Забвение

Тишина в Юэй после их странного, откровенного разговора на крыше была не мирной, а звенящей, будто воздух натянули как струну перед ударом. Она продержалась ровно три дня. На четвертый день струна лопнула. Но не от грохота. От шепота. Акира Морфей, которого в картотеке Лиги Злодеев записывали как «Сноходца», не был силён в прямом бою. Его сила была тоньше, коварнее и страшнее. Его причуда «Онейрос» позволяла ему, при соблюдении ряда условий (тишина, близость, психологическая уязвимость цели), проецировать своё сознание в пограничный слой между сном и реальностью — в то самое пространство, где рождаются кошмары, и материализовывать их. Он не просто показывал страхи. Он давал им зубы, когти и безжалостную логику. Его поймали полгода назад благодаря скрупулёзному анализу перемещений Лиги, который вёл один конкретный, одержимый деталями студент-первокурсник. Теперь, сбежав из временного изолятора, Морфей вернулся. Не для громкой мести, а для тихого, изощрённого убийства души. Его целью был Изуку Мидория. Он проник в Юэй не через двери или окна, а через старые, давно забытые вентиляционные ходы, ведущие из заброшенного технического блока прямо в сектор общежитий. Он знал расписание, знал патрули. И главное — он знал, что Мидория последние ночи проводит за своими тетрадями допоздна, а потом спит тяжёлым, беспокойным сном, мозг которого даже в отключке продолжает анализировать и вычислять. Это и была та самая «психологическая уязвимость» — открытая дверь в подсознание. В ночь перед атакой Изуку наконец уснул, свалившись на кровать в одежде, пальцы ещё пахли чернилами от пометок на полях. Он не услышал, как в вентиляционную решётку в его комнате с едва различимым пссш впрыснули аэрозоль — лёгкий миорелаксант, смешанный с нейроактивным катализатором, который не погружал в сон, а делал границу между сном и явью проницаемой, как паутина. Морфей, сидевший в узком техническом тоннеле, закрыл глаза. И вошёл. —— Тишину в общежитии нарушил не грохот, а тихий, методичный ад. Его началом стал тревожный стук Очако в дверь Изуку, а затем — её сдавленный крик. Через минуту в коридоре уже стояли Иида и Тодороки, а дверь, вскрытая мастер-ключом старосты, открыла картину, от которой кровь стыла в жилах. Изуку лежал в неестественной позе, будто кукла, сброшенная с полки. Его тело было холодным и покрытым каплями пота, глаза закатились под веками, которые мелко, судорожно дёргались. Из приоткрытого рта стекала слюна. Он не реагировал ни на что. — Это не сон! — Тодороки, обычно невозмутимый, сжал кулаки, и по его правой руке пробежала струйка инея. — Его сознание атаковано. Иида уже набирал номер Айдзавы, когда из соседней комнаты вырвался звук, среднее между взрывом и яростным проклятьем. Дверь Бакуго распахнулась, и он появился на пороге. Лицо его было бледным от ярости, в одной руке он сжимал порванные провода от наушников, в другой — свой телефон. Он не спрашивал. Его взгляд, метнувшись к открытой двери Изуку, впитал информацию за долю секунды. — Отошли, — прорычал он, проходя мимо застывших одноклассников как бульдозер. В комнате он опустился на колени у кровати, грубо приложил ладонь к шее Изуку, потом резко отдернул её и поднёс к его носу. —Дышит. Еле-еле. Не спит. В коме, — его выводы были отрывисты и страшны. Глаза, горящие каким-то хищным, аналитическим огнём, пронзили комнату. Они остановились на вентиляционной решётке под потолком. — Оттуда. Он вскочил на стул, сорвал решётку одним яростным рывком и сунул лицо в чёрный квадрат. Все замерли. —Химия. Слабый запах. Снотворное плюс… что-то ещё. Активатор. — Он