боковом зрении мелькнуло стремительное движение. Эндрю не повернул головы. Он просто резко поднял руку сжатую кулак и тыльной стороной не глядя точно всадил её в переносицу Ники. Удар прозвучал тупым, влажным щелчком — звук кости о кость, приглушённый плотью. — Ай! Чёрт, Эндрю! — завопил Хэммик, с преувеличенной скорбью зажимая лицо и откидываясь на сиденье. — Ты что, решил мне нос сломать, псих? В его голосе, несмотря на жалобный тон, не было настоящей паники или ярости, а лишь знакомое негодование. — Нил! — Ники с новой силой уцепился пальцами за спинку переднего сиденья, будто мог в самом деле его раскачать, переводя игру на другого. Глаза его были широко раскрыты в наигранной мольбе. — Попроси его быть внимательнее к чувствам других. Хоть немного человечности! Нил не повернул головы. Дорога перед ним была чёрной лентой, разматывающейся в свете фар. Он лишь слегка сжал пальцы на руле, ощущая подушечками текстуру кожи. — Вот сам и проси, — лениво отозвался он. Его взгляд не дрогнул, не оторвался от асфальта. Он был здесь не для того, чтобы быть буфером или переводчиком в их извращённых ритуалах общения. Аарон едва слышно, но отчётливо хмыкнул. Это был звук усталого узнавания: спектакль продолжается. Эндрю же лишь лениво приоткрыл левый глаз — единственную видимую часть его лица из-под капюшона. Взгляд скользнул по Ники, который корчился, скорее изображая агонию, чем испытывая её, с холодным, почти скучающим безразличием. Проблемы нет. Есть только шум, который нужно прекратить. — Наклей пластырь, — произнёс он. — И будет как новенький. Он снова прикрыл глаз, погружаясь обратно в свой немой капюшон, отрезав себя от разыгравшейся мелодрамы. Первой остановкой на их привычном пути в никуда было кафе «У Красотки». Его неоново-розовая вывеска, выцветшая от времени и погоды, светилась в ночи как дешевый маяк. Они заезжали сюда уже столько раз, что ритуал отпечатался в мышцах, но обычно Нил был лишь пассажиром, молчаливым придатком в этом процессе. Машина ещё не заглохла, как задняя дверь распахнулась. Компания с заднего ряда вытряхнулась наружу, нарушая тишину уличного вечера. В основном источником шума, как всегда, был Хэммик — он вывалился с театральным вздохом, всё ещё теребя переносицу, и тут же закурил, делая первый глубокий затяг с видом человека, только что избежавшего гильотины. Дэй вылез молча, его внимание уже приковано к экрану телефона, а «тот, который нормальный» Миньярд просто вышел, потянулся и уставился куда-то в темноту, всем видом показывая, что его мысли всё ещё где-то с Кейтлин. Эндрю — даже не пошевелился. Он остался сидеть на своём месте, всё так же откинувшись, с капюшоном на глазах. Его неподвижность была настолько полной, что казалось, он врос в кожаное сиденье. Нил отпустил педаль тормоза, ожидая. Воздух в салоне снова стал плотным, но теперь это была другая плотность — не тревожная, а предписывающая. — Поехали искать парковку, — лениво протянул он, не меняя позы. Нил лишь кивнул, сам себе, и снова тронулся, оставляя троих у входа под неоновым светом. В зеркале заднего вида он видел, как Аарон бросает короткий, ничего не значащий взгляд на удаляющиеся задние огни машины, а Ники что-то оживлённо говорит, размахивая сигаретой. Теперь в машине снова остались только они двое. И гулом двигателя, и этой новой, почти интимной тишиной, напоминал о том, что парковка — это не просто поиск свободного места. Это отсрочка. И они оба это знали. Двигатель рычал на низких оборотах, когда Нил наконец увидел свободное место — узкую щель между грузовиком и мусорным баком. Мысли его были затуманены белым призраком непротянутой сигареты, пальцы сжаты на руле так, что кости ныли. Вместо плавного захода он резко, почти яростно выкрутил руль. «Мазерати» взвыл в протесте. Шины взвизгнули по асфальту, описывая не дугу, а резкий, дерзкий крюк. Инерция швырнула всю тяжесть машины в сторону, а внутри салона мир на мгновение перевернулся. Непристёгнутые мелочи полетели, кожа сидений заскрипела. И Эндрю — неподвижная, отгороженная статуя — рухнул с своего трона. Его откинутая поза сыграла против него. Капюшон съехал, открывая на мгновение