Забвение

Время в UA текло по-особенному: плотное, насыщенное событиями, растягивающееся в бесконечных тренировках и сжимающееся в секунды реальных схваток. Но для Кацуки и Изуку последние месяцы обрели еще одно, новое измерение – внутреннее, частное, существующее в промежутках между учебой и битвами. Их мир, построенный на фундаменте молчаливого соглашения «ничего не говорить», оказался удивительно прочным и детализированным. Это был язык микро-жестов, понятных только двоим. Кацуки, влетая в комнату Изуку без стука под предлогом «тупого группового проекта», мог молча указать подбородком на пустующую розетку за столом. Изуку, не отрываясь от конспекта, протягивал ему зарядку – именно ту, от специфической модели телефона, которую использовал только Кацуки. Ни слова. Кацуки, рыча, ворчал что-то о «невыносимых идиотах» из своего отряда, растягивался на ковре, загораживая собой половину комнаты, а Изуку, закончив абзац, ставил рядом с его локтем чашку. Крепкий черный чай, три четверти, без сахара, с тонким ломтиком лимона, плавающим на поверхности, как золотая монета. Кацуки делал глоток, хмурился – «слишком кислятина» – но выпивал до дна. Или наоборот. Изуку, засидевшись над анализом последней стычки с преступниками, пропускал ужин. Через полчаса в его дверь врезался носок ботинка, и на пороге возникал Кацуки с двумя контейнерами. Он швырял один Изуку на колени – «На, жри, а то сдуешься и на учениях отстанешь» – и садился напротив, яростно уплетая свой. В контейнере Изуку всегда оказывалось что-то сытное, но не острое, часто с добавлением мелко порубленной зелени, которую Кацуки в своей порции тщательно выковыривал. Они ели в тишине, нарушаемой только звоном приборов и приглушенными из коридора криками Киришимы и Серо. Потом Кацуки забирал оба контейнера и исчезал так же резко, как и появился. Их совместные тренировки перестали быть просто спаррингами. Они стали диалогом. На пустом, изрытом полигоне Бета, под холодным светом прожекторов, их тела двигались в сложной, бессловесной симфонии. Кацуки больше не стремился просто снести Изуку с ног мощным взрывом. Он тестировал его, заходил сбоку, провоцировал на серии быстрых ударов, изучал, как тот использует «Прыжок» на малой дистанции. Изуку, в свою очередь, уже не реагировал на атаки Кацуки с панической поспешностью. Он читал его. По легчайшему наклону корпуса перед рывком, по тому, как чуть сильнее прижимался к земле носок ведущей ноги перед массированной атакой, по особому, хищному блеску в алых глазах, когда Кацуки задумывал что-то особенно коварное. Они выдыхались, пачкались в пыли, сидели, прислонившись спинами к холодной стене, и передавали друг другу бутылку с водой, не глядя. Потом, уже по дороге в общежитие, Кацуки мог бросить сквозь зубы: «На пятом заходе зря развернулся, оставил правый бок открытым. Идиот». И Изуку, вместо того чтобы оправдываться, кивал, мысленно прокручивая момент, и отвечал: «А ты в третьей серии, после финта влево, задержал взрыв на 0.2 секунды дольше привычного. Хотел поймать на контрудар?» Кацуки фыркал, уголок его рта дёргался вверх – почти улыбка. «Не прокатило, да? В следующий раз прокатит». Но в этих редких, выстраданных моментах покоя, когда не нужно было быть «Деку», символом надежды в становлении, или «Великим Взрыво-Убийственным Богом Динамитом», будущим номером один, из глубин всплывала тень. Тень того периода, когда один из них для другого был пустым местом. Она была холодной, бесформенной и цепкой. --- В тот вечер Кацуки пришел поздно. Совместные учения с «Большой тройкой» – Неджиро, Тамаки, Мирио и… ну, с самим Всемогущим – всегда выжимали из него все соки, физически и ментально. Он был мокрый после душа, наспех вытертый, в простых спортивных штанах и старой футболке с едва читаемой надписью. Влажные пряди пепельных волос липли ко лбу и вискам, от него исходил интенсивный жар, как от раскаленного камня, и привычный, въевшийся в кожу запах – чистого мыла, пота и той неуловимой, едкой сладости нитроглицерина, что всегда витала вокруг него, словно ореол. Без единого слова, даже не кивнув, он переступил порог комнаты Изуку, дошел до кровати и рухнул на нее лицом вниз, уткнувшись носом в подушку. Движение было лишено всякой агрессии, лишь предельная, животная