спрыгнул, и его голос стал низким, опасным. — Он здесь. Прямо здесь. В стенах. В этот момент в комнату ворвался Айдзава, его импровизированный шарф развевался, а глаза горели холодным гневом. За ним, едва поспевая, шёл худой, измождённый Всемогущий —Доложись, — бросил Айдзава, и его взгляд сразу же прилип к неподвижной фигуре Изуку. — Студент Мидория в состоянии кататонического ступора, вероятно, вследствие ментальной атаки! — выпалил Иида. — Обнаружили пять минут назад! — Морфей, — имя прозвучало из уст Айдзавы как приговор. — Его причуда «Онейрос». Работает на близкой дистанции, нужна тишина и уязвимость цели. Он проник в систему. — Учитель тут же выхватил коммуникатор. — Мик, тихая тревога в корпусе. Блокируем все выходы из вентиляции. Цель — Акира Морфей, мужчина, бывший информатор Лиги. Опасность — высочайшая, ментальная атака. Повторяю — тихая тревога. Не даём ему испугаться и углубиться. В здании что-то щёлкнуло, заглушённо загудели моторы. Где-то в глубине стальных кишек общежития опускались аварийные заслонки, перекрывая основные магистрали. — Он уже знает, что его обнаружили, — сказал Бакуго, не отрывая взгляда от тёмного отверстия. — Полезет в ответвления. В тупики. Или к ближайшему выходу. — У него есть карта? — спросил Тодороки, подходя к стене. — У таких всегда есть карта, — отрезал Айдзава. — Цементос, схема вентиляции этого сектора на мой планшет. Немедленно. Пока цифровая схема загружалась, Бакуго действовал. Он приложил ухо к стене, потом отступил на шаг и нанес короткий, резкий удар ребром ладони по гипсокартону. Звук был глухим, но он прислушался к его отзвуку. —Полость. Технический канал. Идёт на запад. — Западное крыло выходит к старому бойлерному отделению, — мгновенно сориентировался Айдзава, глядя на планшет. — Там есть аварийный люк на улицу. Заблокирован, но его можно взломать изнутри. Иида, Урарака — на крышу, страхуйте выходы вентиляционных шахт. Тодороки, ты со мной. Мы идём в бойлерную. — Он между нами и вами, — вдруг сказал Бакуго. Его глаза бегали по схеме. — Он не пойдёт в тупик. Он попытается проскочить обратно, к точке входа, когда поймёт, что западный путь перекрыт. Ему нужно тихое место, чтобы снова раствориться. Здесь. — Он ткнул пальцем в точку на схеме, где пересекалось несколько каналов среднего диаметра. — Узел. Метров тридцать отсюда, в стене между третьим и четвёртым этажом. Оттуда он может уйти в любой из четырёх направлений, в том числе обратно в заброшенный блок, откуда, я уверен, он и полез. — Как его выкурить оттуда? — спросил Тодороки. — Если мы пойдём напрямую, он услышит и уйдёт. Бакуго оскалился. В его улыбке не было ничего человеческого. —Мы не пойдём. Мы создадим условия. — Он повернулся к Айдзаве. — Нужно сделать так, чтобы в его текущей позиции стало невозможно находиться. Шум. Вибрация. Дискомфорт. Заставьте его побежать к вам. А вы его встретите. Айдзава секунду смотрел на него, затем кивнул. План был рискованным, но логичным. —Тодороки, можешь создать направленную вибрацию? Лёд, растрескивающийся по металлу? — Могу, — кивнул Тодороки. — Но нужен точный расчёт точки приложения. Расчёты заняли драгоценные минуты. Бакуго, тем временем, не терял времени. Он вернулся к Изуку, снова вскочил на стул и начал что-то настраивать на своём телефоне, подключив к нему порванные наушники. — Что ты делаешь? — не выдержала Очако. — Готовлю канал экстренной связи, — бросил он, не оборачиваясь. — Когда вы его спугнёте и он рванёт, ему будет не до поддержания кошмара. Нужно будет цепляться за реальность. Я её обеспечу. Громко и чётко. --- Кошмар начался не с образа, а