ослеплённые глаза, прежде чем он всем весом, всем неожиданным весом своего отстранённого существования, впечатался левой щекой в плечо Нила. Контакт был жёстким, неумолимым — кость к кости, тепло к теплу. Он оттолкнулся мгновенно, как от огня, отпрянув обратно на своё сиденье. Выпрямился, поправил капюшон, но его дыхание, ранее неразличимое, стало резким и чётким в тишине, воцарившейся после маневра. Он не смотрел на Нила. Он смотрел в темноту за лобовым стеклом, но взгляд его был остекленевшим, обращённым внутрь. — Блять, — выдавил он сквозь сжатые зубы. Слово вырвалось не как ругательство на плохую парковку. Оно было низким, густым, пропитанным яростью. Яростью на потерю контроля, на Нила, на машину, на этот долбаный вечер, на всё, что привело к тому, что его щека до сих пор чувствовала тепло чужого плеча, а в воздухе между ними висела невыкуренная сигарета, ставшая теперь самым опасным предметом в салоне. Тишина после визга шин была оглушительной. Нил выдохнул. Звук вышел резким, рваным, будто его вытолкнула из груди та самая инерция, что швырнула машину в сторону. Он и сам от себя не ожидал такой ярости в манёвре. Это не была точность — это был сброс. Он разжал пальцы на руле. Суставы болели. А плечо… плечо горело. Не болью, а чётким, жгучим воспоминанием о соприкосновении. Казалось, скула Эндрю, твёрдая и острая, не просто ударила, а впечаталась в его мышцы — не синяк, а призрачное клеймо. Точка контакта пульсировала, будто заражённая той же яростью, что звучала в сдавленном «блять». Он не смотрел в ту сторону. Просто сидел, слушая, как бьётся его собственное сердце. Сигарета, всё ещё зажатая в неподвижных пальцах Эндрю, казалось, вот-вот вспыхнет от напряжения, висящего в воздухе. А воздух в салоне и впрямь стал густым, как смола. Гул двигателя на холостых казался натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть. — Да или нет? Голос был низким, ровным, без тени сомнения. Он не звучал вызовом. Он звучал констатацией. Обычно этот вопрос, отточенный и беспощадный, задавал Миньярд. Теперь пришло время ему давать ответы. Эндрю медленно повернул голову. Капюшон окончательно сполз, открывая лицо. На нём не было привычной маски безразличия. Искривлённая, почти истерическая ярость, смешанная с чем-то вроде шока. Он не ожидал такого. Не ожидал, что его собственный клинок будет так спокойно направлен ему в грудь. — Ты совсем конченный? — вырвалось у Эндрю. И тут же, неожиданно даже для самого себя, его губы исказила короткая, сухая усмешка. Беззвучная, безрадостная. Смех над абсурдом. Над тем, что запертый в машине с этим упрямым, бесстрашным существом, он сам оказался загнан в угол своим же оружием. Но Нил не отвлекался на усмешку. Он даже не моргнул. Его взгляд, синий и неумолимый, как лезвие, впивался в Эндрю. Не прося — требуя. Игра окончена. Он дал свой ответ, а этот чертов психопат отмалчивался. — Да или нет? — повторил он. Ответа можно было избежать, проигнорировать, разбить лицо. Но вопрос уже повис в пространстве между ними, и от него нельзя было отмахнуться. От него можно было только сбежать. Или ответить. Слова повисли в воздухе стальной петлёй. Эндрю почувствовал, как пол, а точнее сидение, под ним стал зыбким. Его рука, действуя на чистом, животном импульсе, дёрнула ручку двери. Резко, с силой. Щёлк. Тупо. Безрезультатно. Заперто. Ха! Ирония ударила в виски ледяным молотом. Замечательно! Просто великолепно! Всё под его полным и абсолютным контролем! Он — хозяин положения, пойманный в собственную ловушку, загнанный в клетку из кожи и полированного металла. С губ сорвался звук — не смех, а что-то сухое, надтреснутое, похожее на ломающуюся ветку. Нервный, тихий смешок, в котором не было ничего весёлого. Только чистая, неразбавленная истерика на пороге. И за этим порогом, подгоняемые паникой и чувством ловушки, уже полезли призраки. Не образы, а ощущения: запах дезинфекции, чувство беспомощности, мягкий дневной свет в окнах, которые тоже не открывались, голос где-то над ухом. Сознание замутилось, реальность — чёрный салон, розовые огни кафе вдалеке, профиль Нила — поплыла, накладываясь на другие, старые