Аннигиляция: Ante Factum*

«Хорошо, что когда прилетел геликоптер, я так вцепился в эту книжицу, что не было шанса её забыть. Было бы ужасно, если бы она попала в руки домашних. Хотя они и не умеют читать. Читать умеют инквизиторы. Но даже не в этом дело. Не хотелось бы лишиться памяти — о первых шагах, о пути… Я больше не могу написать «к тебе, Аурель». Не пишется. Нечестно было бы после всего продолжать его обожествлять. Он четко дал понять (так сам и сказал!) — что он живой человек. Что хочет сблизиться со мной в таком качестве. И то, что может быть сказано, должно быть сказано лично. А что я думаю сам по себе… я пока не понимаю и сам. Но, может быть, в записках станет яснее. Это правда была очень странная ночь. По всем меркам — нижним, вышним. Давним. До сих пор словно туман в голове, когда вспоминаю моменты… Хотя чувствовал я себя замечательно! Даже не было головокружений! И никаких приступов. Как тогда, с Фаэ… А в этот раз, ещё когда мы отлучались в купальню, он выдал мне россыпь разноцветных пилюль, упакованных в прозрачную пленку. Таких же, как давал лекарь. Напомнил, как принимать. Фаэ всегда слишком заботился о моем здоровье! Но на этот раз я правда благодарен ему. За всё. Я почти не тревожился, что тело подведет в неподходящий момент. Почти справился и с дрожью, и с замерзшими пальцами. Кажется, той ночью я вовсе не мерз. И почему Фаэ назвал Ауреля „снежной королевой“?»