усталость. Изуку сидел за своим аккуратным столом, погруженный в мир наушников и старого, потрепанного геройского журнала, куда он теперь вносил заметки не только о Всемогущем, но и о десятках других героев, включая… определенного взрывного парня. Он увидел периферийным зрением, как дверь открылась, как промелькнула знакомая фигура, как кровать скрипнула под внезапной тяжестью. Изуку не вздрогнул, не обернулся. Он лишь на секунду поднял взгляд от бумаги, встретился взглядом с затылком Кацуки, кивнул про себя и вернулся к записям. Так и должно быть. В комнате воцарился мир. Тишина была живой, наполненной: негромкий скрип ручки Изуку, ровное, постепенно углубляющееся дыхание Кацуки, далекие приглушенные голоса из коридора. Изуку время от времени бросал взгляды на кровать. Он видел, как сначала каждое мускульное волокно в спине Кацуки было напряжено, как струна. Потом, с каждым выдохом, это напряжение начало медленно, по крупицам, растворяться. Плечи опустились. Пальцы, впившиеся в простыню, разжались, и теперь лишь кончики их слегка касались ткани, как будто ища точку опоры во сне. Изуку наблюдал за этим преображением – от взведенной боевой пружины к чему-то беззащитному, человеческому – и в его груди разливалось странное, глубокое тепло. Это не было то щенячье обожание, с которым он когда-то преследовал Качана по пятам. Это было нечто более зрелое, более тихое. Признание. Признание равного себе по силе духа. Признание части самого себя, которая долгое время существовала вовне, а теперь наконец-то вернулась на свое место. И тогда, прямо в подушку, голосом, лишенным привычной хрипотцы, огня и брони, Кацуки произнес: —Когда ты забыл… это было в тысячу раз хуже, чем если бы ты меня возненавидел. Мир в комнате замер. Ручка в руке Изуку остановилось, оставив кляксу на полях. Звук был настолько тихим, а интонация настолько голой, что на секунду показалось, будто это проговорила сама тишина. Изуку медленно, очень медленно, снял наушники. Шум из них вырвался и растворился, а гулкая, плотная тишина сгустилась вокруг слов Кацуки, придав им невероятный вес. —Почему? — выдохнул Изуку, едва слышно, боясь спугнуть это хрупкое, невероятное откровение. Кацуки перевернулся на спину. Движение было резким, как всегда, но теперь, когда он лежал, глядя в потолок, с него словно слетела вся привычная маска. Его лицо, обычно собранное в вечную гримасу раздражения или яростной концентрации, было расслабленным. Черты казались моложе, почти беззащитными. Свет от настольной лампы Изуку мягко освещал резкую линию его скулы, тень от длинных ресниц падала на щеки. —Потому что я стал призраком, — сказал он, и слова вырывались наружу с трудом, будто ржавые гвозди. — Невидимым. Для самого… важного человека. Все, что я делал, всю свою жизнь… это было послание. Вызов. Доказательство. А ты… ты был тем, кто получал это послание с самого начала. Ты был тем, кому я это доказывал. Даже когда ненавидел, даже когда отталкивал… ты видел. А тогда… — он замолчал, глотнув воздух. — А тогда ты смотрел прямо сквозь меня. Твое внимание просто… обтекало, как вода вокруг камня. На месте Кацуки Бакуго была дыра. Меня стерли. И это… это было хуже, чем если бы ты смотрел на меня с отвращением. Отвращение — это хоть что-то. А это было… ничто. Я стал ничем для единственного человека, чье мнение… чье видение… — он не договорил, закусив губу. Слова повисли в комнате, тяжелые, горькие, наполненные давно подавляемой болью. Изуку отложил ручку. Он осторожно встал и подошел к кровати, сел на самый ее край, повернувшись к Кацуки боком. Он смотрел на его профиль, на напряженную челюсть, на то, как он сглотнул. —Ты был, — сказал Изуку твердо, без тени сомнения. Его голос был тихим, но в нем звучала та же сталь, что и в моменты принятия судьбоносных решений на поле боя. — Всегда. Качан, ты не понимаешь… Даже когда в моей голове не было твоего лица, твоего имени… мое тело, моя душа помнили тебя. Это было… как пытаться идти по знакомой дороге в полной темноте. Я не видел тебя, но чувствовал, куда должен повернуть, чтобы догнать. Каждый мой шаг, каждый удар, каждое решение «сделать больше, стать сильнее»… это была попытка достичь некую точку, которая всегда была впереди. Ты был… гравитацией. Невидимой, безымянной, но