картинки. Черт. Чёрт. ЧЁРТ. И контроль, тот самый, за который он цеплялся как за спасательный круг, растворился, уступив место первобытному, животному страху запертого существа. Голос, когда он заговорил, был не его голосом. Это был хрип, поломанный и лишённый всей привычной плоской индифферентности. Отчаянный. На грани. — Джостен, блять! — его голос прозвучал сдавленно, с хриплой, неконтролируемой дрожью. Паника, захлёстывающая с головой. — Выпусти! Это был уже не разговор. Это была эвакуация. Немедленная. Прямо сейчас. Пока стены не сошлись окончательно. Щелчок разблокировки прозвучал тихо. Нил нажал кнопку едва завидев — не просто напряжение, а ту самую дикую, бездонную панику, мелькнувшую в глазах Эндрю. Это был инстинкт, быстрее мысли. Но было уже поздно. Миньярд будто не замечал щелчка, не видел открывшегося выхода. Его мир сузился до точки соприкосновения. Он судорожно вцепился пальцами в предплечье Нила — не чтобы удержать, а чтобы зацепиться. Железная хватка теперь дрожала. Пальцы впивались в ткань рукава, в мышцу под ней, ища опоры в реальности, которая уплывала из-под ног. Призраки прошлого и пугающе, невыносимо реальная близость Нила в настоящем сплелись в один удушающий кокон. Запах кожи, бензина и своего же пота смешался с другим запахом — отталкивающим, из комнаты с закрытыми шторами. Скрип кожи сиденья стал звуком кровати. Тепло под пальцами превратилось в невыносимый жар навязанной, чужой кожи. Его не было здесь, в «Мазерати». Он был там. Безвольный. С разбитой психикой и телом, которое больше не слушалось. Время, полное насилия. Время, которое он так отчаянно пытался забыть, зарыть в себе под тоннами цинизма. Он уверял себя, что всё в прошлом. Что теперь он хозяин. Что расстояние — его лучший друг, а Нил — просто точка в поле его контроля, всегда на правильном, безопасном удалении. Блять. Мысль пробилась сквозь панику, острая и ясная, как осколок. Он проиграл. Не Нилу. Самому себе. Своей памяти. Своему сломанному мозгу, который в самый неподходящий момент предал его, подменил реальность кошмаром. Он резко, с отвращением к самому себе, дёрнул руку назад, будто обжёгся. Дыхание его было неровным, прерывистым, как после спринта. Он отпрянул к своей двери, к тому самому выходу, который теперь был открыт, но чувствовался таким же недостижимым, как тогда. Он не смотрел на Нила. Он смотрел в темноту за стеклом, но видел только собственное отражение — бледное, искажённое, лицо того мальчика, которого больше не должно было существовать. Как только железная хватка ослабла и Эндрю отцепился, отпрянув в свой угол, Нил двинулся. Без слов. Без колебаний. Он молча открыл свою дверь и вышел в прохладную ночь. Звуки улицы — далёкий гул, чей-то смех — ворвались в салон, но не коснулись Миньярда. Он сидел, застывший, дыхание всё ещё рваное, взгляд прилипший к чёрному стеклу, в котором отражался его собственный, чуждый ему призрак. Звук шагов по асфальту был твёрдым и быстрым. Миньярд, всё ещё борясь с остатками паники, с тем, как внутренности выворачивает наизнанку от стыда, даже не успел понять, что происходит. Дверь со стороны пассажира распахнулась с силой, нарушая его убогий кокон. Силуэт Нила, подсвеченный уличным фонарём, заполнил проём. И прежде чем мозг успел обработать угрозу, железные пальцы вцепились в ворот его худи. Не в плечо, не в руку — именно в капюшон, в ткань на шее, стягивая её, нарушая дыхание. И потащили. Джостен выволок его из машины одним мощным, неоспоримым движением — как вытаскивают мешок с мусором. Эндрю споткнулся, едва успевая поставить ноги на асфальт, его вес на миг повис на захвате Нила. Это было грубо, примитивно, как выводящий удар. Следующее, что он ощутил — реальный удар. Короткий, глухой, яркий. Затылком о стекло заднего ряда «Мазерати». Боль вспыхнула звездой в черепе, резкая и конкретная. Больно. Но не та размытая, удушающая боль из прошлого. Это была боль здесь и сейчас. Острая. Физическая. Материальная. Прежде чем он успел собраться с мыслями, сориентироваться, Нил с силой прижал его к холодной, гладкой обшивке. Лопатки и позвоночник впились в металл. Холод просочился сквозь ткань худи, контрастируя