***

— Хочешь, в центре сейчас будешь ты? — Снежной нежностью, исцеляющей сталью по нервам проходится шепот. Проворные пальцы на члене — средоточии уязвимости. Держит в узде. Понукает — упорным взглядом, ожидающим ответа. — Хочу. — Голос неподконтролен — понижен и тих. Краткое слово сглатывается дрожью пересохших связок. Пересохшие губы рефлекторно облизывает язык. Честность обезоружит участливого хирурга? Блеск стали неумолим, но подсвечен улыбкой: — Так возьми. Возьми, что заслужил. — Команды отдаются шепотом? Цепного пса зовут к ноге. Инкуб получает разрешение. — Твоя очередь быть обласканным. Да, Кай? Аурель не поворачивается полностью, лишь скашивает глаза. И руку не убирает с члена. И губы не приближает к губам. Фаэ молчит. Героически. — Да. Я… мог бы… — Кай снова запинается. Отступается: — Но, может быть, вам лучше… Остаться одним? — Не вздумай. — Фаэ пресекает попытку побега. Не нужно резких движений — достаточно склонить голову, чтобы коснуться щекой щеки. Румянец пышет жаром буквально. — Ты же не оставишь бедного инкуба с развращенным ангелом наедине! — Фаэ. — Аурель чуть закатывает глаза. И немного плотнее сжимает пальцы. — Ммм? — жалобное мычание пытается походить на вопрос. — Фаэ… С каких это пор мастер опасается своих учеников? — И снова рептилий шелест — трещотка гремучей змеи, важность кобры. Пташка всё больше смахивает на летучего змия! Смахивает на самого Фаэ, подмигивая: — Всё будет в лучшем виде. Аурель наконец убирает руку. Но только чтобы избавить от одежд. Фаэ — единственный одетый на этом ложе. Был. Кай присоединяется к заводиле, постепенно наполняясь азартом. Пока Аурель борется с брюками, подрагивающими пальцами расстегивает рубашку. Пуговицы — дьявольское изобретение! Молнии — дар богов. Шелковое белье — продукт эдемских мануфактур — больше не сковывает плоти. Обнаженность тела соответствует открытости взгляда. Отвлекаясь почти безуспешно от собственных ощущений, Фаэ ищет оттенки эмоций во встречных глазах. Серые, настоящие глаза Ауреля отрешённы и затуманены. Голубоглазой невинности больше нет. Но и в сердце он не впускает. Карие, живые глаза Кая так и бегают от одного к другому, в поисках подтверждения каждого движения и действия. Карие глаза неизменно улыбаются Фаэ. Может быть, даже немного восхищены… Фаэ не привык себя недооценивать, но конкурировать с Аурелем никогда и не брался. Тем более в сердце фаната. Тем более после того, как… — Ах!.. Кай, родной, разве можно так обращаться с инкубом? Фаэ не слушают — продолжают щекотать языком сосок. Научились приемам: как добиться того, чтобы маленький участок плоти отвердел максимально, стал чувствительным настолько, чтоб разряды пронзали тело до кончиков пальцев ног. Наконец Кай отстраняется, посасывая напоследок и отталкивая кончиком языка. Шаловливый рот изгибает в улыбке. — Можно. — Ресницы хитро прикрывают глаза. — Можно же, Аурель? Издевается. Но Фаэ почти благодарен этим простодушным подколам. По крайней мере они заставляют настырного аспида оторваться от облюбованного плеча. Левого, если быть точным. Разве за ним должен стоять ангел? Разве должен он впиваться между ключицей и шеей с таким азартом, что ему позавидовал бы любой вампир? Только не кровь высасывает, а дрожь и стоны. Ну да это пока… — Нужно. Сегодня, видимо, такая игра. Фаэ строит из себя недотрогу. Мы должны соответствовать. С этими словами Аурель окончательно опрокидывает Фаэ навзничь — плашмя, на подушки. Распластан, но не подчинен. Изуверы склоняются над ним. — Быть центром внимания непросто? — интересуется с лживым сочувствием Аур. — Терпимо, — удается ответить достаточно ровно. — Только вот… предлагали же что-то взять, а так ничего и не дают. Дразнятся. Аурель усмехается. Нет, Аурель открыто смеется! Нечасто такое увидишь! — Ох, Фаэ! Хотел бы, давно уж взял бы. А может… тебе привычней, для начала, как встарь? — Как?.. — Не получается договорить. Аурель, обрушившись всей хрупкой мощью метафорического крыла, перекатывает Фаэ на бок. Прижимается со спины. Чувствуется прикосновение теплой упругости к