неумолимой силой, которая формировала всю мою траекторию. Без тебя она теряла смысл. Кацуки медленно повернул голову. Их взгляды встретились, и в эту секунду между ними пронеслась целая жизнь. Не хронология событий, а сгусток эмоций, впечатлений, боли и света. Песочница, где маленький Кацуки сиял, как солнце, а маленький Изуку смотрел на него, раскрыв рот. Дождь, грязь, отброшенная рука и слова, которые навсегда изменили их обоих. Крики «Деку!» на школьном дворе, полные презрения, которые странным образом всегда были обращены к нему, а не к кому-то другому. Испытания в UA: ярость Кацуки на боевом экзамене, его слом после поражения от Всемогущего, его титанические усилия, чтобы подняться. А потом – та пустота в глазах Изуку, леденящий ужас, смятение и бессильная ярость самого Кацуки, когда он понял, что стал невидимкой. И наконец – разгар битвы, дым, боль, и та самая рука, протянутая не слабым мальчиком сильному, а равным – равному. И вспышка. Память. Возвращение. Якорь, брошенный не в воду, а в саму ткань их совместного прошлого. — Больше не потеряешь, — прошептал Кацуки. И это не было просьбой, не было надеждой. Это был приговор. Ультиматум, высказанный вселенной, судьбе, любым силам, которые посмеют вмешаться. Закон, который он, Бакуго Кацуки, устанавливал здесь и сейчас. Его воля, обращенная в абсолют. Изуку не моргнул. Он держал его взгляд, и в его зеленых, вечно добрых глазах горел тот же неукротимый огонь, что и в алых глазах Кацуки. Только тише. Глубоко внутри. —Не потеряю, — ответил он. Два слова. Обещание героя. Клятва друга. Простая, непреложная правда. Расстояние между ними, и так измерявшееся сантиметрами, внезапно исчезло. Не было порывистого движения, неловкого кинематографического наклона. Они просто оказались ближе, как будто магнитное поле, всегда существовавшее между ними, наконец преодолело последний барьер. Их губы встретились. Это не был поцелуй из романтического фильма. Не было страсти, граничащей с отчаянием, не было огня, обещавшего сжечь дотла. Это было медленное, осторожное, почти нерешительное соприкосновение. Исследование новой, неизведанной, но при этом до боли родной территории. Губы Кацуки были суховаты, упрямы, привыкшие сжиматься в гневе или презрении. Губы Изуку – мягче, неувереннее, дрожащие от переполнявших его чувств. Это было не столкновение, а соединение. Не взрыв, а тихое замыкание цепи. Поцелуй не как начало чего-то нового, а как логическое, давно назревшее завершение чего-то очень старого. Возвращение в дом, который всегда был твоим, даже если ты долго блуждал. Когда они разошлись, дыхание спуталось, лбы соприкасались, и Изуку чувствовал на своей коже жар, исходящий от Кацуки. Тот приоткрыл глаза, и его взгляд, обычно такой острый и пронзительный, сейчас был слегка затуманенным, сосредоточенным только на Изуку. —Все равно ненавижу это слюнявое прозвище, — пробормотал Кацуки прямо ему в губы, и его горячее дыхание смешалось с дыханием Изуку. — Деку. До сих пор звучит как «бесполезный». Изуку фыркнул, и его грудь вздрогнула от беззвучного смеха. Он не отодвинулся. —Знаю. —Но… — Кацуки замолчал. Он закрыл глаза, будто собираясь с силами для решающего удара. Когда он снова их открыл, его взгляд был устремлен куда-то за плечо Изуку, на стену с постером Всемогущего. Изуку увидел, как по смуглой коже его шеи, чуть выше ворота футболки, медленно пополз редкий, но явный румянец. — Ты. Ты — исключение. Для постороннего уха — ничего, даже оскорбление. «Ты исключение из правила, что все вокруг — ничтожества». Но Изуку слышал не это. Он слышал крах целой философии. В черно-белом, строго иерархичном мире Бакуго Кацуки не существовало полутонов. Не было «почти», «возможно», «иногда». Были враги (слабые и достойные), союзники (временные, полезные), препятствия (которые нужно сокрушить) и он сам на недосягаемой вершине. И вот теперь, в этой выстроенной с детства, непоколебимой системе, появилась новая категория. Не рядовая, не второстепенная. Отдельная. Единственная в своем роде. Категория «Изуку». Со всеми вытекающими: со своим именем-оскорблением «Деку», которое стало почти нежностью, со своей чашкой чая, со своей стороной кровати, со своим правом видеть его уязвимым, со своим правом касаться его. Сердце Изуку сжалось с