с ощущения. Изуку почувствовал холод. Не зимний холод, а стерильный, лабораторный — как от поверхности хирургического стали. Он открыл глаза. Изуку стоял в коридоре. Стены, пол, потолок — всё было сделано из толстого, матового стекла, сквозь которое лился рассеянный, безжалостный свет без видимого источника. Его собственное отражение в стенах было размытым, нечётким, будто его личность пыталась раствориться в этой белизне. Тишина была абсолютной. И от этого ещё страшнее. Потом он услышал шёпот. Сначала один голос. Его собственный. Тот, что звучал у него в голове, когда он что-то анализировал. Но голос множился, накладывался сам на себя, превращался в хор из сотен, тысяч одинаковых, но чуть рассинхронизированных шёпотов. «…коэффициент полезного действия при таком распределении силы не превышает двенадцати процентов, что критически низко для противодействия противнику класса А…» «…наблюдение за объектом «К» продолжается, паттерн агрессии сохраняет стабильность, но наблюдаются микроизменения в мимике в ситуациях внешней угрозы…» «…необходимо рассчитать минимальную необходимую разрушительную силу для преодоления обороны, исходя из данных о плотности кожи и мышечного корсета…» «…он сильнее, он всегда был сильнее, догнать невозможно, но необходимо, иначе зачем? иначе какой смысл? иначе я…» Шёпот нарастал, заполняя стеклянный коридор, проникая не через уши, а прямо в череп. Изуку схватился за голову. —Замолчите! — крикнул он, и его голос, громкий и реальный, на секунду разорвал паутину шёпотов. Впереди, из самой стены, медленно выступила фигура. Она казалась сотканной из теней и мерцаний, как плохо настроенный телевизор. Постепенно она обрела форму — тощий мужчина в потрёпанном костюме, с невыразительным лицом, но с глазами, в которых плавали целые галактики серого, безжизненного цвета. Акира Морфей. — Приветствую в мастерской, — его голос звучал сухо, без интонаций, как зачитывание протокола. — В мастерской по обработке души. Ты — интересный материал, Мидория Изуку. Столь плотный. Столь… слоистый. Как луковица из страха и одержимости. — Отпусти меня, — сказал Изуку, пытаясь звучать твёрдо. Он сделал шаг вперёд, и его нога звонко стукнула о стеклянный пол. Звук эхом разнёсся по коридору. — Отпустить? Но мы только начали, — Морфей склонил голову. — Я не причиняю физической боли. Я не ломаю кости. Я просто… показываю. Показываю то, что ты так тщательно прячешь даже от самого себя. Твои строительные леса. Твой фундамент. Или, как это называете вы, герои… твоё «проклятое прошлое». Он щёлкнул пальцами. Стеклянные стены коридора задрожали и потекли, как жидкое зеркало. Отражения Изуку в них исказились, а затем застыли, превратившись в серию неподвижных, но пугающе живых картин. Первая картина: Начальная школа. Маленький, тщедушный Изуку прижался спиной к забору. Перед ним — размытая, но излучающая агрессию фигура, лица не было. Изуку плачет. Но его глаза… Его глаза были сухими и невероятно острыми. Он не смотрел на обидчика. Он смотрел сквозь него, на пространство вокруг, его губы быстро шептали: «…дистанция два метра, правая рука отведена для замаха, левая сжата в кулак у бедра, вероятно, для контратаки в случае промаха первой… корпус смещён вперёд, центр тяжести низкий, устойчивость высокая… если бы у меня была хоть капля силы, точка приложения должна быть здесь, под коленной чашечкой…» Это был не ребёнок в ужасе. Это был юный тактик, проводящий полевой анализ под жесточайшим прессингом. В этом не было здоровья, в этом была леденящая, ненормальная отстранённость. Вторая картина: Комната Изуку в средней школе. Но