ягодицам. — Например, так?.. — О да. — Мгновенно вспыхнувшая жажда не позволяет язвительно отпираться. Допускает почти мольбу: — Да. Мольбе на удивление быстро внимают, будто спеша успокоить, бесстыдные скользкие пальцы. Упражнения с лубрикантом, конечно же, ангелам не чужды. Но Фаэ всё равно не ожидал такой прыти. Не ожидал — тесноты объятий, и опаляющего дыхания в шею, и откровенности проникающих прикосновений. Выдыхает шумно — воздух покидает легкие как-то особенно легко. А обратно вдыхается наэлектризованная сладость. И голосом подкрашивается. У голоса Ауреля оттенок по-прежнему как у нежной стали: — Фаэ… Ты пахнешь пожаром. И древесной смолой. Будто леса горят… Леса? Откуда бы у горнего жителя такие образы! Горение же явно присутствует. — Горят, — Фаэрон улыбается. — Ты умеешь поджигать, Аур. — Учился у лучших, — прохладный смешок на ухо обжигает тоже. Спокойно отдается команда: — Кай, помогай гасить. Пока Аурель изводил подготовкой — проникновения тонких пальцев уже недостаточно, перспектива единения поощряет сверхчувствительность — Каю приходилось наблюдать со стороны. Как бы ни был отвлечен Фаэрон на свои ощущения, он не мог не заметить отчужденности, подкрадывающейся к нему. Отдаленности. А после команды Кай вновь воспрял духом. О нём не забыли! Он нужен — в центре. Улыбка и щекочущий взгляд из-под русой челки, и вот уже Кай с готовностью склоняется к члену. Обхватывает губами именно в тот момент… — Мгх!.. — вырывается стон сквозь зубы, когда Аурель — непостижимый и недостижимый — наконец-то входит в него. Как тогда. Но совсем иначе. Нежно, медленно. Именно так, как тогда мечталось. А сейчас — хотелось бы жестче. — Вы сводите инкуба с ума. — Жалоба искренняя. Предложение неожиданное: — Кай… А ты не хотел бы… — Присоединяйся, Кай. — Голос Ауреля напряжен. Это приятно. Почти так же приятно, как всё глубже проникающий член. — Если хочешь… Тогда Фаэ будет по-настоящему… в центре. Паузы отсекаются толчками — плавными, но всё более глубокими. Упоительными. Как же жаждал Фаэ вновь почувствовать их! И настолько же — не надеялся. — Хочу. Я давно хочу. Фаэ, тогда… — Кай зачем-то пытается объясниться. Фаэрон прерывает его, привлекая к себе. Губы смыкаются поцелуем. Он давно не сомневается в его искренности. Глупо было позволить себе сомневаться! Здесь запутались все. Здесь все сплелись и — разбираются. В честных движениях плоти, дарящих радость. В близости тел, гарантирующей принятие и покой. Поцелуй прерывается лишь для большего единения — гибкое тело поворачивается спиной. Фаэ скользит по нему ладонью. Пересчитав косточки и напряженные мышцы, обнаруживает восстающую плоть. Аурель приостанавливает движения, напоследок проникнув поглубже, и подает флакончик со смазкой. Нашарил где-то. Заботливый какой! Совсем как Фаэ. Только — ближе. Фаэрон всегда чувствовал Ауреля — ближе, лучше, глубже — чем самого себя. Мысль скользит, как скользят умелые пальцы, совершая привычный, требующий сноровки, но не пристального внимания акт. Важнее — успокоить Кая поцелуем, в шею — а мыслям можно позволить течь. Как текущее время застывших мгновений — словно марево свечных огоньков: пламя, вроде бы, на том же месте. Тогда что сгорает? И почему дрожит? Фаэрон наблюдал со стороны за соитием своих… любимых? Так же вот подавал смазочку! Аурель руководит процессом, находясь непосредственно в нём. В нём. Фаэрон насаживается на его член, своим проникая в девственный анус Кая. Вокруг слишком много невинностей! Не разрушить за один прием. — Ты как?.. — Прошептать в растрепавшиеся русые вихры. — Это… это странно! — усмехается Кай. Сфинктер сжимается плотнее, а потом расслабляется. — И хорошо. Это… правильно. Правильно! Фаэ глубже вдыхает чистый запах его волос. Чего только не услышишь от новообращенного! Раньше, помнится, было «мерзостью». — Да. Да, чудо мое. Всё правильно. — С каждым словом допускает более ощутимые толчки. — А представь, мне-то как хорошо! Свою способность держаться в такой момент объясняет не иначе как инкубскими задатками. От одних только прикосновений Ауреля — даже просто поглаживаний, даже дыхания на ухо — Фаэ плавится всей душой. Чувствовать его в себе — уже за гранью. Сверх. Но возбуждение, вызванное одним, одарившим, приходится погружать в другого — неопытного, трепетного, нежного — доверившегося партнера. Слишком много даров — для души и тела. Быть в центре непросто. Себя не хватает на всех. Приходится от себя отключаться. Есть только они: берущий и отдающийся. Восхищающий и опекаемый. Любимые. Да, пожалуй, так. Не такое уж сложное слово. Ангельское крыло осеняет обоих — Аурель поглаживает рукой — то напряженное плечо, то вздымающуюся грудь Фаэ, а то и встречается с его ладонью, ласкающей Кая. Фаэ между, но его как бы нет. Эпицентр похож на вакуум? Черная дыра чревата взрывом? Фаэ не силен в астрофизике. Фаэ знает единственную звезду. Ауреля. Который наконец начинает увлеченно и смело двигаться. Который тоже, наверное, хочет попробовать этот взрыв на вкус. Нет места для себя — только для ощущений, вызванных ими. Внутри нагнетающая сладостная полнота. Вокруг теплый обхват. Под пальцами твердый ствол. Где чье? И где здесь — он? Где Фаэ. В центре, в вихре. В сверхчеловеческом треугольнике, в котором, кажется, скоро три вершины сольются в одну. Как в алхимической призме. Интересно, есть такая у Кая? Представлял ли её себе сочинитель горней геометрии — павший от высокого, возродившийся в низменном, так легко и подозрительно преобразившийся — Аурель? Аурель проникает глубоко. Жадно. Аурель ласкает нежно. И никуда не спешит. Их подталкивает сама природа, с которой не пытаются бороться ангельским самоконтролем. Просто с кроткой надеждой стараются задержать момент. Как задерживают дыхание. Как зажмуривают глаза. И только стоны не получается сдерживать — крещендо вздохов и сдавленных криков подхлестывает сильней. Толчки сзади задают ритм — гармонию резонанса. Подаваясь вперед, вонзаться в отзывчивость Кая. Подаваясь назад, насаживаться на желание Ауреля. Член одного внутри, другого — под пальцами. Кто вспыхнет первым? Кто сдастся? — Ааах!.. Ммм… Быстрее. — Да. Да, Аурель! Ярче. — Ох-х… Кай… Выше — некуда. Когда паришь над общим пиком. На вершине. Останется только… Падать. Пульсация Ауреля внутри запускает эффект домино. — Фаэ!.. — тихий вскрик. Глухой стон. Неслышный шепот: — Прости. Прости, я… Воспринимается — трепет плоти, и тепло, и голос. Но не слова. Рука, ласкающая член Кая, не замедляет движений. Последний толчок вперед, и она окропляется очередным извержением. Крупная дрожь и почти слезное отрывистое поскуливание: — Фаэ! Да-а-а… Коллапс двух откровений, накладываясь, рикошетит. В центр. Он ещё глубоко. Он ещё глубоко. Тот, кто стал причиной оргазма двоих, не может же просто исчезнуть? Раствориться в разливающемся экстазе. Истончиться до степени шелковистой прослойки. Взмыть дымком от свечи и развеяться под потолком — среди ангелов, танцующих на гобеленах. Извержение избыточно. Конвульсии сотрясают реальность. Телесные жидкости выплескиваются щедро — мускусным потом, горячим семенем. Сладкой солью растапливаются в слезах. Резкий стон обращается прерывистым выдохом. — Фаэ?.. — Пломбирная встревоженность на ухо. Успокаивающие объятия эфирно нежны. Хорошо, что лицо спрятано в растрепанных прядях Кая — лишней влажности не заметят. Губы касаются его шеи — положение не способствует разговорам. Обнимать обласканного, принимать объятия, ни о чем не думать и почти не существовать — вот и всё, что может сейчас Фаэ. — Фаэ, мне было так… так хорошо! — Восторженность Кая не ждет ответа. Единения никто не торопится нарушать. Каждый вдох и каждое слово отголосками экстаза отдаются в сплетенных телах. Импульсы рассеиваются искристым онемением — по коже, по горлу. И по душе. Аурель прижимается со спины, поглаживает и больше не шепчет на ушко — целует. И волосы целует, и шею. — Аур. «Это был непосильный подарок», — не озвучится. Только бы прильнуть ближе. — Кай. «Теперь сделка окончательно совершена!» — шуточки неуместны. Только голая правда: — Вы были невероятны. — Только избыточное, непреодолимое: — Спасибо.