такой силой, что больно ударило под ребра, а в глазах потемнело от наплыва эмоций. Это было сильнее любого «люблю», громче любых клятв под звездами. Это была самая честная, самая кацуковская формула признания из всех возможных. Он был включен в святая святых – в личную вселенную Кацуки Бакуго. Как исключение. Как единственное и неповторимое. Он не смог сдержать улыбку. Широкую, сияющую, такую же беззастенчиво-радостную, как в детстве, ту самую, что всегда выводила Кацуки из себя. Но сейчас Кацуки не отводил взгляда. Он смотрел на эту улыбку, и в его глазах не было раздражения. Было что-то другое. Принятие. Признание. —Спасибо, Качан, — прошептал Изуку, и голос его дрогнул, предательски сдавшись под натиском счастья. Кацуки скривился, отвел взгляд, сделав вид, что его это бесит. Но его рука, лежавшая между ними на одеяле, с настойчивостью, лишенной всякой нежности, двинулась и накрыла руку Изуку. Не взяла за ладонь, не сцепила пальцы. Просто легла сверху, как печать. Тяжелая, теплая, шероховатая от бесчисленных микроскопических взрывов, приучивших кожу к постоянному обновлению. Этот грубый, простой жест говорил ровно то же, что и слова: «Ты мой. Под моей защитой. В моей зоне». — Не за что, придурок, — проворчал Кацуки, но его пальцы, лежащие на костяшках Изуку, слегка, почти неощутимо, сжались. --- Луна поднялась высоко, отбрасывая холодный серебристый прямоугольник на пол комнаты. Они лежали рядом в темноте, не касаясь друг друга, но близость их тел была ощутима, как ток в воздухе перед грозой. Потом Кацуки, не говоря ни слова, резко перевернулся на бок, повернувшись к Изуку спиной. В их немом языке это значило яснее ясного: пространство между лопатками и краем кровати свободно. Можно ближе. Изуку придвинулся. Он лег не вплотную, а так, чтобы его лоб едва касался ткани футболки на спине Кацуки. Он чувствовал под ней напряжение мощных мышц, расслабленных, но всегда готовых к действию, слышал глубокое, ровное дыхание. Запах мыла, гари и просто Кацуки, убаюкивающе знакомый. — Качан? — тихо позвал Изуку в темноту. —М-м? — ответил сонный, невнятный звук. —Я… я безмерно рад, что память вернулась. Но знаешь… — Изуку закрыл глаза, прижимаясь лбом к его спине чуть сильнее. — Даже если бы она не вернулась… я уверен, я все равно нашел бы тебя снова. Ты… ты как маяк. Даже в самом густом тумане, даже с завязанными глазами… что-то во мне всегда бы тянулось к этому свету. К этой… яркой жизни. Кацуки ничего не ответил. Но через мгновение его рука, свисавшая с кровати, поднялась. Она на мгновение замерла в воздухе, будто выбирая траекторию, а потом опустилась на голову Изуку. Не погладила, не приласкала. Она грубо, почти сердито, потрепала его непослушные зеленые кудри, с силой, от которой голова Изуку чуть качнулась. Жест был резким, лишенным всякой сентиментальности, но в самой этой неловкости, в этой преодоленной дистанции, в самом факте того, что Кацуки прикоснулся так, по своей воле, без причины и вызова, было столько невысказанной нежности, что у Изуку предательски запершило в носу, а глаза наполнились влагой. Он зажмурился, чтобы удержать слезы, и прижался лбом к широкой спине перед ним, как к скале, дающей приют в бурю. Они все еще «ничего не говорили». Не было громких слов, официальных статусов, объявлений друзьям. Не было ярлыков, которые можно наклеить. Но в этой темноте, под грубым, но бережным прикосновением руки, в священном статусе «исключения», жила вся правда, все доверие и вся взаимопринадлежность, какие только могут быть между двумя людьми. Они были двумя половинками разбитой когда-то в детстве чаши, годами носившими острые края, а теперь нашедшими друг друга и сложившимися в нечто целое, прочное и невероятно ценное. Они нашли свою точку равновесия. Тихую, никому не понятную, кроме них самих. А за окном уже бледнел восток. Скоро прозвучит будильник, начнется новый день – с ранней пробежкой, лекциями Айдзавы, спаррингами, бесконечной работой над собой. Мир героев и злодеев не стоял на месте. Но теперь, что бы ни случилось, у них обоих был тыл. Было место, куда можно вернуться, чтобы молча получить свою чашку чая или грубое потрепывание по голове. Был человек, который был исключением из всех правил. И этого, они знали, было более чем достаточно.