это была не комната мальчика. Это был штаб. Стены вместо плакатов с героями увешаны сложными, переплетающимися схемами. В центре каждой — фотография Бакуго Кацуки в разные моменты: злой, сосредоточенный, усмехающийся. От фотографии, как щупальца, тянулись линии к диаграммам, графикам, медицинским терминам: «предел прочности костей при ударной нагрузке», «термическая устойчивость эпидермиса», «психологический профиль: доминирующие триггеры агрессии». А сам Изуку сидел посреди этого хаоса данных, и на его лице не было ни ненависти, ни восхищения. Была только голодная, всепоглощающая сосредоточенность. Он не боялся своего мучителя. Он… изучал его. Как редкий, опасный и невероятно интересный экспонат. На самом деле этого не было. Но Морфей делал всё, чтобы изуку поверил и к сожалению это реально работало. — Ты видишь? — прошептал Морфей, подходя к первой картине. Он коснулся стекла, и образ ожил: маленький Изуку замолчал и повернул голову, глядя прямо на своего взрослого двойника из реальности. В его детских глазах был вопрос: «Правильно ли я всё рассчитал?» — Это не страх, Мидория. Это патология. Ты заменил нормальную детскую реакцию — боль, обиду, желание убежать — на хладнокровный сбор данных. Ты превратил свою травму в… в исследовательский проект. Он перешёл ко второй картине. —А здесь… здесь уже полноценная обсессия. Ты не хотел от него избавиться. Ты хотел его понять. До последней молекулы. До последней нейронной вспышки в его мозгу. Ты лелеял его в своей жизни как главный катализатор собственного роста. Без этой боли, без этого «эталона» твоё существование теряло смысл. Твоё самое сокровенное желание, вывернутое наизнанку, — не перестать страдать, а чтобы источник страдания всегда был рядом, чтобы было от чего отталкиваться. Удобно, правда? Вечный двигатель твоего мазохизма. — Это неправда! — выкрикнул Изуку, но в его голосе уже была трещина. — О, это ещё цветочки, — Морфей улыбнулся беззубым ртом. — Ядро твоего кошмара — впереди. Он махнул рукой, и стеклянный коридор рухнул, растворившись. Они оказались в огромной, круглой зале, напоминающей внутренность гигантского калейдоскопа. Со всех сторон на них смотрели версии Изуку. Десятки. Сотни. И каждая была уродливым преувеличением одной из его черт. Вот Аналитик: кожа почти прозрачная, просвечивают синие прожилки-схемы, глаза заменены быстро мигающими дисплеями с бегущими строками кода. Он непрестанно бормотал: «Субъект «К». Пульс учащён на 15%. Адреналин повышен. Вероятность неконтролируемого выброса причуды — 43%. Рекомендация: дистанцироваться на 10 метров. Но данные о поведении в гневе недостаточны. Необходимо приблизиться для уточняющего наблюдения. Риск получения травмы степени B — приемлем.» Рядом — Герой-Мученик: его тело было покрыто свежими, сочащимися шрамами, которые тут же затягивались и появлялись вновь. Его лицо искажала не боль, а решимость. Он бился в невидимых оковах, выкрикивая: «Ломай! Ломай кости! Рви связки! Чем больше повреждений, тем сильнее отдача! Тем больше опыта! Боль — это топливо! Уничтожь меня, чтобы я возродился крепче!» В углу сидела Тень: абсолютно чёрный, бесформенный силуэт, повторявший контуры Бакуго, но лишённый всяких индивидуальных черт. Он был просто пустотой, вакуумом, который засасывал в себя свет и смысл. Изуку понимал — это его собственное восприятие Кацуки как идеала, как недостижимой вершины, которая поглотила всё его «я». А в центре залы стоял пустой, просто оболочка в форме Изуку, сделанная из того же матового стекла. Прозрачная, хрупкая, абсолютно немая. Без тетрадей, без анализа, без боли, без