***

— Фаэ… Ты пахнешь пожаром. И древесной смолой. Будто леса горят… — Аурель без понятия, откуда явился образ. Синтетическое окружение пропитывает жителей Эдема насквозь. Будь ты хоть трижды падший. И изгнанный… Аурель не хочет ни о чем думать! Хочет чувствовать настоящее. Настоящее желание Фаэ на кончиках пальцев — и глубже. О, Аурель никогда не забудет, как искренне он просил: — О да. — Кратко, кротко. Будто торопился. Будто не верил. — Да. На такой зов нельзя не откликнуться. Хотя вообще-то Аурель почти шутил. Иной расклад казался ему очевидным. Почему-то. То ли из-за ангельского чувства справедливости, то ли потому что входил во вкус. В поспешном согласии звучало явное облегчение. Может быть, Фаэрон по-прежнему запрещает себе… Нет, в таком положении решительно невозможно думать! Как содрогается он, как насаживается всё жадней… — Кай, помогай гасить. Лучше отвлечься. На других. На другого. На того, кто считанные минуты назад с животной алчностью овладевал Аурелем, а теперь оттеснил себя в сторону. Соскальзывает в «лишнесть». Отвлечься и от себя. В такую ночь легко не чувствовать себя собой. Мог ли чистый ангел вообразить себя в таком положении! Поэтому — это как бы не он. И слова не его, и ухмылки, и голос. Его только тело и, может быть, взгляд. Впрочем, без линз не считается. Аурель плохо помнит свой взгляд без линз. А вот его тело, оказывается, прекрасно помнит тело Фаэ! Восхитительно помнит. Именно так — тесно, сладко. И вот так же он содрогался, подавался навстречу… Приходится задействовать всю ангельскую выдержку, лишь бы обуздать себя! Приходится, в том числе замедления ради, сдавленным голосом просить о помощи: — Присоединяйся, Кай. Но не только, чтобы отвлечься, чтобы замедлить толчки и флакончик со смазкой под подушками поискать — чтобы вовлечь его в со-бытие. Не совсем мальчишка, не совсем ангел, Кай пронзительно верно чувствует, насколько он не совсем уместен здесь и сейчас. Но так уж сложилось! Аурель не считает его лишним. Кай, по крайней мере, точно не препятствие между ними. Кай — тот, с кем Фаэ его разделил, и он — готов разделять. Так сложилось. Демон по вызову стал верным другом заброшенному сверхсуществу. Владелец борделя заслужил свое положение в центре событий! Давний приятель гостеприимно обнажил тылы. Это шуточки в духе Фаэ. Это действия в доме утех. Пытаясь сдерживать тело, Аурель теряет контроль над рассудком. Иначе как бы туда просочились чуждые образы! Чуждое поведение. Что хотел продемонстрировать ангелу Фаэрон? Что дает Аурелю давний приятель? Новый опыт, перечеркивающий и закрепляющий. Заземлённость — от взлетов и падений. Причастность — к простому и честному. Фаэ — всегда и только — отдает самого себя. Просто в данный момент — слишком буквально. — А представь, мне-то как хорошо! — От смешка плоть томительно сокращается. Вся выдержанность движений насмарку. А Аурель так старался! Исправить, искупить, восполнить нежностью и деликатностью тот первый раз. Почти получилось. Кто б знал, что соитие в активной роли подразумевает включение режима «самца»! А тогда, с Метатроном… Аурель не хочет вспоминать! Но тогда — он до самого конца не позволил себе лишнего вздоха. Был неистово бережен. И чуток. И восхищен. Всё самое высшее в себе он преподнес ему! И был отвергнут. Видимо, телесные проявления чувств для жильца Эдема всегда недостаточно высоки. А теперь он уже не жилец! Или это… как-то по-другому говорится? Невозможно думать. Когда последние толчки уже пересекли черту. Когда в охватывающем отверстии так туго и жарко. Когда смолистый запах всё гуще, а Фаэ всей кожей, всем телом дрожит. Впитывает в себя каждое движение. И чем резче, чем глубже — тем жаднее впитывает. Молит о продолжении. — Да. Да, Аурель! Нельзя не повиноваться. — Фаэ!.. — Не повиниться: — Прости. Прости, я… За что? За то, что опять кончает первым. За то, что вспоминал Метатрона. За то, что… сделал его таким. Каким? Сверхжеланным и сверхсвободным. Сверхблизким — так, что под кожей не свое лицо. И в обертонах — не свой голос. За это нужно просить прощение? Ничего не распуталось. Узел атавистического желания просто разрывается изнутри.

***

«Прикоснешься к нему — узнаешь, что такое настоящее понижение». «Однажды он включит телефон. И вернется ко мне. Ты уже подумал, что будет дальше?»

***

«Так когда операция? Непревзойденный… *стереть* Твой наставник назначил срок?» «Если вы согласны, вертолет пришлют незамедлительно». «Согласны». «Метатрон говорит… *стереть* После реабилитации Кай может пожить у тебя. Если, конечно, не надумает вернуться домой». «Вряд ли он сразу бросится в лапы рекрутеров и инквизиторов, как только поправит здоровье. Сонм милостив как никогда!» «Фаэ…» *стереть, не отправлено*