с жаром паники, всё ещё бушующей внутри. Лицо Нила было близко. Не в сантиметрах — в сантиметрах оно было всегда опасно близко. Но сейчас это была другая близость. Не интимная. Не угрожающая. Это была присутственность. Жёсткая, неумолимая, пригвождающая к настоящему моменту. Нил не говорил. Он просто держал. Силой своего тела, своего взгляда, своего непреклонного молчания он вколачивал Эндрю обратно в реальность. В «здесь и сейчас» холодного асфальта, рёва далёких машин и жёсткого стекла под затылком. Каждым мускулом, каждым сухожилием он говорил одно: Ты здесь. Со мной. Не там. Здесь. Нил держал его, не давая двинуться, пригвождая к настоящему. К холодному металлу. К боли. К своему близкому, тяжёлому дыханию, смешивающемуся с его собственным. Никаких призраков. Только это. Только сейчас. Только они двое, жёстко вписанные в реальность кузова чёрной машины под тусклым светом уличного фонаря. Воздух вырвался из легких Эндрю не криком, не стоном. Это был тихий, едва слышный выдох — сдача. Капитуляция всей этой колючей проволоки, которой он десятилетиями ограждал себя от мира. Напряжение в теле, за секунду до того готовое к яростному отпору, вдруг ушло, сменившись тяжелой, почти невыносимой усталостью. И тогда его руки — те самые, что только что дрожали в панической хватке, — сами нашли воротник Нила. Чтобы притянуть. Сила в этом движении была не яростной, а отчаянно необходимой. Он втянул Нила в свое пространство, сократил последние сантиметры, которые отделяли боль от спасения, холод металла от человеческого тепла. В темноте, в тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием, он повторил вопрос. Не как требование. Как мольбу. Как единственную нить, за которую можно ухватиться, чтобы выкарабкаться из ямы. Голос его был низким, сорванным, лишенным всякой привычной плоской интонации. В нем слышалось все: и ярость, и стыд, и невыносимая усталость, и та самая, запретная потребность. — Да или нет?.. Он повторил вопрос, висевший в воздухе десятки раз. Тот самый, на который он сам так и не дал ответа. Он бросал его Нилу, как вызов, как испытание, как способ держать дистанцию. Теперь он возвращал его, вложив в него всю свою разбитую, неприкрытую правду. Он не мог больше спрашивать, не предложив ничего взамен. Не показав, что вопрос — это не ловушка для другого, а ключ, который он наконец готов повернуть в собственной клетке. Он ждал. Затаив дыхание. Прижимаясь к единственной твердыне в рушащемся мире. — Всегда да, — глухо отозвался Нил. Слова были простыми, как удар камня о землю. В них не было обещаний на будущее. Только констатация факта, твёрдого, как гранит. Он не знал всех подробностей «до». Но той тени, того ужаса, что иногда мерцал в глазах Эндрю, той ярости, что была обращена внутрь, — этой малости было с избытком, чтобы понять. Чтобы пытаться. Не из жалости. Из необходимости, глубокой и личной. Пытаться стать ближе. Стать тем, чьё присутствие не будет вызывать отвращения или страха. Быть рядом не для контроля, а для помощи. Он не говорил этого вслух. Но это было правдой, потому что Эндрю уже давно стал для него таким человеком — якорем в его собственном бурном море. Наступила пауза. Длинная, наполненная биением двух сердец и шумом далёкого города. Эндрю слушал. Слушал не слова, а ту тишину, что была за ними. Истину, которая не требовала доказательств. Потом он медленно, будто пробуя на прочность, отстранился. Его руки разжали воротник Нила. Он не отпрянул, просто создал между ними дюйм воздуха. Его взгляд, всё ещё тёмный от пережитой бури, но уже не потерянный, встретился с взглядом Нила. — Всегда да, — повторил Миньярд. Голос едва ощутимо дрогнул на первом слове, выдавая остаточную дрожь, но к концу фразы уже обрёл привычную, стальную плосковатость. Он возвращал себе контроль. Не для того, чтобы отгородиться. Чтобы установить новые правила. — Пока я не скажу нет. Это была не отговорка. Это было условие. Обещание и предупреждение в одном. Признание того, что «да» существует, но границы по-прежнему принадлежат ему. Он не отдавал себя целиком. Он предлагал доступ — условный, ограниченный его собственным «нет», которое