цели. Просто… ничто. — Вот они, твои составные части, — развёл руки Морфей. — Холодный расчёт. Мазохистское упорство. Слепое обожание пустоты. И результат их симбиоза… — он указал на пустого. — Эта хрупкая скорлупка. Потому что внутри — ничего нет. Ты сам себя съел, Мидория. Сначала Бакуго Кацуки стал твоей навязчивой идеей, а потом ты сам подхватил эстафету. Твоё желание быть героем? Оно вторично. Оно выросло из желания доказать ему. А когда он исчез из твоей памяти… — Морфей засмеялся, сухим, трескучим смехом, — …ты обнаружил, что не помнишь, зачем ты хочешь быть героем. Потому что истинная причина стёрта. Осталась только привычка. Пустая форма. Как этот стеклянный мальчик. Изуку смотрел на Пустого, и в его груди разверзлась ледяная пропасть. В этом была чудовищная логика. Если вынуть из него Бакуго — вынуть боль, восхищение, соперничество, эту вечную точку отсчёта — что останется? Одни лишь заповеди Всемогущего? Но Всемогущий дал силу тому, кто уже был одержим. Одержим им. — Нет… — прошептал он, отступая. — Я хочу спасать людей… Я… — Почему? — гаркнул Морфей, и его голос громыхнул, как гром. Зеркальные стены задрожали. — Ответь, не используя чужих слов! Без его образа перед глазами! Без памяти о том, как ты бросался спасать его! Что движет тобой? Не тенью в твоей голове, а тобой? Изуку открыл рот. И… не нашёл слов. В его голове пронеслись образы: Юэй, Айзава, тренировки, улыбки спасённых. Но в основании каждого образа, если копнуть глубже, маячил тот же самый вопрос: «А догоню ли я его? Достоин ли я стоять рядом? Смогу ли я доказать…» Доказать кому? Тому, кого нет в памяти. Его молчание было красноречивее любого крика. Морфей засиял от удовольствия. —Вот видишь. Каркас рухнул. Осталась лишь пустота. И знаешь что самое смешное? Ты даже не хочешь его вспоминать по-настоящему. Ты боишься, что, вспомнив, снова станешь этим… — он жестом обвёл залу с кошмарными двойниками, — …сборищем неврозов. Ты предпочитаешь удобную амнезию и нового, «сильного» себя. Но этот новый — фальшивка. Он построен на песке забвения. И сейчас я это покажу. Морфей щёлкнул пальцами. Кошмарные двойники — Аналитик, Мученик, Тень — ожили и медленно, неумолимо пошли к Пустому в центре залы. —Они вернут тебя в исходное состояние. Соберут заново. И ты снова станешь одержимым, дрожащим червяком, который во всём видит только его. Прощай, Мидория. Вернее… добро пожаловать домой. Изуку отчаянно огляделся. Выхода не было. Только зеркала, отражающие его ужас. Он попятился, наткнулся на холодную стену. Двойники были уже в паре шагов от хрупкой стеклянной фигуры. Ещё мгновение — и она наполнится этим кошмарным содержанием, и он, его сознание, будет похоронено под грудой собственных вывернутых наизнанку комплексов. Отчаяние, густое и чёрное, подступило к горлу. Он закрыл глаза. И в этот самый миг, сквозь нарастающий гул в собственной голове, сквозь шёпот Аналитика и рычание Мученика, он услышал другой звук. Сначала это был просто низкочастотный гул, вибрация, идущая сквозь стеклянный пол. Потом ритм. Жёсткий, примитивный, настойчивый. БУМ-ц-ц-БУМ-БУМ. Барабаны? Нет… это было похоже на биение сердца, усиленное в тысячу раз и пропущенное через исказитель. А потом, поверх этого ритма, прорвался голос. Он был очень далёким, будто доносящимся из-за толщи воды, но в нём была такая концентрированная, неистовая ярость, что она резала кошмарную реальность, как раскалённый нож. —…КУ! ИЗУКУ! ЧЕРТОВЫЙ ЗАУМНЫЙ БОТАН! --- Бакуго не тратил время. Его движения были резкими, точными, лишёнными обычной театральной ярости. Это была холодная, сосредоточенная эффективность. Он