***

«Казалось, эта ночь не могла завершиться. Не после такого. Казалось, мы только начали! Точнее… Не важно. Но после второго раза мне удалось ускользнуть. Сказал им, что мне нужно отлучиться в купальню. Чувствовал, что должен оставить их наедине. Что должен собраться с мыслями в одиночестве. Не вышло. В ванных покоях я сразу столкнулся с Элли — с той самой блондинкой, чье лицо на картинке заставило меня остановить выбор на «Звезде Восхода». Она похожа на Ауреля как сестра! Она спросила, не закончили ли они. Я поначалу не заметил, как она суетлива, встревожена. Сказал, что сейчас, вроде бы, перерыв. Элли метнулась в приемную и вернулась оттуда уже с Мэтом. Он решительным шагом направился к двери в спальню. Постучал. Постучал так, что даже у меня сердце замерло от досады! Что уж говорить о них. Об их взаимной страстности и говорить нечего. Зато мне посчастливилось чувствовать её. Изнутри… — Фаэрон. Срочный вызов. — Помню серьезный голос Мэта. Помню каждое слово. — Вы отключили телефоны, а в Эдем дошла весть о несанкционированном использовании транспортного средства… Внутри всё сжалось. Казалось, меня сию минуту отправят назад. Уже думал, как смотреть в глаза маменьке. А соседям… И даже думать не мог, как сейчас оторваться от них! Далеко, насовсем… — Почему это транспортные проблемы решаются через лекаря? — Фаэ говорил своим обычным насмешливым тоном, только слегка запыхался. — Пусть выразят озабоченность. Или выпишут штраф. Я заглянул через порог и увидел, как он пожимает плечами, на которые успел накинуть лиловый халат. — Выписано исключительное дозволение по врачебной линии. А так как я состою в ближнем круге, доложить поручено мне. Заодно. Фаэ переспросил. Мэт подтвердил. Речь шла о моей болезни. Горняя медицина берется меня полечить. Должно быть, позаботился дядюшка. Я сразу постарался поймать взгляд Ауреля. Но он был слишком погружен в себя — блуждал вслед за тенями дрожащих свечей. Всё дрожало от сквозняка. И только Аурель замер. Вцепился рукой в покрывало, сползающее с плеча. В отличие от Фаэ он полностью не оделся. — Разрешение на лечение?.. — бормотал он, но будто бы не искал ответа. Или искал его где-то в себе… Не знаю, как описать. Слишком тяжелым и слишком прозрачным был его взгляд. И голос. — Также имеется распоряжение насчет изменения профиля услуг «Звезды Восхода». Тут моей компетенции недостаточно. Лучше пригласить секретаря. Мэт докладывал ровно. Фаэ отмахивался горьковато: — С чего бы такая срочность? Среди ночи… — Уже рассвет. — Вот как. Аур, родной… Вот и взошла звезда. — Фаэрон улыбнулся ему и развел руками: — Чуть-чуть не успели. — Снова взглянул на Мэта: — А вертолет? Вертолет, надо полагать, превращается в тыкву? На штрафстоянку? — Вертолет должен вернуться в Эдем. Вместе с владельцем. Я записываю все фразы, которые помню, потому что мне было бы сложно описывать выражения ваших лиц. «Ваших…» Опять прорывается. Мне было бы сложно описать, что мы чувствовали тогда. Казалось немыслимым разорвать только что обретенное, так до конца и не осознанное, не реализованное в полной мере единство. Триединство, едва родившись, охромело. Окривело. Стало увечным. Как я и сердечный порок.

***

— Почему Снежная Королева, Фаэ? Я прочитал, но не понимаю. Разве Аурель такой? — Нет. Нет, не такой. Ошибочка вышла, Кай. Запутал ты меня своим именем. Путанные у нас сказки! — Ага. Меня не похищала Снежная Королева. Я до сих пор гощу у Разбойницы. Я Герда? — Хах, вроде того! Но Аур и впрямь постарался — перенял все повадки Владычицы Льдов. Не мудрено перепутать! — Это ты про моего дядюшку?.. — Угу. Славно, что у сверхсуществ нет гендера. Сразу улавливаешь суть! — Мы… мы вернем его, Фаэ? Освободим от ледяной вечности? — Может быть, может быть… Пусть сначала из твоего сердца извлекут осколки, а там посмотрим. — Это ты про операцию? Опять всё запутал! — Что поделаешь, такая натура! Патентованный инкуб. И заметьте, идущий на повышение! — Углубление. — И то верно. Пусть так. Но коньки мы тебе обязательно купим! А весь мир… у нас уже был.

***

Весь мир был. А остался — мгновением. Песчинкой в бесконечной пустыне. Снежинкой в толще вечного совершенства. Естество, вопреки невозможности, прорвалось тройственным коллапсом. Свет и тьма сближались неумолимо. От края к центру. До полной аннигиляции».