Забвение

Прошёл месяц. Руины на территории Юэй залатали. Шрамы на зданиях остались, но их уже не прятали — они стали частью истории, суровым напоминанием. Жизнь в школе героев вошла в новое, более напряжённое, но устойчивое русло. Тренировки стали жёстче, теория — глубже, требования — выше. Мир за стенами не прощал слабости, и Юэй готовила своих бойцов соответствовать ему. Изуку и Бакуго стали… легендой. Но не той, громкой, что гремит на турнирах. Тихой, рабочей легендой внутри стен. Их дуэт больше не был просто эффективным. Он стал чем-то вроде эталона — не для подражания (потому что повторить их химию было невозможно), а для понимания. Понимания того, как могут работать вместе две абсолютные противоположности, если между ними есть что-то большее, чем тактика. Они не были неразлучны. У них были свои друзья, свои интересы, свои часы одиночных тренировок. Но когда они оказывались в одной комнате, в одной команде, в одном пространстве — воздух вокруг них менялся. Не было больше неловких взглядов в пол или демонстративного игнорирования. Теперь между ними существовало молчаливое соглашение — тяжёлое, выстраданное, но прочное. На совместных заданиях они по-прежнему были машиной. Но теперь у этой машины появилось… чувство. Не сантименты, а глубокое, интуитивное понимание состояния друг друга. Изуку мог одним взглядом определить, когда Бакуго на грани перегрева, и словесно или жестом скорректировать план, чтобы дать ему передышку. Бакуго, в свою очередь, чувствовал, когда Изуку начинал уходить в опасную спираль гипер-анализа, и грубым, но точным замечанием («Хватит думать, действуй!») возвращал его в реальность. Их споры на тактике не исчезли. Они стали другими. Раньше это были битвы эго. Теперь — столкновения разных, но равноправных точек зрения. Бакуго предлагал прямой, силовой подход. Изуку — сложный, многоходовый. Они спорили, иногда даже повышали голос, но не с целью унизить, а чтобы найти лучшее решение. И в конце обычно находили третий путь — гибридный, неожиданный, на который не способен был бы ни один из них в одиночку. Быт. Они не ходили на свидания. Не держались за руки на людях (сама мысль заставляла Бакуго корчиться, а Изуку — краснеть до кончиков ушей). У них не было романтических ужинов при свечах. У них было другое. Например, немое соглашение о кофе. Бакуго, возвращаясь с утренней пробежки, мог зайти в столовую и взять два стаканчика — один чёрный, горький, для себя, другой — с тройной порцией сливок и сахара, для Изуку. Он ставил его на стол перед задумавшимся над учебником Изуку, не говоря ни слова, и шёл дальше. Изуку, оторвавшись от книги, находил стаканчик, и углы его губ непроизвольно поднимались. Или тренировки поздно вечером, когда зал пустел. Они не договаривались. Просто приходили в одно время. Начинали заниматься на противоположных концах. Потом, через полчаса, неизбежно оказывались рядом, отрабатывая какой-нибудь совместный приём. Без слов. Просто потому что их тела помнили, что лучше всего они работают вместе. Или моменты после особенно тяжёлых дней, когда класс расходился, и они оставались в пустом кабинете, собирая вещи. Молчаливое, уставшее присутствие друг друга было достаточно, чтобы снять часть груза. Иногда Бакуго бросал через комнату: «Иди спать, Деку, ты выглядишь как зомби». Иногда Изуку, проходя мимо, осторожно касался его плеча, проверяя свежий ожог или синяк: «Тебе бы к исцеляющей девочке сходить». Это были нежности в их языке. Грубые, скупые, но понятные только им. Одноклассники давно перестали задавать вопросы. Они наблюдали. И то, что они видели, заставляло их по-новому смотреть на отношения в целом. — Это же не романтика из журналов, — как-то заметила Джиро, наблюдая, как Бакуго отчитывает Изуку за слишком рискованный манёвр, а тот стоит, слушает, и в его глазах нет обиды, только сосредоточенность на ошибке. —Это что-то глубже, — согласился Тодороки. — Они построили свою вселенную. Со своими законами. И главный закон там — быть настолько сильными, чтобы прикрыть слабости другого. Киришима однажды рискнул спросить у Бакуго напрямую, уже без намёков: —Бро, ну как оно? Вы... определились? Бакуго,вместо того чтобы взорваться, лишь