грубо приподнял Изуку, подсунув под затылок свою куртку, свёрнутую валиком. — Слушай сюда, Деку, — его голос был низким, без привычного крика, но от этого только твёрже. — Ты там. Я здесь. И я не позволю тебе свалиться в какую-то психологическую помойку. Взяв свои шумоподавляющие наушники, которые он приготовил заранее, подключил их к телефону. На экране мелькали звуковые файлы: не музыка, а специально собранные какофонии — запись его собственных взрывов, скрежет металла, рёв турбин, монотонный, назойливый метроном. Он выбрал самый агрессивный микс, выкрутил громкость на максимум. Одну чашку наушника он прижал к своему виску, вторую, оголённый динамик, с силой — к виску Изуку. Пальцем нажал «play». В комнате стало тихо. Звук шёл только в их головы. — Поехали, — прошипел Бакуго. --- В кошмаре звук обрушился, как бомбардировка. Он не имел смысла сначала — только чистый, разрушительный шум. Зеркальные стены задрожали и покрылись паутиной трещин. Кошмарные двойники замерли в нерешительности, их шепот и рык потонул в этом хаосе. А потом пробились слова. Искажённые, далёкие, но реальные. —…КУ! ИЗУКУ! ЧЕРТОВЫЙ ЗАУМНЫЙ БОТАН! Изуку вздрогнул и открыл глаза. Это был не голос из его головы. Это было вторжение извне. Грубое, живое, знакомое до боли в костях, которую он не помнил. —Ка.. чан? — прошептал он в кошмаре. — ОН ТЕБЕ ВТИРАЕТ КАКУЮ-ТО ДИЧЬ ПРО ПУСТОТУ, ДА?! — гремел голос, пробиваясь сквозь помехи. — ЭТО ВСЁ ХЕРНЯ! ТЫ НЕ ПУСТОЙ! ТЫ ЗАСРАНЕЦ С ПЕРЕГРУЗКОЙ! У ТЕБЯ В ГОЛОВЕ НЕ ПУСТОТА, А ТАКОЙ ХАОС ИДЕЙ И РАСЧЁТОВ, ЧТО ЛЮБОЙ КОМПЬЮТЕР ЗАВИСНЕТ! Слова, как тараны, били в стеклянные стены. Трещины расширялись. —Но… но зачем мне это всё, если… если нет цели? — выкрикнул Изуку в пространство кошмара, отчаянно надеясь, что голос услышит. И голос услышал. — ЦЕЛЬ?! ДА КАКАЯ, НАХЕР, РАЗНИЦА, «ЗАЧЕМ»?! ТЫ ВСЕГДА ДЕЛАЛ! ДЕЛАЛ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГ ИНАЧЕ! НЕ ИЗ-ЗА МЕНЯ! ИЗ-ЗА СЕБЯ! ИЗ-ЗА ТОГО ЧЕРВЯКА ВНУТРИ, КОТОРЫЙ ГОВОРИЛ «СПАСИ, ПОМОГИ, СДЕЛАЙ»! ЭТО НЕ Я ТЕБЯ ТАКИМ СДЕЛАЛ! ЭТО ТЫ САМ СЕБЯ ТАКОЙ ВЫРАСТИЛ, БЕШЕНЫЙ ИДЕАЛИСТ! ТЫ СМОТРЕЛ НА ГЕРОЕВ И ХОТЕЛ БЫТЬ КАК ОНИ, А НЕ КАК Я! Я БЫЛ ПРОСТО… ПРЕПЯТСТВИЕМ НА ДОРОГЕ! БОЛЬШИМ, ЖОПНЫМ КАМНЕМ! А ТЫ РЕШИЛ ЕГО НЕ ОБОЙТИ, А РАЗНОСИТЬ В ПЫЛЬ, ЧТОБЫ ДОРОГА СТАЛА РОВНЕЙ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ, ИДИОТ, ДУМАЕШЬ О ДОРОГЕ ДЛЯ ВСЕХ, А НЕ О СЕБЕ! Каждое слово было ударом молота по хрустальному замку кошмара. Пустой в центре залы вдруг не наполнился уродливым содержанием. Наоборот — по его прозрачному телу побежали трещины, и сквозь них стал проступать… не образ, а свет. Тёплый, зелёный, пульсирующий. — Он говорит, что я… что я всё делал из-за тебя, — бормотал Изуку, но уже не кошмару, а самому себе, слушая этот дикий, яростный монолог откуда-то из реальности. — А ЭТОТ ТВОЙ «АНАЛИТИК»! — продолжал орать Бакуго, будто читая его мысли сквозь сон. — ЭТО НЕ МОНСТР! ЭТО ТВОЙ ИНСТРУМЕНТ! ТЫ ИМ ПОЛЬЗУЕШЬСЯ, КАК Я СВОИМИ ВЗРЫВАМИ! ИНОГДА РВЁТ РУКИ, НО БЕЗ НЕГО НИХРЕНА! ПРИМИ ЭТО! ЭТО ТВОЁ, БЛЯТЬ! А ЭТОТ, КОТОРЫЙ ОРЁТ — ЭТО ТВОЯ ТУПАЯ, УПРЯМАЯ ВОЛЯ! ОНА ТОЖЕ ТВОЯ! ТЫ НЕ ОДЕРЖИМЫЙ! ТЫ… ТЫ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЁННЫЙ ДО ИДИОТИЗМА! И ЭТО РАЗНЫЕ ВЕЩИ! Осознание, ясное и острое, как лезвие, пронзило Изуку. Да. Он анализировал боль, чтобы понять её и преодолеть. Он шёл на риск, чтобы стать сильнее и спасти больше людей. Он смотрел на Кацуки не как на бога или демона, а как на вызов. Самый сложный вызов из всех возможных. И в желании преодолеть этот вызов родилось его желание быть героем — не для Кацуки, а