он имел право озвучить. Это был максимум доверия, на который он был способен. И минимум, без которого Нил, как он понял, не отступит. Он откинул голову назад, к холодному стеклу машины, но уже не как пригвождённый, а как опирающийся. Дыхание его выровнялось. Призраки, отступив, оставили после себя пустоту и странную, непривычную лёгкость. Битва была проиграна, но война, казалось, наконец сменилась хрупким перемирием. Нил не двигался несколько секунд, давая словам — и своим, и Эндрю — раствориться в ночном воздухе. Давая этому новому, хрупкому согласию обрести форму. Потом он наклонился. Медленно. Так медленно, что каждое движение было читаемо, как открытая книга — без угрозы, без требования. Это была не атака. Это было предложение. Проверка новых границ. Его губы, тёплые и чуть шершавые, коснулись кожи Эндрю на шее, чуть ниже линии челюсти. Мимо артерии, чей бешеный ритм постепенно успокаивался. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было прикосновение. Контакт. Подтверждение: я здесь. Это я. Тело Эндрю отозвалось мгновенно, вопреки разуму. По коже побежали мурашки, резкая, почти электрическая волна, от точки соприкосновения по всему телу. Он дёрнулся — не чтобы оттолкнуть, а как непроизвольная судорога, рефлекс глубоко запрятанной защиты. Но отступать было некуда. За спиной — холодный, неумолимый металл машины. И он упёрся в него, ощущая одновременно и твёрдую реальность кузова, и мягкое, обжигающее тепло губ Нила. Замер. Дыхание снова спёрлось в груди, но уже не от паники. От шока. От того, как это… не отвратительно. Как это не вызывает немедленного желания биться, кусаться, уничтожать источник прикосновения. Как этот контакт, вместо того чтобы стирать его, наоборот, заземляет в настоящем, в этой точке, где холодное стекло встречается с тёплым дыханием. Это длилось мгновение. Или вечность. Пока Нил не отстранился, оставив на коже жаркое, пульсирующее воспоминание о прикосновении. Он не смотрел Эндрю в глаза, давая тому собраться. Просто стоял рядом, разделяя тишину. — Пошли. Слово Нила прозвучало не как приказ, а как констатация. Сцена окончена. Он сделал шаг назад, его движение было уверенным, лишённым колебаний. Дверь пассажирского сиденья захлопнулась с тихим, но чётким щелчком доводчика. Звук был таким же окончательным, как опускающийся занавес. Эндрю, всё ещё прислонённый к машине, едва ли его услышал. Его внимание было сосредоточено на одном месте. Он медленно, почти нерешительно, провёл кончиками пальцев по шее. Там, где секунду назад были теплые, шершавые губы, теперь оставалось лишь призрачное ощущение — не влажное, а теплое, как отпечаток. Он прислушался к себе. К телу, которое не кричало от отвращения. К нервам, которые пели, но не сиреной тревоги. Из его горла вырвался короткий, хриплый звук — не смех, а скорее усмешка над абсурдом ситуации, над самим собой. Над тем, что сломал его не удар, не угроза, а… это. — Отлично сработано, — выдохнул он, голос всё ещё слегка сорванный, но уже обретающий привычную, язвительную оболочку. Он оттолкнулся от машины, потирая ладонью затылок, где под кожей пульсировала конкретная, ясная боль от удара о стекло. Эта боль была предпочтительнее. Она была честной. Нил оценивающим взглядом проверил, не поцарапал ли он чего при той лихой парковке и бросил на него короткий взгляд. В нём не было ни торжества, ни мягкости. Была лишь практичность человека, который сделал то, что нужно было сделать, и теперь движется дальше. — Ничего лучше не придумал, — отозвался он, его тон был ровным, почти бытовым. Он кивнул в сторону, откуда лился розоватый свет неона. — Шевелись уже. Это не было грубостью. Это был мост обратно — к их привычному обмену колкостям, к поездке в Колумбию. Нил повернулся и пошёл в сторону кафе, не оглядываясь, давая пространство. Эндрю задержался ещё на секунду, глядя на чёрный блеск крыши машины, на своё смутное отражение в стекле. Потом хмыкнул — уже почти по-настоящему — и, потянув капюшон обратно на голову, направился вслед за Нилом. Не догоняя, но и не отставая. Держа дистанцию, которая теперь ощущалась иначе. Не как стена, а как натянутая, живая нить.