хмыкнул и отвёл взгляд. —Мы... в процессе. Иди своей дорогой, дерьмоволосый. Изуку на аналогичный вопрос Очако ответил мягче, но так же уклончиво: —Мы... на карте нашего прошлого больше нет белых пятен. Теперь мы чертим новую карту. И не торопимся. Потому что хотим, чтобы на ней не было ошибок. Учителя видели больше. Айдзава, просматривая отчёты об их успеваемости и результатах совместных миссий, иногда качал головой — не от недовольства, а от странного, редкого для него чувства… удовлетворения? Они превратились из проблемного дуэта, который то взрывался, то замирал, в один из самых стабильных активов класса. Их оценки по командной работе были почти идеальными. Всемогущий, встретив их как-то в коридоре, остановил их широкой улыбкой. —Держите курс, молодые люди, — сказал он, и в его глазах светилось что-то, что понимали только они трое — знание о том, через какие испытания прошла связь, которую он когда-то косвенно благословил, передав свою силу. — Вы показали, что даже самая сложная карта может быть пройдена, если идти по ней вместе. Они сами не давали названия тому, что между ними. Слова «друзья» было мало. «Партнёры» — слишком сухо. «Больше, чем друзья» — вызывало панику у одного и смущение у другого. Они просто были Кацуки и Изуку. Единое целое, состоящее из двух половин, которые когда-то были разбиты вдребезги и теперь, склеенные заново, всё ещё носили на себе швы, но эти швы были их самой прочной частью. Однажды поздним вечером они снова оказались на крыше. Не в драме, не в ссоре. Просто оба пришли подышать одним и тем же холодным, звёздным воздухом. Стояли у парапета, молча, в метре друг от друга. — Завтра та самая миссия с инспекцией на севере, — сказал Бакуго, глядя на огни города. — Говорят, холодно и слякотно. —Я подготовил термостелки и разогревающую мазь для твоих рук, — ответил Изуку, не глядя на него. — Положил тебе в верхний карман рюкзака. Бакуго не поблагодарил. Просто кивнул. —А ты свой дурацкий астматический ингалятор не забудь. —Не забуду. Помолчали. Звёзды казались очень близкими. —Спасибо, — вдруг тихо сказал Изуку. Просто так. —За что? — Бакуго нахмурился, но в его голосе не было вызова. —За то, что остался на карте. После того как я всё вспомнил. Бакуго фыркнул. Потом, после паузы, пробормотал: —Дурак. Ты и есть моя карта. Без тебя я бы, наверное, ещё на той старой, детской, так и остался, помеченный как «король песочницы». Скучно было бы. Это было самое близкое к взаимному признанию, на что они были способны сейчас. И им этого хватало. Они не знали, что будет дальше. Не знали, как их история будет выглядеть через год, через пять, через десять лет. Геройский путь был непредсказуемым и опасным. Но они знали одно с абсолютной, несокрушимой уверенностью: куда бы этот путь ни вёл, они пройдут его вместе. Не потому что должны. Не потому что связаны прошлым или долгом. А потому что выбрали это. Выбрали друг друга. Со всеми взрывами, трещинами, шрамами и этой тихой, невероятной силой, которая рождалась в пространстве между ними — силой, которой не было ни у одного по отдельности, и которая, возможно, однажды спасёт не только их самих, но и кого-то ещё. Изуку украдкой взглянул на профиль Бакуго, освещённый лунным светом. Тот почувствовал взгляд и повернул голову. Их глаза встретились. Никаких улыбок. Никаких слов. Просто взгляд — прямой, открытый, без страха и без масок. В нём было всё: воспоминание о боли, признание сложности, благодарность за присутствие и тихое, непоколебимое обещание: Я здесь. И никуда не денусь. Бакуго первым отвернулся, сделав вид, что снова уставился на город. Но уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, почти неузнаваемой гримасе, которую знающий человек мог бы счесть за подобие улыбки. — Ладно, хватит тут киснуть. Завтра рано вставать. Иди спать. —Ты тоже. Они разошлись в разные стороны, к разным выходам, в свои комнаты. Но чувство связи, тяжёлое и тёплое, как хороший плащ, осталось с ними, уходя в ночь. Они больше не были потерянными мальчишками в лабиринтах своей боли. Они были героями. И они были дома. Потому что дом — это не место. Это человек, рядом с которым тебе не нужно быть кем-то другим.