вопреки ему. Чтобы доказать не ему, а всем, включая себя, что даже тот, кого считали никем, может стать кем-то. Его движущая сила — не мазохизм, а преодоление. Не обожание пустоты, а стремление заполнить её — собой, своими делами, своими спасёнными людьми. Он выпрямился. Свет, исходящий из треснувшего Пустого, становился ярче. —Ты ошибся, — сказал он Морфею, и его голос больше не дрожал. Он звучал ровно и сильно. — Ты показал мне не пустоту. Ты показал мне энергию. В гипертрофированном, уродливом виде, но энергию. Анализ — это энергия ума. Упрямство — энергия духа. Даже эта «тень»… — он взглянул на чёрный силуэт, который теперь тоже начал светлеть изнутри, — …это была не пустота. Это была энергия цели. Недостижимый идеал, за которым я гнался. Но я гнался не за ним. Я гнался за собственным пределом. А он просто задавал высоту планки. Морфей, наблюдавший за этим с сначала презрительной, а затем нарастающей тревогой, вдруг побледнел (насколько это было возможно в кошмаре). —Нет… ты не должен… система кошмара замкнута на твоих негативных эмоциях… — А я и не испытываю негативных, — перебил его Изуку, — я испытываю понимание. И благодарность. Спасибо. Ты заставил меня увидеть себя со стороны. И знаешь что? Мне не стыдно. Мне жаль того мальчика. Но я горжусь тем, во что он вырос. Во что я вырос. И я буду расти дальше. Не чтобы догнать кого-то, а чтобы стать лучшей версией себя. Для себя. И для тех, кого я могу спасти. Он поднял руку. Зелёные молнии, настоящие, из «Одного за всех», затрещали вокруг его кулака, но в кошмаре это была не причуда, а чистое проявление его воли. — А теперь хватит. МОЙ сон. МОИ правила. Он не стал бить по двойникам или по Морфею. Он ударил кулаком в пол, прямо в эпицентр света, исходящего из бывшего Пустого. БА-БАХ! Зеркальный мир взорвался не грохотом, а мелодичным, пронзительным звоном миллиардов бьющихся стёкол. И в этом звоне на секунду ясно, как колокол, прозвучал последний крик Бакуго из реальности: — ПРОСЫПАЙСЯ, ДЭКУ! --- Айдзава и Тодороки скрылись в коридоре. По плану, Тодороки должен был, найдя точку в стене, соответствующую узлу, запустить контролируемый процесс обледенения внутри канала. Резкое расширение льда и его хруст должны были создать акустический кошмар для того, кто прячется в тишине. Иида и Урарака заняли позиции на крыше, готовые перехватить беглеца на любом из выходов. В вентиляционном узле, где затаился Акира Морфей, мир рухнул. Одна секунда — и гробовая тишина, нарушаемая только собственным сердцебиением. Следующая — леденящий холод, поползший по металлу, и оглушительный, раскалывающий череп хруст ломающегося льда. Звук резонировал в замкнутом металлическом пространстве, ударяя по барабанным перепонкам с такой силой, что Морфей вскрикнул от боли. Его концентрация, вся его сила, удерживающая кошмар Изуку, дрогнула. А следом, словно сквозь толщу воды, до него донеслось ещё что-то… дикий, агрессивный шум, врывающийся в его ментальную связь с жертвой, как сигнал глушилки. Это было вторжение в его личную территорию, в его искусство. Паника, острая и животная, схватила его за горло. Он должен бежать. Сейчас же. Он рванул вперёд, в сторону, которая казалась наименее затронутой ужасным звуком — в сторону бойлерной, к аварийному люку. Его движения стали не скрытными, а панически-торопливыми. Он гремел в тоннеле, сшибаясь со стенами. В бойлерной его уже ждали. Айдзава стоял в тени у входа, его глаза светились в полумраке красным. Когда из вентиляционного отверстия, срывая заслонку, выпала перемазанная сажей и пылью фигура Морфея, Айдзава просто шагнул вперёд. — Спи, — сказал он тихо, и его причуда активировалась. Причуда стирания подавила «Онейрос». А для причуды, основанной на тончайшей концентрации, это было равносильно обрушению несущей стены. Связь с кошмаром Изуку порвалась мгновенно и болезненно, дав обратную волну. Морфей, только что выбравшийся на свободу, вдруг схватился за голову и издал короткий, булькающий звук. Из его носа хлынула кровь, глаза закатились, и он рухнул на бетонный пол, потеряв сознание. Его кошмар, оставшись без режиссёра, начал разрушаться изнутри. ——— В комнате Изуку Бакуго почувствовал, как тело под его рукой дёрнулось. В наушнике какофония сменилась тишиной, а затем до него донесся голос Айдзавы по общему каналу связи: «Цель обезврежена. Связь прервана.» Бакуго резко выключил звук и сорвал наушник с головы Изуку. Он пристально смотрел на его лицо, сжимая кулаки так, что кости побелели. Изуку ахнул. Глубоко, с надрывом, как человек, вынырнувший из-под воды на последнем издыхании. Его глаза распахнулись, в них на секунду отразился чистый, немыслимый ужас, а затем — свет лампы на потолке, и лицо Бакуго, склонившееся над ним. В дверях, запыхавшись, появился Айдзава, а за ним — Всемогущий. Лицо учителя было по-прежнему мрачным, но в уголках глаз читалось снятие чудовищного напряжения. — Морфея взяли, — сказал Айдзава, его голос был хриплым. — Он вывалился из вентиляции в обмороке с носовым кровотечением. Обратная связь от разваливающегося кошмара. — Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упал на Бакуго, на наушник в его руке, на динамик, всё ещё прижатый к подушке. — Грубый метод. Но… эффективный. Как ты догадался про звук? Бакуго медленно поднялся, оторвав наушник от подушки. Он не смотрел на учителя, его взгляд был всё ещё прикован к Изуку, который, кашляя, пытался прийти в себя. —Не догадался, — глухо ответил он. — Знал. звук… — он на секунду замолчал, будто подбирая слова. — Знаю, как его башка работает в стрессе. Он уходит вглубь. В анализ. В циклы. Чтобы вытащить, нужно разорвать цикл. Самый простой разрыв — извне. Чем грубее — тем лучше. Чем неприятнее — тем вернее сработает. Всемогущий подошёл к кровати, его костлявая, но тёплая рука легла на плечо Изуку. —Молодец, мальчик мой, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, глубокая гордость. — Выдержал встречу с самым сложным противником. С самим собой. Когда учителя и одноклассники, убедившись, что непосредственной угрозы жизни нет, наконец разошлись, давая Изуку передохнуть, в комнате снова остались они двое. Воздух был густым от пережитого. Бакуго стоял, глядя в окно, спиной к кровати. Он собирался уходить, его поза говорила об этом красноречиво. Изуку, опираясь на локоть, смотрел на его спину. Слабость ещё трясла его, но сознание было кристально ясным, очищенным той внутренней бурей. —Качан, — его голос прозвучал тихо, но чётко. Тот не обернулся, но замер, слушая. — Спасибо. За… эфир. Бакуго слегка повернул голову, дав увидеть резкий профиль. —Не за что. Просто не люблю, когда всякие шастают в наших стенах. Мешают спать. Он сделал шаг к двери. —И… эфир. Он… он помог. — Изуку сказал это, глядя на свои руки. — Ты был громче, чем все они внутри. Бакуго остановился в дверном проёме. На секунду его плечи напряглись. —Так и должно быть, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала странная, нехарактерная усталость. — Реальность всегда должна быть громче вымысла. Запомни это, Деку. И он вышел, оставив дверь приоткрытой, впуская в комнату звуки оживающего общежития — далёкие голоса, шаги, гудок машины за окном. Звуки настоящего, твёрдого, незыблемого мира.